Терпение закончилось, отец...

- Ничтожество! Удар. - Сколько можно ездить мне по ушам этой хуйней, а?! Удар. Густав прикрыл лицо ладонью и тяжело вздохнул. В последнее время его сын начал играть фальшиво, путая аккорды и тональности, что казалось подозрительным, так как он учил всем азам ребенка еще с самого раннего детства, это при том, что у него был феноменальный музыкальный слух. Комната Себастьяна была проверена несколько раз в его отсутствие, но ничего подозрительного обнаружить не удалось. Однако, почему же мальчик вдруг стал таким? Жуткая улыбка и темные круги под глазами не сходили с его лица, став перманентной эмоцией, на боль он никак не реагировал, все также улыбаясь, смотря своими большими глазами прямо в душу. - Что-то с тобой не так. Удар. - Но что? Удар. Снова тяжелый выдох. Густав опустил руки и крепко сжал линейку в руке, да так, что аж мышцы заболели. - Быстро марш к себе в комнату... - прошипел отец, наблюдая, как улыбающееся чадо повинуется и шагает к выходу. *** Третье июня. Несмотря на то, что каникулы уже давно начались, отец не прекращает заниматься со мной музыкой. Мое запястье сегодня пострадало еще больше, чем обычно. Ударов, конечно, было меньше, но они были такими сильными, что мне хотелось закричать и спрятаться, убрать руку, но я делал вид, что все хорошо. Кажется, мой план работает и отец начинает меня побаиваться. Сегодня мы с Чесом прогуляли занятия и решили пойти к нему домой, чтобы немного потренироваться перед сегодняшним концертом. Он думает, что все пройдет замечательно. А я не думаю. Я знаю. - Блин, чувак! Это было... Ахуенно! - активно жестикулируя, Чес идет по улице и рассказывает о своих впечатлениях. Глэм шел рядом и радовался тому, что хотя бы у Чеса все в жизни хорошо. Он действительно счастливый человек, всегда живет так, как хочет, ему никто не указ: по-настоящему свободный человек. Себастьян тоже начинает радоваться тому, что он сейчас имеет: друзья, любимая музыка, деньги, которых ему никогда даже в руках подержать не давали, шумным залам, концертам - всему, чего у него не было раньше. Это в корень изменило его восприятие мира и его самого. - А тебе понравилось? - вдруг спросил Чес и замолк. Всю болтовню Глэм пропускал мимо ушей, но эта фраза вернула его в эту реальность, так как он немного задумался. - Да, очень. - как всегда, сдержанно, сказал он. - И всё? Это все, что ты смог сказать о нашем первом выступлении на большой сцене? Чувак... - и началась нотация о чем-то, то Себастьян не слушал, лишь делал вид, что слушает. У него в груди появилось какое-то тревожное чувство. Он не знает, откуда оно, что будет и что с этим делать, но он старается и дальше улыбаться, независимо от того, что него на душе. *** 10 мая. Вчера мы с Чесом выступали на огромной сцене, собрали кучу зрителей.... Я поздно вернулся домой, можно даже сказать, утром, и вообще не спал. Мой отец снова избил меня линейкой из-за того, что я был слишком сонным и не мог ничего нормально сыграть. Я не могу даже двигать рукой после его побоев, из-за чего я снова и снова получаю куском дерева по запястью, что усугубляет мое положение. Я не знаю, что мне делать. Похоже, ему нравится смотреть на мои мучения, поскольку, когда я начинаю плакать или убирать руку, вскрикивать от особо сильных ударов, он улыбается или смеется надо мной, увеличивая силу еще больше, отчего я даже пару раз упал в обморок… 16 мая. Меня избили уже не линейкой, и не по руке, потому что я фальшивил из-за больной руки на гамме «ре-мажор», отец отвесил мне такую пощечину, что я отлетел вбок и упал виском об угол фортепиано, чудом не потеряв сознание. Отец подошел ко мне и принялся душить, приговаривая, какое же я ничтожество, а отпустил лишь тогда, когда увидел мое красное, уже синевшее от отлива крови лицо с закатывающимися глазами и хрипящее от недостатка кислорода. Я его ненавижу. После этого случая у меня пару дней болело горло, на нем были синяки, которые я, при выходе из дома, закрывал чокером. Помимо этого на теле была куча синяков и огромных гематом, потому я не мог нормально лежать, сидеть и даже ходить, так как на мою ногу с силой наступили, чтобы я никуда не сбежал во время избиения. Он аргументировал этот случай тем, что я не имею права играть фальшиво, потому что в его семье все были невероятно известными и гениальными личностями, и я должен им соответствовать. Я согласен. Я не имею права подвести ни себя, ни его. 29 мая. Я больше не могу спать. Мне начинает казаться, что если я закрою глаза, ко мне придет отец и прикажет сыграть какую-нибудь гамму, а если я не сыграю – убьет. Я постоянно сижу и смотрю на дверь, не отрывая взгляд от нее, вслушиваясь в тишину, надеясь не услышать чужие шаги. Я чувствую, как силы покидают меня день за днем, что я уже не могу ни бодрствовать, ни спать, я не могу впихнуть в себя кусочек чего-нибудь, все лезет обратно. Нервы на пределе. Если кто-то рядом со мной захочет поправить прическу и потянется к своим волосам, я подумаю, что меня хотят ударить и шугнусь от человека, потому мне приходится избегать всех, даже Чеса, который пытается выяснить причину появления у меня выпирающих костей, которые он увидел в раздевалке перед физкультурой, черных кругов под глазами, покрасневших белков в глазницах, испуганного взгляда и вечной усталости. Когда я вижу, что он подходит ко мне, чтобы поговорить, я пытаюсь любым способом уйти от разговора, так как не хочу, чтобы он узнал, что у меня происходит. Многие засматриваются на мои бинты на запястьях и спрашивают, что под ними, режусь ли я, но я отвечаю, что все нормально и это всего лишь ожоги, которые я прячу, чтобы не раздражать раны, но мне кажется, они всё равно меня не слушают и пускают слухи по всей школе, что я скоро вскроюсь где-то в уборной. 3 июня. Я упал в обморок прямо на лекции. Сзади меня сидел Чес и подумал, что я сплю, после чего пытался меня разбудить, а когда у него не получилось – сообщил преподавателю и меня приводили в чувства. До сих пор у меня болит все тело, так как меня избили за то, что я опозорил честь нашей семьи, что меня теперь таскают по психологам, заметив шрамы от побоев на запястьях из-за линейки и кучу синяков по всему телу. Я так больше не могу. Катись все к черту. 5 июня. Скоро все закончится. Я уже приготовил все необходимое. Скоро мой план придет в исполнение. Осталось только подождать, когда я и отец останемся в доме одни. 6 июня. Входная дверь закрылась за Лидией – последней, кто вышел из дома. Остался только я и отец. Пришло время действовать. Себастьян захлопнул свой дневник, сделал глубокий вдох, настраиваясь на то, что будет происходить дальше, спрятал книжонку под половицу. Он полностью продумал все, что будет происходить дальше – осталось сделать последнее. Он достал из своего тайника шприц с очень сильным снотворным. Стоит употребить всего несколько миллилитров и человек заснет уже через несколько минут. Парень широко улыбнулся, почти по-маньячески, и пошел на кухню, куда через несколько минут придет Густав, чтобы почитать газету и испить королевский чай. Напиток уже был на столе, только приготовленный, но отца нигде не было. Воспользовавшись моментом, он быстро выдавил содержимое шприца в чашку и скрылся на террасе, незаметно поглядывая через стеклянную дверь на стол, проверяя, пришел ли Отец. Густав пришел через несколько мгновений, как только мальчишке удалось скрыться с места преступления. Себастьян все также улыбался, ожидая действия лекарства, которое мужчина уже употребил вместе с несколькими глотками чая. Уже через пару минут Густав почувствовал, как его клонит в сон, хотя некоторое время он был полон сил. Еще через несколько минут он уже спал крепким сном. Очнулся мужчина уже привязанным к кровати. Напротив стоял его сын, облаченный в одни джинсы, немного отросшие волосы были завязаны в хвост, чтобы не мешаться. Он стоял в максимально расслабленной позе, положив руку себе на пояс, а во второй руке красовалась деревянная бита, которую он закинул на плечо. Выражение его лица холодило душу мужчины, так как эта улыбка, эти глаза… Это выражение было безумным, маньяческим. - Доброе утро, отец. – на улыбке сказал парень и усмехнулся. И только сейчас мужчина полностью проснулся и понял, что его рот был чем-то заткнут, а сверху был наклеен серый скотч. Он широко раскрыл глаза, попытался пошевелить руками, ногами, но все напрасно – они были крепко-накрепко привязаны к основаниям кровати, так что ничего не получилось. - Я специально оставил твои глаза открытыми, так как я хочу, чтобы ты видел все, что будет происходить. По коже Густава пробежали мурашки. Он лежал полностью раздетым, даже без нижнего белья, поэтому теперь он еще больше запаниковал, начиная дергаться и пытаться освободиться, но все попытки были тщетными. - Теперь я над тобой посмеюсь, отец. Недобрая искра сверкнула в глазах парня, а мужчина надеялся, что хотя бы останется жив. - Ну что, приступим? – сказал парень и широко улыбнулся, занося биту над телом отца, присматриваясь, куда будет лучше ударить. Он выбрал колено. Через пару секунд воздух наполнился громким смехом, мычанием и воем, а пальцы на ногах мужчины были растопырены и снова сжаты вместе. Похоже, перелом. За ним последовало и второе колено, а на лбу мужчины выступил холодный пот. - Что, нравится? Следующими были лодыжки. Здесь был слышен четкий хруст конечности, а после и дикий вой жертвы. В руках парня сверкнул нож. Отец забился в панике, но что он может сделать, если он связан по рукам и ногам, не в силах ничего сделать. Первый порез прошел вдоль нижней части живота мужчины, делая круг вокруг паха, а затем он стал приближать нож со стороны ануса вверх, к мошонке. За ножом тянулась тонкая полоса из выступающей алой крови. Достигнув цели, нож начал разрезать мошонку посередине, между двух яиц, затем парень, надев перчатки, стал разрезать его член пополам. Мужчина уже не знал, куда деться от дикой боли, которая не давала даже спокойно вздохнуть. Он уже сорвал связки, не мог так громко кричать, поэтому стал молиться про себя. Член уже разделен на две части, но парню стало этого мало, после чего он сделал перекрестный разрез, проведя нож вниз и разрезая пенис уже на четыре части. Крови было море. Она хлестала из расчлененной части тела, стекая на белоснежную постель. Смотря на это, парень наслаждался. Он был наконец-то счастлив. Счастлив тем, что причиняет боль обидчику, который довел его до такого состояния. На этом все не закончилось. Нож уткнулся в ямочку ключицы и был с силой вжат внутрь, а затем от этой кровавой точки тянулась полоса до паха, заставляя кровь стекать по бокам, а мужчина все мычал от невыносимой боли. Он уже чувствовал слабость, но пока еще слабую, несмотря на такую потерю крови. Следом парень задумался, приложив кончик ножа к своим губам, что ещё можно сделать с этим телом, и придумал. Нож коснулся кожи на груди вокруг сосков. Нож лег горизонтально и вдавился в плоть и срезал первый участок кожи с соском. Второго мужчина также лишился. Здесь Густав уже потерял сознание, но Себастьян видел, что тот еще жив, значит еще не пора останавливаться. На этот случай у него был нашатырь, который парень поднес к его носу и привел в чувство мужчину. - Ну что ты, еще не время отключаться. Парень улыбнулся и взял иголку, которая была в игольнице, что располагалась на диване. Он ее положил туда заранее. И вот иголка уже в его руках. В ней находилась черная длинная нитка. Парень расставил ноги отца, на что тот отчаянно замычал. Иголка безжалостно впилась в кожу вокруг колечка мышц, а затем проткнула его насквозь и вышла из участка кожи напротив, а затем была протянута нитка. И так снова и снова, пока анус не был зашит полностью. Затем, больше для причинения боли, чем для обеззараживания, сверху парень прямо из бутылки полил пах и анус водкой, вылив половину. Мужчина выпучил глаза и дико замычал. Уже все его тело было в холодном поту, который стекал и причинял все больше боли из-за содержания соли. Затем парень залез на отца. Себастьян делал все так быстро, что отец еле успевал следить за всем, но вскоре эту возможность у него отобрали. Маленький складной ножик проткнул глаз Густава насквозь, а затем провернут на триста шестьдесят градусов вокруг себя. Так же случилось и со вторым. Кровь заполонила все лицо, отец захлебывался в ней, а Себастьян улыбался. Широко улыбался. Он взял остатки водки и вылил их в пустые глазные отверстия. Мужчина не знал, куда себя деть от такой дикой боли, поэтому с силой сжимал пальцы на руках. Заметив, что пальцы двигаются, Себастьян засмеялся и снова взял биту в руки и поудобнее расположил руки отца, после чего были сломаны запястья и локти Густава. Затем парень снова оказался над отцом, но уже безо всякого оружия. Он без колебаний взял в свои руки шею мужчины. - Ре мажор. Он сжал его шею, после чего вскоре почувствовал, как тело под ним постепенно успокаивается. Почувствовав, что пульс уже почти полностью остановился, парень разжал руки. Посиневшее и опухшее лицо начало приходить в норму. Густав постепенно начинал дышать все глубже и дергаясь во время сокращений мышц от кашля, чем он делал себе только хуже. Все, что Себастьян изуродовал, начинало болеть при малейшей попытке двинуться. - Нравится, отец? – улыбаясь, сказал парень, а потом еще раз повторил сие действие. Мужчина умолял бога, чтобы парень одумался или он сам уже просто умер. Однако, всего этого еще недостаточно. Себастьян сделал глубокий прорез под грудью мужчины от места, где был первый сосок, до второго, и сделал от его концов вертикальные черты вниз на десяток сантиметров. После он, потому как не снял перчатки, запустил пальцы под края раны примерно там, где заканчивалась линия, и резко дернул вниз, сдирая с него кожу живьем. Хоть парень и выглядел слишком хрупким, чтобы сделать такое, но сил у него было хоть отбавляй. Люди видят его как доброго, веселого мальчика, а он пытался скрыть эту свою черту личности: жестокую, равнодушную к чужой боли и жаждущую увидеть то, как она изменит человека, когда его будут резать живьем. Парень улыбнулся еще шире, когда увидел внутренние органы отца. Он взял нож и с размаха вонзил его в печень, желудок, порезал на несколько частей кишечник, а затем положил острие горизонтально и имитировал быструю нарезку овощей, кромсая его органы. Он понимает, что отец уже ушел в мир иной, так как он больше не дышит, кровь постепенно перестает вытекать. Но это его не останавливает. Он вырезает сердце и крутит его в своих руках, разглядывая жилки, вены, наслаждаясь видом крови и понимая, что его страданиям пришел конец. Сердце отца для него – трофей. И он не хочет останавливаться на этом. В его руки возвращается нож: голову Себастьяна посетила гениальная мысль. Он отвязал бездыханное тело от кровати и перевернул на спину. Его не заботило то, что все вокруг, он сам, постель, стены, пол - все в крови. Он вонзил нож туда, где должен быть позвоночник, и аккуратно распорол кожу вдоль него до самых тазовых костей. Парень засунул руки внутрь тела и вынул позвоночник, любуясь им. Его ни капли не смущало то, что его руки запачканы в крови отца по самые локти в самом прямом смысле этого слова. Он повесил его на шею, а затем встал и подошел к зеркалу. Он оглядел себя с ног до головы. Ему нравился вид крови того, кто хотел сделать из него жертву, но поменялся с ней местами. Он посмотрел на труп и тихо сказал: - Меня зовут Глэм. *** - Чувак... - сказал Чес и с подозрением оглядел новый аксессуар. - что это?.. Откуда это?.. - На барахолке купил. Шарф в виде позвоночника! Как тебе? - радостно спросил Глэм, держа "шарф" за концы, пока основная его часть висит на его шее, показывая его брюнету. - Симпатично...