Дневник Крэйга Такера.

                               Меня зовут Крэйг Такер. Я простой школьник, учащийся в девятом классе школы Южного Парка, штат Колорадо, могу даже страну назвать — США. В детстве со мной случалось много дерьма. Даже слишком много. Какие-то четыре пацана из моего класса постоянно встревали в неприятности, а я мог оказаться с ними в этот момент. Это раздражало. Особенно бесил случай, когда они заставили отдать им сто баксов, что мне подарили на день рождения, потом переодеться в народных музыкантов и блять мы стояли, как идиоты, и пели перуанские песни. Потом нас забрал в Перу. Но ладно, хватит рассказов, можно было остановиться на том, что эта четверка очень раздражает. Кайл Брофловски, Эрик Картман, Стэн Марш и… Я забываю имя последнего идиота. Он, на самом деле, самый адекватный там, и немного напоминает терпилу, которого остальные просто используют. Ещё он мало говорит, а если и открывает рот — ничего не слышно под капюшоном. У него была бедная семья и я помню, что от него часто воняло потом и сигаретами. Противный внешне, в общем. Но сейчас я с трудом вспоминаю даже его имя, не то что характер или повадки, ведь он куда-то пропал в конце четвёртого класса.       Когда меня перевели в пятый класс, какие-то школьницы начали пытаться свести меня с одноклассником — Твик Твик. Даже его тупое имя может дать понять, насколько этот чел странный и дёрганный. Тем не менее, я с ним общался, дружил, а потом и решил встречаться. Не по-настоящему разумеется, нас обоих просто вынудили эти тупые слухи в школе, родители и друзья. Клайд, кажется, был даже слишком рад тому, что мы вместе — отвёл меня в Тако Белл и поздравлял со «становлением самим собой.» Наверное в то время все вокруг искренне считали нас геями. Мы, параллельно, начали ненавидеть друг друга. Столь же искренне, сколько и люди хотели, чтоб мы сосались. На виду у всех мы брались за руки, обнимались, поддерживали, целовали в губы, а вечером в переписке начинали писать друг другу оскорбления и то, как это заебало. Потом мы потрахались. Это было странно и даже неожиданно, но мы сделали это. Сидели, играли в какую-то игру, как будто не ненавидели друг друга, а потом как в бреду начали обжиматься и ластиться. Тогда я узнал, что целоваться можно не только в губы, но и глубже. Тогда я узнал, что если укусить человека и оттянуть кожу — получится красный, яркий след. Тогда я узнал, что мальчики могут стонать. И я стонал тихо, сдержанно, а руки Твика царапали мои ноги до такой степени, что мне потом приходилось прятать синяки под штанами. Это было стыдно и горячо. По сей день вспоминаю об этом со смущением и отвращением. На следующий день мы не сдержались и заявили всем, что расстаёмся. Было больно смотреть на их лица, но мне казалось собственное спокойствие важнее, чем чьи-то там влажные фантазии.       В седьмом классе меня начали пиздить за внешность. Мало того, что реально как латентный выгляжу, так ещё весь в прыщах, которые давил пока задумывался и просто не контролировал руки, и кривозубый, и шапка у меня дебильная. Комментарий про шапку меня реально задел и потому я вписал тому челу в ебало. Моя рука болела. Но после болело всё тело, ведь мы подрались. Мне выбили пару зубов, вырвали клочки волос и сломали нос. Я разбил этому еблану подбородок и несколько раз пнул по яйцам. В итоге нас двоих отстранили от занятий. Те две недели я просиживал дома за уроками и, честно, намного больше хотел бы провести то время в классной комнате с теми тремя идиотами, в тех дурацких шапочках и ушанке. Отчетливо слышал, как родители хотели меня отругать, но в то же время похвалить, ведь не зассал и дал сдачи. В конечном итоге мне вообще ничего не сказали. Зато Триша с особой любовью и ядом приставала каждый вечер, пыталась взять в руки моего горячо и искренне любимого Страйпи и в целом меня всячески выбесить. Мне было достаточно брать её за те тупые хвостики на этой детской, бестолковой голове и выводить из комнаты, захлопывая дверь.        Через месяц мне сказали, что копят мне на брекеты. Эта новость была отвратительной, но повлиять ни на что не мог.             Весь восьмой класс я проходил с брекетами и головной болью. Я не мог есть. Я не мог спать. Зато меня не трогали за кривые зубы, ведь теперь шутили насчёт железок в моём рту. Постепенно началась бессонница. Это не столько связано с зубами, сколько с тем, что Гаррисон решил нас нормально готовить к экзаменам. Все эти годы ему было плевать на нас, наше образование и прочее. А тут он резко соизволил взяться за наши дурные головы. Даже не так, он просто стал строже, не пускал в туалет на уроках, стал чаще говорить о том, какие мы необразованные и что мы нихуя не сдадим. Стало невыносимо сидеть на его уроках. Раньше можно было тупо просиживать штаны или болтать о всякой херне с пацанами. Наверное я начинаю снова скучать по третьему классу. Так началось лето. Я не мог ни бодрствовать, ни спать. Я просто ходил, иногда что-то долго разжёвывал во рту, думал. Думал. Много думал и мало делал. Настолько мало, что ребята из моей банды перестали меня звать куда-либо. Либо звали раз в неделю, обычно это был Клайд, и я отказывался, ибо на меня снова нагрянула головная боль. Это бесило. Это раздражало. Это разочаровывало меня до глубины души. В один день умер Страйпи. Я был подавленнее обычного, не мог жевать даже самую мягкую еду или успокоить себя чтением рассказов о космосе. Я прекрасно знал, что этот Страйпи умрёт в один момент, но я просто не был готов к этому в тот момент. Я не мог найти себе место в этом мире. Триша продолжала меня доставать, а родители заняты с самими собой.       Я перестал жить дома. Мне стало легче от прогулки по городу, а после и за городом. Я никогда не трогал руками деревья, что росли за городом в этом вонючем лесу, и не смотрел на трупы крыс. Ещё я никогда в жизни не ходил пешком по трассе, что вела в другой город нашего штата. Я мог гулять так сутками, пока не чувствовал вибрацию в кармане телефона, видел, что звонят родители и уже слышал в ушах это холодное «ты где шляешься?» Эти прогулки лечили меня. Я разговаривал сам с собой, выговаривался отражению в озере и кричал в асфальтированную дорогу, по которой почти никогда не ездили машины. Мог спокойно лечь на дорогу и просто лежать, и лежать, и так пока не слышал приближающиеся колеса. Тогда я просто вставал, отходил, давал машине проехать и ложился обратно. Это было моей терапией. Когда я приходил домой — за окном уже было темно. Триша могла уже спать, а моя одежда была настолько грязна от таких лежаний на дороге, что не мог это отстирать салфетками. Маму это расстраивало, папу злило, а меня радовало. Я наблюдал, как клетка в моей комнате пылится из-за отсутствия морской свинки в ней. Я наблюдал, как мои зубные щетки становятся грязнее. Также я смог заметить, насколько быстро на моей голове скапливается жир, и тут уже даже шапка не могла спасти. Я смог заснуть только после того, как безостановочно ходил по трассе около пятидесяти двух часов, с перерывом на посидеть дома в размере семи часов. Спал как младенец, может даже крепче. А когда проснулся, то смог принять душ и выпить таблетку от головы. Не помогло, разумеется, но я попытался заверить себя, что головная боль правда начала отступать.       Оранжевый пуховик. Вот, что я нашел на том озере. Он был весь в мху и плесени, из карманов виднелись фотографии голых женщин, что разъели мелкие личинки. Это было противно разглядывать, но, почему-то, не мог отвести взгляд от тех белых точечек, что закрывали женскую вагину на 1/3 фото. Этот оранжевый пуховик был с мехом на капюшоне, и этот мех был самым дешёвым из всех, что я видел. Одежда эта, если кому-то из читателей интересно, была на берегу и половина ещё оставалась в воде. Она воняла чем-то очень противным. Я взял эту противную вещь в руки и обмотал вокруг ветки ближайшего дерева. Она начала развеваться как флаг, как плохое знамение. Шел домой я с чувством пустоты в груди. На следующее утро я ушел гулять в лес — не хотел встречаться взглядом с тем оранжевым пуховиком. Мне казалось, что я видел его на ком-то. Ком-то, кого я знал, но точно забыл. Ко мне вернулась бессонница.             Его зовут Кеннет Маккормик. Мальчика, что я заметил тонущего в этом блядском озере. Его что-то тянуло туда, судя по всему. Его оранжевый пуховик уже давно потерял весь пух и стал похожим на самый обычный, дешёвый кусок ткани. Тогда эта ткань намокала, а в его рот набиралась вода каждый раз, как он открывал рот и пытался звать на помощь. Я запаниковал и просто стоял, наблюдая, как он тонет. Мне было страшно. Он смотрел куда-то в небо… Резко я сорвался с места и, едва не споткнувшись и покатившись вниз, бросился к этому водоёму. Прыгнул в воду и поплыл к утопающему мальчику. Попытался схватить его сзади, но в итоге меня отпинали паникующие руки и ноги. С трудом закинул его на плечо, чтоб голова не касалась воды, и, едва не утопив самого себя всей этой ситуацией, поплыл к берегу. Хоть где-то уроки плавания пригодились, ахах.       — Спасибо что спас, Крэйг. — первое, что я услышал от него. До этого я сидел в ахуе и ждал, как пацан очухается. Он лежал без сознания довольно долго, я ему даже попытался искусственное дыхание сделать по всем правилам. И вот, он проснулся и благодарит меня, глядя с улыбкой.       — Не за что. — Через несколько секунд я почувствовал, как мурашки побежали по спине, и даже не из-за того, что я сидел в мокрой до ниток одежде в вечернюю, холодную погоду. — Откуда ты знаешь моё имя? — Отодвинулся от него, едва не паникуя внутри. Снаружи моё лицо оставалось нейтральным, вроде.       — А, то есть ты забыл меня. Ожидаемо. Я не самый интересный персонаж, согласен. — Рассмеялся, вместе с этим откашливаясь. Грязные волосы слегка закрывали его прыщавое рыло. — Мне нравятся девочки с большими сиськами и глубокими вагинами. — Натянул на свою голову промокший капюшон.       -… Кенни?       — Нет блять, Майкл Джордан.       Я с улыбкой пихнул его в плечо и стянул этот тупой капюшон. После вовсе снял с него этот пуховик.

***

                   С тех пор мы часто гуляли вместе. Оказывается его семья устала от жизни в этом городе и попыталась найти какой-то дом подешевле и подальше. Вроде получилось, по крайней мере Кенни я в Южном Парке не видел, да и в школе тоже. Честно, мне не хватало его безбашенности. Мы могли просто идти по трассе и резко этот гений может выдать:       — Видишь грузовик едет? Давай запрыгнем. И мы прыгали. Пытались, если быть точнее. Грузовик подъезжал, а мы, два додика, запрыгивали на его заднюю часть. Большую часть таких попыток мы просто падали и катились по земле, конечно, и потом шли все в ссадинах, синяках и хохоча, а иногда нам удавалось это реализовать. И вот мы ехали куда-то. Долго и расслабленно.             Кенни ненавидел свой новый дом. Он не говорил, где они остановились. Не говорил, что там, как поживает его семья в целом, даже о Карен говорить не хотел. И он ночевал у меня. Родители не были против, просто переглядывались каждый раз, как я приводил его в дом, и разрешали. Триша даже не разговаривала с ним. В итоге с Кенни могли просидеть весь вечер и всю ночь за приставкой, за разговором, да за чем угодно. Так и прошёл первый месяц лета. Я заметил, что Кенни также не общается со своими пацанами.       — У вас что-то случилось? Вы просто раньше так часто зависали вместе, хуйню творили всякую.       — Сейчас они не вспомнят меня. Им как было на меня похуй, так и будет. — Лениво проговорил это мне в лицо, а после выдохнул табачный дым. Я раскашлялся, зажмурившись и отмахиваясь от дыма. Эта тупая привычка курить бесила, но я почему-то разрешал ему это делать рядом со мной.       — Ну слушай, чувак, вы реально так долго общались и резко- — Я не хочу говорить о них, Крэйг. Просто забей. — Отвёл взгляд и потушил сигарету об свой пуховик. — Знаешь что? Мне они даже и не нужны. За эти три года я успел понять, как они любили меня только в виде удобной игрушки. Что Баттерс, что Кайл, что Стэн, а про Картмана даже и говорить нечего. — Разъебанным носком ботинка помял окурок, что кинул на землю. — Мне достаточно общения с тобой. Мой рассудок после этого, кажется, слегка поехал.              Весь остаток июня мы были вместе, то вдоль дорог из города, то в моей комнате наедине. В один день он заткнул мой «нудный», по его словам, рассказ, поцелуем. Его губы были куда более сухими, чем у Твика несколько лет назад, да и от него несло дешёвым табаком. Я сидел и даже не сопротивлялся. Мне это казалось нереальным. Кенни хмыкнул и положил мои ладони себе на талию, после утянув меня в поцелуй сильнее.       Кенни любил курить. Он откуда-то всегда брал сигареты и рабочую зажигалку. Меня с детства раздражал запах табака, а от него несло ещё и дешёвым табаком. Таким ядрёным и крепким, меня тошнило от этого. В одно раннее утро, он снова выдохнул дым мне в лицо и я раскашлялся. После Кенни взял мою руку и всунул в неё сигарету: — Затяни. Я молчал. Молча смотрел на сигарету в моих руках, ощущал, как в кожу впитывается столь ненавистный мне запах и готов был блевануть. — Нет. — Ну давай, разочек. — Я сказал нет.       — Ссыкло, в этом ж нет ничего плохого. — После этих слов он усмехнулся и сделал затяжку из моей руки. Его потрескавшиеся губы были с мелкими серыми пятнами, думаю, от этой дурной привычки. Я задержал дыхание и зажмурился, когда он в очередной раз выдохнул дым мне в лицо. Бедная шапка, бедный помпон, просто надеюсь что этот дрянной запах выстирается. — Видишь? И я не умер. Давай, одну единственную затяжечку!             Я посмотрел на эту хуйню меж моих пальцах и сощурился. — Ладно. Только потому, что ты мой друг.       Приложил этот предмет к собственным губам и, стараясь как можно расслабленно прикрыть глаза, вдохнул. Этот горький вкус заполнил мои лёгкие, ноздри, ротовую полость, оно заполнило всего меня. Я впустил в себя то, что ненавидел. — Так, чувак, всё, выдыхай! — услышал в его голосе панику, а также попытки сдержать смех. Странное сочетание, но вполне нормальное для Кенни. — ЧУВАК, ВЫДЫХАЙ!       Но я продолжал вдыхать, чувствуя, как пепел падает мне на толстовку и колени. Резко я вдохнул кислорода и это было моей глубокой ошибкой. Горечь, что-то мерзкое и донельзя противное начало меня душить. Я закашлял, как будто оказался на месте тонущего блондина, что сейчас хлопал меня по спине и с дрожью в голосе смеялся. После его прорвало и он просто смеялся, а я, словно обезумевший, громко дышал и пытался откашляться от остатков табака. Кенни свалился на пол и, хватаясь за живот, хохотал. Мне ничего не оставалось, кроме как пнуть его в бок. — Я больше никогда не притронусь к этой дряни, долбоёб! — сказал будущий заядлый курильщик.             Это было утро, начало июля. Почистив зубы и ощущая вместе с этим боль, я заметил, что синяки под моими глазами стало темнее и больше. В отвращении сощурился, почти сразу после этого услышал стук в дверь. Кенни сказал, что ему лень открывать, и я спустился чтоб открыть самостоятельно. Блять, почему ни в одной двери этого ебучего города нет глазка? Было б куда проще и, даже, безопаснее. — Клайд?       — Привет чел! Херово выглядишь. — Он неловко рассмеялся, выдавливая из себя улыбку. Я старался смотреть на его волосы или в глаза, но не на искаженные пухлые губы. — Короче, э, ты давно не писал в нашу общую группу и, кажется, в целом из сети вышел… По стопам Хайди идёшь или че? — Нет, просто Кенни у меня поселился и теперь зависаем вместе. Так что ты хотел? — Кенни? — Его глаза стали иметь более запуганный вид. Я кивнул и пожал плечами. — Ага. Так что хотел?       — Я… — Он с опасением потянул ко мне руки, но, видимо передумав, убрал их себе за спину. — Н-не, ниче, ладно. Я думал, типо, может вечером погуляем? Сгоняем там в кафешку, Толкина позвать можем или даже Твика, типо, как тебе самому хочется! Я реально по тебе соскучился просто, чувак, мы не общались с конца мая или типо того, сам понимаешь же, да? Думаю, Кенни не сильно обидится! — Окей. — Мне пришлось несколько секунд подумать над этим ответом, глядя на его нервное лицо.       — Круто, охуенно, тогда зайду за тобой в семь, окей? — Ага. Пока. — Уже думал, что разговор закончен, но Донован подставил свою пухлую ножку в дверной проём.       — И ещё, чувак, ответь пожалуйста! А Кенни он, типо, живёт у тебя? — Я утвердительно кивнул. — Аахаха, понял, крутяк… Ну ты это, привет ему передай, хз, скажи что я был бы рад с ним увидеться и потусоваться вместе, не знаю…             Кивнул, показав ему большой палец вверх и закрыл дверь на замок. Поднявшись обратно на второй этаж, я не обнаружил Маккормика в комнате, но вместо этого услышал странный шорох из родительской спальни. Через несколько секунд я обнаружил, как этот укурыш стоит без верхней одежды, но с маминой юбкой на бёдрах. — … Блять, чел, какого хуя. — Потренируйся на мне. — Как, в чём? Боже, не могу смотреть на тебя. — Я закрыл лицо руками, чувствуя испанский стыд. — Тренироваться в подкатах к девушкам, болван. Давай малыш, представь что я горячая красотка. — Сними с себя это дерьмо! — О-хо-хо, вот так сразу хочешь, чтоб я разделась? А ты не робкого десятка, Крэйг. — Я имел в виду сними юбку и оденься по нормальному, почему ты вообще ничего сверху не нацепил на себя? И не нужны мне эти уроки от тебя, я не собираюсь к девушкам приставать. — К парням?       — Ни к кому, я просто погуляю с Клайдом и всё! — Раздраженно рыкнул и, спустившись на пол, обмотал своё лицо шапкой. — Да он наверняка тебя поведёт к Толкину, у которого вечеринка в честь сдачи пробных экзаменов, ты что, не знаешь свою же компанию?       — Он бы сказал мне об этом. Ты оделся? — Осторожно выглянул из-под синей ткани. — ТВОЮ МАТЬ, ДАВАЙ БЫСТРЕЕ. — Не нравится мой зад? Как жаль. — Ты идиот, конченный извращенец и имбицил. — И я тебя люблю, Такер, очень-очень люблю. — Проговорил Маккормик, улыбаясь и натягивая на себя обыденный наряд.       Вся эта сцена въелась мне в память даже не из-за того, насколько стыдливой и неловкой она была, а из-за того, что это было лучшей частью моего тогдашнего дня. Донован пришёл за мной в назначенное время, Кенни решил остаться у меня в доме и поиграть в мою старенькую приставку. Мы с Клайдом пошли в кафе и сидели там около часа, большую часть просто молчали. Вернее я молчал, ибо не знал, как отвечать на его редкие вопросы. Да, если оглянуться назад, то можно понять, что молчал только я. Клайд увлеченно рассказывал о своей личной жизни, об отношениях с Бебе, о том, какие классные подарки он ей дарит, и многое многое другое, о чём я искренне пытался слушать, но это в итоге вгоняло меня в скуку и размышления над всякими вытекающими из его речей вещами. Подарки, обувь, еда, игры, снова еда, много сна и лени — всё это я не мог понять в должной мере, по какой-то причине. Почему я успел поменяться за время и теперь не могу поддержать беседу со своим старым другом?       Позже присоединились Толкин с Твиком и даже Джимми, о котором Донован вовсе не упоминал утром. Тогда я стал совсем потерянным. Они общались между собой, пока я хоть как-то да пытался втиснуться в их диалог, чтоб сделать вид, будто я ещё часть их банды. Моя банда и без меня прекрасно справляется. В конечном итоге я вёл монолог о звёздах, об одиноких планетах и об одинокой клетке в моей комнате, о том, как же я устал от Кенни и о том, как одновременно не хочу, чтоб он уходил из городка хотя бы до конца лета. Я видел, как парням было скучно от моих рассказов и они переходили на что-то своё, локальное, а стоило мне упоминать Кенни — они замолкали и просто слушали меня с неописуемой тревогой в глазах. Я не мог понять причину возникновения такой реакции от слова совсем.             Я ушёл молча. Пока они продолжали свою беседу, направился в магазинчик дяди Джимбо и купил себе там пачку сигарет. Ну, ладно, не себе, а Кенни. Мне казалось, что… Нет, сейчас я не могу понять, зачем их купил. Это было, видимо, импульсивное и необдуманное желание. Тем не менее, я купил их и пошёл домой, полный смешанных чувств. Это я так изменился или мои друзья? Может, мы вместе поменялись? Я был полон раздумий, что навевали тоску и разочарование. Я ощущал, как волосы под моей шапкой становились грязнее, белки глаз краснели с каждым шагом, а силы покидали меня. Казалось, что до дома я доползу, не иначе ноги откажут прямо посреди дороги и меня собьёт машина.       Родители ещё на работе, Триша собрала вещи и побежала к какой-то подруге. Я не придал этому значения, лишь закрыл дверь за ней. Стоило ступить на порог комнаты, как споткнулся об чьё-то тело и едва не упал. Меня подхватили и в итоге я стоял на коленях, с трясущимися руками и напуганным, опущенным вниз взглядом. — Извини чувак.       — Ты чего на полу разлёгся? — Придумывал себе занятие, пока ты там штаны просиживал. Кстати, как прошло? Тебя довольно долго не было.       — А, ну… — Уселся на пол и посмотрел, сколько же времени. Оказывается пробыл с пацанами около двух часов. — … Просто сидел и слушал о том, как они охуенно поживают. — М, крутяк. — Он задумчиво посмотрел на меня и после похлопал по своим бёдрам, явно намекая на то, чтоб я лёг на них. Так и сделал, положив на них свою тяжёлую голову. Надо же, мой пол не такой уж и неудобный. — И как они? Ты им что-то отвечал?       — Они — охуенно. — Протянул ему купленные сигареты. Он усмехнулся и, кратко поблагодарив, забрал их. Я услышал, как чиркнула спичка. Было правда забавно от того, что Кенни зажигал сигареты с помощью спичек, ведь зажигалки, как он говорил, искренне ненавидел. — У Клайда и Бебе прекрасные отношения, подкаблучник и стерва, Твик пытается избавиться от зависимости, которую ему подарили родители, ведь он понял что там мефедрон подмешивают или вроде того, Джимми придумывает всё больше и больше глупых, но прикольных шуток с каламбурами, а Толкин собирается поступать в престижный колледж. — Почему не университет?       — Он боится сдачи ещё большего количества экзаменов, даже с таким уровнем знаний. — Ты серьёзно это уточнял или он сам добавил?       — … Я спросил.             Кенни молчаливо курил, поглаживая пальцами мои засаленные волосы под шапкой. Если бы я не прикрыл глаза, то смог бы заметить боковым зрением, как этот хуеплёт скидывает пепел прямо на мой пол. Несколько недель назад это могло бы меня взбесить.       — Так, что ты им отвечал?       — Ничего. Я вообще мало что про себя говорил, вроде. Ну, иногда мог попытаться поддержать разговор. Кажется, они даже не заметили, как я ушёл. — И ты расстроен? — Да.       Услышал приглушённый смех. Маккормик растрепал мои локоны, отбросив шапку в сторону. Я сморщился, когда он провёл рукой по моему лицу. Она воняла табаком, как всегда, и была слишком шершавой. Но, если честно, я просто не хотел, чтоб он в темноте ощутил прыщи на этом разочарованном ебале. Я прильнул к его впалому, худому и вечно пустому животу, дабы спрятаться. Отчего? Нет, не от Кенни или его рук, нет, не от одноклассников, которых теперь, сомневаюсь, можно ли назвать друзьями, нет, и даже не от мёртвого Страйпи, а от самого себя. Себя, себя и только себя. Я боялся, я хотел реветь, мне противно смотреть на себя в зеркале. Я не мог позволить себе разреветься перед Кенни, или просто не мог этого сделать, мне страшно, я искренне переживал, что будет с дружбой между мной, Донованом, Твиком, Волмером и Блэком. Сильнее прижался к тощему телу этого болвана, а он выдыхал всё больше и больше дыма, заполняя комнату этим мерзким, противным, ужасным, тошнотворным прямо как я сам запахом. Если бы передо мной был маленький Крэйг Такер, клянусь, не смог бы смотреть ему в глаза и секунду. Мне так стыдно перед маленьким Крэйгом, что верил в будущий полёт на луну. Мне жаль маленького Крэйга, что не знал о смерти очаровательного ходячего комочка шерсти с именем Страйпи. Мне так горестно было бы рассказывать маленькому Крэйгу о том, что все его столь горячо любимые друзья в будущем станут интересными и крутыми людьми, с личными интересами и отношениями, а он будет рыдать в грязную футболку человека… Что его может послушать, но он боится раскрывать рот.       — Крэйг, ты слишком громко думаешь. — Эта фраза меня напугала. Я шмыгнул носом, наконец почувствовав поглаживания в районе своих лопаток. — Давай, выскажись мне. Тебе же хочется снять этот груз с плеч, каждому человеку хочется. Не упускай эту возможность. Мы ж друзья, да?             Наступило утро следующего дня, а я продолжал выплакиваться Кенни в плечо. Он когда-то сказал мне, что не любит плаксивые мелодрамы. Что ж, кажется он соврал. Маккормик обнимал меня, нежно целуя в шею и скулы, добавляя редкие комментарии. В один момент я выдохся. Мы двое лежали на полу и, деля одну сигарету на двоих, болтали о всякой фигне. — Как думаешь, какая из девушек в нашей школе могла бы меня поцеловать? — Темми. Или Бебе, или Вэнди. Ты многим понравился бы сейчас, как мне кажется. — А чего так? — Кенни приподнялся на локтях, разглядывая моё сонное, расслабленное и заплаканное лицо во тьме и дыму. — Как минимум леди Стивенс об меня б только ноги да и вытерла, поцеловать такого «нищеброда» — дело чести, не иначе. Вэнди со Стэном мутила, вроде. — С Темми у тебя уже был шанс на отношения, Бебе шлюха и могла бы засосать тебя в пьяном виде, такое со мной было уже на вечеринке, ну или могла это сделать в отместку Клайду за какой-то его мелкий косяк, а Вэнди уже давно доказала свой статус лицемерной шлюхи. Надеюсь она не обидится, если когда-то услышит это из моих уст.       — М. Интересная точка зрения. — Кенни навис надо мной и выдохнув табачный дымок в лицо. Я спокойно вдохнул это, моргнув пару раз и приоткрыв рот. Через мгновение он поцеловал меня. Почему я не сопротивляюсь? Не знаю, никогда не пойму себя, никогда не пойму себя и свою ориентацию. Язык Маккормика проник в мою ротовую полость, как будто я снова сделал неудачную затяжку и вот-вот начну задыхаться, кашлять и проклинать всё на свете, в том числе себя. В мой пах начало упираться колено Маккормика, его руки гладили мою шею и прыщавое лицо, а разум заполнялся его именем. Кенни, Кенни, Кенни… Если бы меня попросили назвать бессонницу и одновременно лекарство от него, я бы дал этим двум вещам имя этого засранца. Засранца, что сейчас нагло целовал и усаживался на мои бёдра, словно проститутка ублажала какого-то отвратного старика богача. Мои мысли ужасны, но я попытался абстрагироваться от таких метафор, отвечая на действия Маккормика. Облизывал остатки пепла на его губах, кратко целовал шершавые руки и тонул. Тонул, прямо как он в озере. Тонул, словно снова попытался заснуть в наполненной ванной. Тонул, словно в ненависти к Твику и ненастоящему себе. — Ты не упомянул себя потому, что у тебя вагины нет? — Типо того. — Я потянулся за вторым поцелуем. Мне это нужно.             Утром мы не спали, а одевались, чтобы погулять. Кенни старался закрыть засосы пуховиком, а я — капюшоном толстовки. Мы спускались по лестнице, громко смеясь и шутя. Родители смотрели на нас, как на сумасшедших. Весь июль я провёл с Кенни. Весь август я провёл с Кенни. А в сентябре, он пропал.                   Его зовут Кеннет Маккормик. Моё психическое заболевание. Моя зависимость, моя выдумка. Я с ненавистью смотрел на себя в отражении озера и пытался понять, правда ли я трогал тот пуховик или нет. Был ли он вообще? Я смотрел на свои руки и пытался понять, Кенни ли научил меня курить или я сам? Я смотрел на старый сгоревший дом Маккормиков и видел там сидящего мальчика в обугленном пуховике, что ненавидит меня и моё больное воображение.       Я забыл Кеннета Маккормика потому, что он умер. Вот только не так, как об этом рассказывал Картман, а навсегда. Кто-то из членов его семьи оставил колонку плиты включенной, а другой решил закурить, не ощутив запаха газа. Так, они сгорели дотла. Я мог отчетливо помнить, как ехал в полном одиночестве на грузовике, на который смог запрыгнуть. Помнил, как брал сигареты отца и пытался расслабиться, куря и разговаривая с самим собой. И помнил, как лежал в одиночестве, рыдая и обнимая самого себя, царапая свою шею и лицо обгрызанными ногтями, а потом курил и дрочил. Я болен и не могу избавиться от бессонницы.