Братья по-любому. Вернуть всë

      Иващенко много времени у Пчёлы не занял, чего нельзя сказать о пище для размышления, которую он оставил Вите переваривать. После мысленных совещаний с самим собой, Пчёлкин решил — в разговоре с Сашей он предпримет последнюю попытку доказать верность своей позиции. Потому что должен. Ежели Белый не согласится, на этом точка. Пчёлкин закроет свои обязанности перед ним, подготовит для себя почву и дальше будет двигаться самостоятельно. Сидел он в кабинете ещё час, очнулся от мыслей только тогда, когда Руслан подпалил кончик его сигареты, которую Витя уже полчаса разминал в пальцах. Тот дернулся, проморгался, сделал наконец затяжку и кивнул помощнику:       — Закончили?       — Идем, оценишь. С «кашемировыми» бойцами Иващенко команда бригадира управилась значительно быстрее. Витя бегло осмотрел залы, по которым его провел Руслан, проверил условности ради. Разговор с Петром наложил на него какой-то странный, тяжеловатый отпечаток. И если в отношении Белова он решил твердо, ибо это решение уже давно назревало, то о сотрудничестве с Иващенко пришлось бы думать значительно дольше. Поэтому Пчёлкин вел себя несколько рассеянно, поддакивал и кивал Руслану из вежливости, для поддержания разговора, чтобы что-нибудь сказать, как начальник.       — Подгоняй машину. — Витя потер переносицу, растер ладонями лицо, стараясь физически стереть с себя озабоченный и напряженный вид. — Я сейчас спущусь. Поднялся обратно в свой кабинет, разобрался со своими бумагами, сложил их наконец в стол, запер ящики на замок и выдохнул. Голова ныла. Мозг конкретно кипел. Оставалось каким-то физическим усилием вырвать все рабочие мысли из головы и тоже бы запереть их ненадолго в одном из ящиков. И настроиться на встречу с женой и предновогоднюю волну. Пчёлкин затушил сигарету, мысленно с нею туша и непонятную тревогу, забрал с дивана небольшой чемодан и щелкнул выключателем. На сегодня мозговой штурм окончен. Рабочий день тоже, между прочим, окончен. Легкий морозец приятно защипал бледные щеки, несколько отрезвляя голову, и виски перестали так противно пульсировать. Витя распахнул заднюю дверь машины, намереваясь закинуть чемодан на сидение, но увидел стоящие на нем сумки с продуктами и лекарствами.       — Отовариваешься уже к новому году?       — Да это я не себе. Матери Самары, — отозвался Руслан. — Он попросил проведывать её, пока они далеко… Пчёлкин пристроил свои вещи в багажнике, подобрал полы своего пальто и уселся на переднее пассажирское. Не глядя на помощника спросил будто бы вскользь:       — А насколько далеко — не в курсе? По взгляду бойца было понятно, что даже если бы он знал, не сказал бы. Но он действительно не знал. И отрицательно покачал головой. Глаза Пчёлкина быстро забегали по приборной панели, по виду за окном машины, и едва Руслан тронулся с места, он выдал:       — Аэропорт пока откладывается. Докинь меня до его матери. Я сам продукты передам. Руслан только развел руками, мол, хозяин — барин, хотя прекрасно понял, какую цель преследует начальство. Конкретно к Пчёлкину у помощника не было никаких внутренних претензий, да если бы даже и были — вряд ли бы он когда-нибудь осмелился их высказать, как некогда позволил себе это сделать Активист. Однако те испытания, которым подверглись обе семьи, оставили свой тяжелый след внутри Руслана. Он прекрасно помнил, сколько сил и нервов ушло на поиски Алёны Головиной, и сколько ужасов пришлось претерпеть женщинам и маленькому ребенку, прежде чем справедливость была установлена. В прочем, Руслану, которому ничего человеческое не было чуждо, приходилось в очередной раз убеждаться, что для криминальных лидеров, к коим относилась фигура Белова, такие бойцы, как он, Активист и Самара, — всего лишь непробиваемые щиты, до поры до времени надежные порученцы, которые в любую секунду могут стать разменной монетой. Конечно, никто из спортсменов не строил себе воздушные замки, когда они пожимали руку с криминальным миром и соглашались на условия этой сделки, однако знали свои гарантии — за умеренный взнос и выполнение своих обязательств они имели право ссылаться на бригадиров в тех или иных вопросах. Почему в случае с Головиным это не сработало — для Руслана все еще оставалось вопросом. Выпытывать ничего у пацанов он не собирался, ему достаточно было их единогласного решения, что с бригадой Белого они больше не имеют ничего общего. А причина была написана на их телах и на лицах их семей. Поэтому чисто из человеческих соображений Руслан не был в восторге от решения Пчёлкина наведаться к матери Самарина, но перечить бригадиру не имел права. Только его взгляд, такой непривычно тяжелый сейчас, украдкой изучал сосредоточенное лицо Вити. Автомобиль, выбравшись из пробки, въехал во Фрунзенский район, находившийся в южной части Санкт-Петербурга и проходивший с севера на юг на значительное расстояние, от Обводного канала до КАДа. Весь район отличало довольно значительное число промышленных предприятий, складов, гаражей и старых городских кладбищ. И без того серый декабрьский Петербург здесь казался особо мрачным. В Купчино потянулись ровным рядом панельные хрущевки, брежневки, девятиэтажки… К одной из пятиэтажек и завернула машина Руслана и, аккуратно объезжая глубокие выбоины в мокром асфальте, наконец въехала во двор.       — Квартира какая?              — Третий этаж. Сорок восьмая… Давай я с тобой поднимусь? — наблюдая, как Витя вытаскивает огромные пакеты с заднего сидения, ненавязчиво предложил Руслан, тут же быстренько попытавшись оправдать свой порыв: — Она незнакомцам не открывает.       — Мне откроет, — молниеносно бросил в ответ Пчёлкин и, предотвратив возможные последующие реплики помощника, захлопнул дверь. Перехватив сумки в левую руку и чуть поморщившись от рези в пальцах, Витя вжал пальцем звонок. Противная трель глухо раздалась в коридоре, а затем послышались тяжелые шаги. Пчёла легонько сощурился, прислушиваясь, и открывающаяся дверь заставила его чуть попятиться. Взгляд первым делом выхватил мужские ноги, и бригадир резко поднял голову. Самара, уставший и непривычно домашний, нервно почесывал щетину. Казалось, он не был так сильно поражен появлению бывшего начальника на пороге родительской квартиры, чего нельзя было сказать про Пчёлкина.       — Ты… — только и смог выдать он, когда Лев его перебил:       — И ты. Не просто так же приехал. Хотел узнать у матери, где мы осели? Быстро, в лоб. Считал за несколько секунд. Витя снисходительно выдохнул, и на его губах что-то зашевелилось: не то улыбка, не то смешок. Юлить не стал.       — Честно? Да. Самарин поджал губы, кивая, и рукой указал Пчёле в сторону кухни, бросая ему: «Не разувайся. Все равно полы мыть собирался». Бригадир же быстро скинул ботинки у порога и шагнул в кухню, в пахнущее разогретыми остатками вчерашнего обеда тепло, установил на стол пакеты и бегло огляделся. Было видно, что квартирка не отличалась богатым убранством и давно тут ни к чему не прикладывало руку никакое новшество. Только Пчёлкин в утепленном зимнем пальто, из-под которого солидно и добропорядочно выглядывали воротничок белой рубашки и тугой узел галстука; белоснежные, буквально недавно выкрашенные стены и верхний ряд кухонных шкафчиков казались здесь абсолютно инородными. Самара не просто так приехал в Питер, у него были свои незакрытые гештальты перед матерью. Небольшой косметический ремонт в квартире старой «хрущевки» давно бы здесь не помешал.       — Сынок, там Руслан приехал? — донесся материнский голос из дальней комнаты, пытающийся перекричать телевизор. — А что ж он сюда не проходит? Лев выглянул в коридор, крикнув:       — Уже уехал, мам! — он плотно закрыл дверь на кухню, приблизился наконец к столу и, не глядя на бригадира, принялся разгружать продукты. Пчёла пока собирался с мыслями, отошел к окну, глянул на унылый серый двор.       — Рус, значит, был в курсе, что ты здесь…       — Не в курсе.       — А по его поведению так и не скажешь.       — Кажется, мы с тобой уже не в тех взаимоотношениях, чтобы я выслушивал попытки на предъявы.       — Давно приехал?       — Хорош допрашивать. — Даже затылком Витя чувствовал, как Лев ощетинился. — Ты говори уже конкретно, для чего я так резко понадобился, раз уж ты курьером сегодня заделался… Бригадир понимающе и коротко закивал и наконец решился:       — В общем и целом, Самар, есть у меня одна стоящая тема… — какая-то внутренняя борьба с самим собой комом застыла у него в горле, когда Лев поднял на него тяжелый и холодный взгляд, только одними глазами призывая его не продолжать. — Короче, мне нужны люди вроде тебя. Вот только людей вроде тебя у меня больше нет, и поэтому мне нужен именно ты.       — Яркая речь, Палыч. Что ты конкретно хочешь? Объяснять в красках не было времени — это чувствовалось по языку тела Самары. Ничего удивительного — в зале с матерью сидели Полина с Тёмкой, о присутствии которых Пчёлкин не догадывался, но его нахождение здесь и сейчас и без этих подробностей казалось противоестественным и неправильным. Витя это чувствовал. Как и чувствовал, что весь этот разговор не принесет ничего хорошего, и согласия от Самарина он не добьется. С одной стороны, обращаться ко Льву после произошедшего было огромной глупостью, с другой стороны, Пчёлкин был абсолютно уверен — если у него получится открыть свое собственное дело, подобных ужасов просто не будет происходить с его людьми. Никакого криминала. Все честно и по закону. Почему ему понадобился именно Самара, понять было не сложно — зачем изобретать колесо, когда оно уже существует? Зачем искать новых людей и проверять их на надежность, когда один такой уже имеется? Лев загрузил последние продукты в холодильник и, хлопнув дверцей, замер, уперев руки в бока. Пчёла был готов к абсолютно любому ответу. Да и сам себе мог ответить, что скажет бывший порученец. Но Самара наконец медленно оглянулся на бригадира через плечо и сухо кивнул:       — Посмотрим. Витя не стал выдавать удивления на своем лице, но его левая бровь сама по себе изумленно вздернулась. Хоть это размытое словечко «посмотрим» не давало ему никаких гарантий, однако, услышать его было… лестно. Пчёлкин даже будто бы ощутил, как напряжение, лежавшее на его плечах невидимым, но неприподъемным бушлатом, наконец спало. Он выпрямился, награждая Льва благодарным взглядом хотя бы за то, что перед его носом не захлопнулась дверь и его смогли выслушать, и поспешил ретироваться с кухни. Уже стоя на лестничной клетке, поправляя воротник пальто, Пчёлкин аккуратно закрепил их негласный договор:       — Если решишь, позвони.       — Если решу, позвоню, бригадир, — эхом откликнулся Самара и спешно захлопнул за ним дверь. Весь недолгий путь до машины Витя ощущал себя неестественно, как нашкодивший щенок. Потому что за собой вину за произошедшее с Активистом и Самариными он не ощущал от слова «совсем», однако, все давление немых упреков от бывших бойцов ударило именно по нему. Ни дурак Холмогоров, из-за страданий по которому Алёнка и запустила своей наивностью цепочку страшных последствий, ни Белый, который вообще изначально положил огромный болт на судьбы своих людей, а затем и разменял эти жизни — никто из этих двоих не столкнулся со всем грузом ответственности. Один Пчёлкин, подобно мальчику для битья, суетился как мог: искал бабки для выкупа, потом прорабатывал план-операцию по спасению, затем в зубах таскал маленького Артёма по врачам, чтобы малец смог прийти в себя после пережитого ужаса… И это, черт возьми, было крайне несправедливо и даже обидно! Хотя Витю, по большому счету, все это вообще никак не должно были касаться. Так почему сейчас с Самарой он выглядел как виновник всех его бед, прибежавший замаливать грехи? Может, потому, что не все человеческое сдохло в Пчёле за последние годы постоянной мясорубки, и потому, что совесть и преданность к близким в нем все-таки жили? Самара, облокотившись руками на подоконник в кухне, отстраненно смотрел на отъезжающий со двора автомобиль Руслана. Тихие шаги Полины он будто бы не слышал. Даже ее руки, осторожно приобнявшие его за напряженные плечи, проигнорировал. Мысли были далеко…       — Это Витя был? — в полголоса поинтересовалась жена, хоть ответ прекрасно знала. Лев кивнул. — Что ему нужно?       — Вернуть меня хотел.       — А ты?..       — Сказал, что подумаю.       — Ты же не вернешься… Зачем было обнадеживать? Самара прикрыл глаза, тяжело выдыхая. Полине так в двух словах и не объяснишь. Несмотря на то, что девушка была благодарна Пчёле за свое спасение и за опеку над сыном в период их со Львом реабилитации, это было катастрофически малым аргументом, чтобы снова наступать в один и тот же капкан. Признаться, против сотрудничества с самим Пчёлкиным Лев не имел ничего против. Несмотря на все тяжбы минувших лет, работа на Витю была самым оптимальным вариантом, который когда-либо имелся у афганца. Сегодня Пчёлкин кратко объяснил свой четкий, хоть и весьма утопичный план. Если все пойдет именно так, как он задумал, переговоры о сотрудничестве могли бы состояться. Но напрягало другое, очень жирное обстоятельство — Пчёла оставался крепко связан с Беловым. Поэтому его неожиданный визит сегодня мог нести абсолютно иной подтекст, нежели тот, который озвучил бригадир. Как ни крути, но империи Воланда и ему самому пришел конец от рук именно афганцев, которые на тот момент продолжали негласно значиться армией Саши Белого. Об этом знал уже весь криминальный круг Петербурга. Авторитет Белова, несомненно, возрос. Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы понять, что такими бойцами Белый не стал бы разбрасываться. Напрямую бы говорить с афганцами он бы не стал — гордость и положение бы не позволили. А вот поручить лучшему другу-парламентеру миссию по их возвращению вполне мог. Поэтому планы и предложения Вити — все это пока было шито белыми нитками.

***

      — Оленька, а сорочка?.. Оленька, а крестик?.. Оленька!.. Оленька?.. Из длинного, как кишка, коридора квартиры на Котельнической набережной почти безостановочно доносился голос Елизаветы Андреевны. Оля, еще ни физически, ни морально не отошедшая до конца от тяжелых родов и страдающая от недосыпа, медленно, но верно теряла терпение от череды вопросов бабушки. Скрипя зубами и пережевывая нервозность, припудривала темные круги под глазами и объясняла старшей Суриковой, что сорочка для Ванечки уже уложена, крестик привезет Женька, и все у них под контролем, в конце концов! А сама уже поглядывала на часы, отмечая, что Филатовы, обещавшие сопровождать их до Воскресенского храма в Сокольниках, прилично уже опаздывали.       — Саш! — крикнула Ольга из ванной. — Саша! Позвони Валере, в конце концов, мы же опоздаем! Белов, пытающийся не обращать внимание на кудахтанье Елизаветы Андреевны и отвоевав у нее законное право как отца собрать Ваньку самостоятельно, аккуратно застегнул молнию на теплом комбинезончике сына и не глядя потянулся за мобильником. Но тот неожиданно ожил сам в его ладони.       — Слышал, Саша, тебя поздравить можно? Орлы твои постарались.. — Папа выдержал паузу, такую длинную, означающую одно: он знает все. — Или же не твои? Белый бесшумно выдохнул и прикрыл глаза, хотя чувство было такое, что всевидящий старикан зрит на него сквозь расстояния. Чьего звонка он точно не ждал, так это его. Не сегодня точно. Не в такой важный, светлый день, когда мысли крутились только вокруг семьи и сына. А напоминание о заслугах афганцев и деятельности Воланда, который уже второй месяц гнил в земле, черной кляксой нависло над ним. Не трудно было догадаться, что под нарочито подчеркнутым «не твои» скрывалось знание Папы об уходе Самары и Активиста из бригады Белого.       — С какого угла посмотреть, Папа, — наконец выдал он ровным тоном.       — Угу… — Папа снова затянул паузу, которая своей тягучестью и тяжестью невидимо дергала каждый нерв. — Так ты посмотри с того, где один из твоих пулю тебе в черепушку пускает. И подумай, так ли ты всё везде просчитал. Светлые, теплые эмоции от предвкушения будущих событий сегодняшнего дня, впервые за долгое время проснувшиеся в сердце Саши, стремительно таяли.       — Знаешь, кто оказывается самым коварным врагом? — продолжил тем же назидательным тоном Папа. — Верные пажи и лучшие друзья. Потому что знают о тебе всë. Ты трактат Сунь Цзы читал? Почитай. Очень толковая вещь.       — Приму к сведению. Гудки в мобильнике принесли физическое облегчение. Белый откинул от себя телефон на кресло и спешно утер ладонью лицо, будто в попытке снять с себя тревожную маску. О том, что афганцы будут способны на месть, Белый задумался лишь единожды, когда те покинули Санкт-Петербург. Взращенная за эти годы мнительность заставляла сомневаться во всех и во всем. Заикнулся однажды с Филом о возможности ответки, но тот лишь покрутил пальцем у виска: «Тебе говорили, Белый, что ты параноик?». Саша тогда лишь притворно улыбнулся, давя в себе сомнения: «В лицо еще нет. А что, уже пошли слухи?». Сейчас Белый вспомнил и слова Пчёлкина: «Они машины для убийства. Такими они вернулись из тех адских ущелий… Так что тобой подложенную свинью Активист зажарит, сожрет, и кости в тебя полетят. Ты подумай об этом.» Звонок Папы был толстым намеком на то, что друг был прав — отпускать таких зверей далеко от себя было никак нельзя. Но тогда у Саши не было другого выбора. Но верно говорят: держи друзей близко, а врагов еще ближе.       — Са-аш? — Оля пощелкала пальцами около его уха, привлекая к себе внимание. Встретившись с сосредоточенным взглядом его синих глаз, девушка склонила голову, тихо уточняя: — Все в порядке? Ты позвонил? Трель дверного звонка вызвала у Белого легкую улыбку, он спешно притянул к себе жену, запечатал на ее виске теплый поцелуй и кивнул в коридор:       — Приехали.

***

      Храм Воскресения в Сокольниках произвел на всех очень сильное эмоциональное впечатление. Когда Женька, держащая под руку мужа, перешагнула через порог храма, то будто бы невидимые тёплые лучи пронзили её насквозь. Храм был преисполнен тихой неслышной молитвы, пытаясь молча остановить суетный внутренний диалог сознания. Здесь свободно и легко дышалось. Это то, что ощутили все бригадиры и их близкие. Правда, про чувство совести каждый умолчал. Ванечка держался молодцом — не плакал и ни разу не пискнул, когда его опустили в купель и совершили омовение. Женька аккуратно нанизала на его шею крестик, передала крестника в руки старшего брата-крестного и решилась взглянуть на всех присутствующих поочередно. Белые солнечные лучи проникали в священную обитель сквозь высокие потолочные окна и накладывали отпечаток спокойствия и какой-то легкости на лицах каждого. Затем крестились все остальные. Пчёлкины, которым эта участь уже не грозила, ворковали в уголке с Ванькой. Фил, медленно утирая бисер воды с лица, наблюдал за ними, видел, как рядом с Витей Женька будто вся светилась насквозь. Видел взгляд лучшего друга, преисполненный нежностью и любовью к ней. С улыбкой отметил, как Пчёла заботливо поправлял съехавшую с Женькиных волос белую косынку, как улыбался — искренне и ласково — только для нее, целуя ее в висок. И, кажется, в этот момент Валера почувствовал, как он оттаивает. Как вся буря успокаивается внутри. Ободряюще хлопнув Космоса по плечу, к священнику наконец подошел Белый. Прикрыл глаза, вслушиваясь в слова молитвы, чувствуя, как святая вода орошает его лицо… Возможно, и в нем что-то в тот миг перевернулось, щелкнуло, осозналось. Поцеловав крест, Саша встретился взглядами со святым отцом и в полголоса попросил:       — Батюшка, дайте совет. В уголках глаз священника пролегли морщинки, борода дернулась от мягкой улыбки.       — Есть только три по-настоящему достойных дела, о которых вы должны помнить всю жизнь, мой сын. И это не посадить дерево, построить дом и вырастить сына. Первое — это помочь тому, кто нуждается в помощи. Второе — защитить того, кто беззащитен. И третье, самое лучшее, что вы можете сделать в жизни, — подарить надежду тому, кто её лишился. Наконец, держа на руках Ваньку, Саша со счастливой улыбкой вышел из храма. Рядом с ним, держа его под руку, спускалась такая же довольная Оля. Когда все вышли на крыльцо, кутаясь в теплые шубы и пальто, каждый по началу молчал. Космос оглянулся на храм и перекрестился. К произошедшему он отнёсся более чем серьёзно. А затем притянул к себе Пчёлу, и оба искренне обнялись, прощая друг другу все свои старые обиды.       — Ну что, крестная мама, — Фил приблизился к сестре и обхватил ее сильными руками, — поздравляю!       — И я тебя, крестный папа, — улыбнулась она открыто и искренне, и поцеловала его.       — Ты прости меня, сестренка, ладно? За все. Дурак был. Валера уткнулся лбом в ее лобик, и его губы растянулись в счастливой улыбке, когда Женька крепко обняла его за пояс и прижалась щекой к его щеке.       — С крещением, Ванечка! — Татьяна Николаевна и Катя протиснулись к Беловым поближе, поочередно поцеловали малыша в румяные щечки.       — Кать! — окликнул тетку Белый. — Про фотоаппарат не забыла? Катерина засуетилась, подталкивая остальных бригадиров друг к другу:       — Так, встаньте все кучнее, давайте-давайте! Молодой человек! — крикнула проходящему мимо пареньку. — Можете нас всех сфотографировать? Тот закивал, принимая из ее рук «Ломо», и Катя поспешила занять свою позицию.       — Ванечку, Ванечку разверните! — затараторила Елизавета Андреевна.       — Есть! — доложил, щелкнув кнопкой, паренек и помчал отдавать Катерине фотоаппарат.       — С наступающим всех! — радостно крикнула Оля. — Помните, в пятницу все у нас! Космос, развернувшись лицом к дверям храма, принялся широко осенять себя крестным знамением. Слева направо, к слову.       — Справа налево, чукча! — поучительным тоном шепнул ему стоявший рядом Фил.       — Это тебе кто сказал? — усомнился сначала Холмогоров, но увидев, как Валера глаза закатил, совету все-таки внял и перекрестился на сей раз уже правильно, но с не меньшим энтузиазмом. Какая бы тяжесть не лежала все это время в душе Космоса, сегодня ему правда стало легче. Это, как всегда, было видно по его лицу — взгляд прояснился, темные мешки под глазами не были так заметны, да и на давно уже серых, бескровных щеках сейчас виднелся легкий румянец.       — Ну, как ощущения, Кос? — терпеливо дождавшись, пока тот перекреститься, решил поинтересоваться вставший рядом Саша. Заметив, что уголки губ Холмогорова дернулись в улыбке, он понял — разговор может задасться.       — Сань, благодать! Ну, как заново родился! Чего скрывать — это была истинная правда. И сам Белов это ощущал.       — Слушай, брат… — он зацепил Коса под локоть, чуть притормаживая его широкий шаг, и когда они отстали от всех остальных, откашлялся и решил зайти издалека: — Давай в новый год без старых обид? Глаза Белого, казалось, искрились искренностью. Никак слова батюшки напоследок добавили пущего эффекта. Да и сам Саша как будто понимал, что зарвался он по осени. Ведь все их диалоги с пацанами — как всегда на одной ноге, быстро, напряженно — напоминали чисто прыжок с высотки. Взлета не ожидалось. Только неотвратимое падение. В лепешку. Белый ни раз отвешивал лучшим друзьям моральную оплеуху. Что происходило лично с каждым из друзей — главный бригадир будто бы не замечал. Или просто не хотел этого замечать. Не замечал, как в очередной раз отвергнутый со своими идеями Пчёлкин, который всегда говорил: «Саша херни не скажет… Белый знает, что делает… Надо послушать Саню…», сейчас только смачно матерился при очередном отказе, но продолжал терпеть, хотя такое недоверие к себе остро задевало его самолюбие. Не замечал, как Фил, главный миротворец в четверке, пытался сохранять нейтралитет, примирять братьев, но практически отошел от дел и реализовался на другом поприще — на съемках. Там было спокойнее. И вот совсем не замечал, как, когда и почему Активист, этот ледник с острым языком, так завладел доверием Космоса. Почему Холмогоров, пусть и по-детски, пытался встать на его защиту. Потому что Космос после холодного и отчужденного обращения Белова потерялся. Запутался. Он всего лишь хотел одобрения — обычного, простого, дружеского. Может, наивное желание, но чего стоило другу иногда прислушиваться к его словам, или выразить поддержку, или поблагодарить? Оказалось, стоило.       — Попробуем, — передернул плечами Космос.       — Ты сам как, отошел?       — От дел? — не смог сдержаться, чтобы не вставить шпильку, тот. — Сам же отстранил, Белый.       — Ты сам знаешь, ты в угашенном состоянии — ни в зуб ногой, ни в жопу пальцем, Косматый. Активист молодчик, конечно, был, умел тебя в узде держать… — Саша будто бы просто к слову припомнил Головина, прищурился от солнца, а сам сквозь опущенные ресницы наблюдал за реакцией друга. Сожаление и настоящая тоска отразились на физиономии Холмогорова.       — Сам людей просрал, Сань.       — Ну как просрал, так и приобрести можно.       — Ты че удумал? Белый поиграл бровями, плечами пожал, мол, так, призадумался просто.       — Не удумал. А подумал.       — Че подумал? Какие они молодцы?.. — фыркнул Космос. — Вспомнил, как Кирюха говорил про Воланда? А ведь он прав был — этого пидора как мочканули, так ты чуть ли не королем заделался. Кому спасибо-то?       — Ну вот, может, настало время собирать камни… Че, зря, что ли, причащались? Космос, не будь совсем дураком и не пронюхавший все мозги, смекнул наконец, к чему Белый клонит. А тот напрямую и спросил:       — Знаешь, где сейчас пацаны?       — Сань, ты по-любому брат мне, но это гадство…       — Признавать свои ошибки — гадство? Холмогоров поправил нагрудной крест, затолкал его под воротник рубашки и с недоверием оглядел невозмутимое лицо друга.       — Думаешь, наводить мосты начнешь и тебе их по ту сторону не сожгут? Саша поиграл желваками.       — Так знаешь или нет?       — Ну допустим. Пчёлкин издалека, стоя на церковных ступенях, внимательно наблюдал за ними. Когда к храму стал подниматься никто иной, как Введенский с женой и маленькой дочкой, Витя отметил, как Саша кинул на него испытующий взгляд и вдруг выдал:       — С наступающим!       — Вас также, — ответил тот, пряча усмешку. И только Саша заметил, как Игорь Леонидович быстро скосил взгляд на Пчёлу, а затем одними глазами дал сигнал Белому, что вскоре их ожидает очередная беседа. Белый остался невозмутимым, нацепил на руки кожаные перчатки и спустился до уровня, где стоял Витя.       — Сань, а кто это?       — Просто человек. Такой же простой, как и мы, — «пояснил» Белов. — Из министерства добрых дел. Пчёлкин, вставив сигарету в зубы, прохладно улыбнулся уголком губ. На его лице отразилось нескрываемое подозрение.       — Что-то я не слышал о таком министерстве.       — Значит, ты счастливый человек, Пчёлкин! Не кури — храм!

***

      Когда колеса самолета коснулись земли Саратова, внутри у Белого будто что-то оборвалось. Пришло стойкое осознание всей ситуации. Назад дороги уже нет, и не будет. В своем нынешнем положении признавать ошибки было крайне тяжело. Однако не стоило забывать простую истину, что сейчас это признание — возможный гарант его собственной безопасности. Пушистые белоснежные хлопья падали с серого декабрьского неба. Белов закутался в воротник своего пальто и остановился около парковки возле аэропорта. Таксисты-частники, будто свора черных воронов, сновали вдоль своих автомобилей, предлагая прилетевшим добраться до любого уголка города по выгодной цене. Бригадир поежился от противного ледяного ветра, и, пыхая сигаретой, двинулся в сторону таксистов.       — Брат, такси надо? — носатый мужичок кавказской наружности ненавязчиво подплыл к Белому и улыбнулся золотой челюстью. — Недорого. Саша затянулся крайний раз и ухмыльнулся:       — Да я б и не обидел. Где у вас здесь хороший рынок?       — Довезу. Садись. Белый швырнул бычок и впорхнул на заднее сидение «Жигулей». Аромат елочки на зеркале заднего вида расстилался на весь салон, смешавшись с дешевым одеколоном водителя. Смесь жутко неприятная, Белов зарылся носом в воротник пальто и скосил глаза на вид из окна. В отличие от столицы, здесь дороги были свободны. Поэтому таксист лихо съехал в низину города и вскоре затормозил у «Сенного» рынка, констатируя, что он ничем не отличается от «Рижского»: здесь можно купить все — от нужной гайки до свежих продуктов питания.       — Потом до набережной, — Белый предупредил, что поездка еще не окончена, и, выскочив в снегопад, направился в крытый павильон. Вернулся он с огромными пакетами, набитыми исключительно всем, что необходимо к новогоднему столу. Меньше чем через четверть часа «жигуленок» затормозил около ряда типовых девятиэтажек, лесенкой струящихся к набережной у замерзшей Волги. Получив в руку весьма приличную сумму, кавказец поправил козырек своей теплой клетчатой кепки и закивал:       — С наступающим, брат! Белый отсалютовал ему и двинулся в открытый двор девятиэтажек, сверяясь с адресом, который все-таки Космос ему выдал. Бригадир даже не рискнул думать, как пройдет грядущая встреча, просто на автомате поднимался на нужный этаж. Сердце его один раз больно стукнулось об ребра, когда дверь раскрылась. Алёнка сначала замерла, увидев Сашу на пороге, а потом уголки ее губ медленно поползли вверх.       — Привет! А ты… — она даже зачем-то заглянула за дверь, будто в надежде увидеть там кого-то еще. — Ты как здесь?       — Вам подарок от деда Мороза, — подмигнул Белый, демонстрируя ей огромные пакеты. — Впустишь? Головина просто не знала всех подробностей произошедшей битвы между братом и начальством. Иначе бы реакция ее была абсолютно другой. Она подвинулась в сторону, пропуская Сашу в небольшой коридорчик. Белый бегло огляделся. Новое съемное жилище Головиных отличалось малыми квадратными метрами и практически пустотой. Здесь было только самое необходимое для проживания.       — Брат-то где?       — Скоро будет, — уклончиво отозвалась Алёнка и кивнула в сторону кухни. — Проходи. Будешь чай?       — Не откажусь. Замерз я у вас здесь, как собака.       — Да уж, здесь погода знатно кусается, — не могла не согласиться девчонка, являясь уроженкой Ростова, где вечно мягкие зимы. Да и Питер со своим умеренным климатом, переходящим от континентального к морскому, был для нее более комфортным, в отличии от Саратова.       — Ну, как вы здесь устроились?       — Нормально, — пожала плечами Головина, раскрывая первый пакет, доверху наполненный фруктами. — Блин, Саш, зачем же столько?       — Чтобы есть. Как с институтом? Устроилась?       — Все в порядке, в «Политех» перевелась. Даже умудрилась на бюджет!       — Ну ты же умница, так что не удивлен, — расплылся в улыбке Саша и тут же осторожно стал подводить разговор к нужной ему ноте: — Друзьями обзавелась?       — Знаешь… Я сейчас предпочитаю ни с кем особо не сближаться. Мало ли, опять придется куда-нибудь переезжать. Мне Питера хватило…       — Скучаешь? Алёна поджала губы и отвернулась к плите, скрывая свое состояние за суетой с чайником. Конечно, скучала. Вырывать всех из сердца с корнем было крайне тяжело. А вырывать из головы мысли о Космосе еще тяжелее. Как бы она не злилась, не настраивала себя против своей влюбленности, последний их с Кириллом день в Санкт-Петербурге запомнился ей именно визитом Холмогорова. Украдкой от Головина он обнял ее тогда, даже как-то по-своему извинился… А один бутон розы из того скромного, но дорогого сердцу букета, Алёнка до сих пор хранила между страницами учебника по объемной пространственной композиции.       — Есть немного.       — Обратно не тянет?       — А кому мы там нужны, Саш?       — Беды случаются… — Белый склонил голову, дернул бровями. — Но когда есть, кому помочь, все разрешимо. Я, собственно, приехал с предложением.       Когда Активист толкнул входную дверь и оказался в коридоре, первое, что встретило его, — флер дорогого одеколона. Этот запах физически закрутил тугие узлы под солнечным сплетением, а взгляд, упавший на пару замшевых мужских ботинок, только подтвердил внутренние опасения. Кулаки сами сжались и налились свинцом, а челюсть скрипнула так, что казалось, Кирилл сломает зубы. Он, впервые наплевав на труды младшей сестры по уборке, не разуваясь сразу влетел на кухню. Весь холодный рассудок заволокло кипучей жаркой патокой гнева. Потому что он нисколько не ожидал увидеть развернувшуюся картину. Даже не так. Он не ожидал увидеть невозмутимое лицо Белого, который восседал с Алёнкой за маленьким узким столом около окна, грея спину о горячую батарею, и уверенно смотрел на него в упор. Серые глаза Головина вспыхнули недобрым огнем. Саша мог себе вполне представить, что испытывал Активист. Их взгляды скрестились, как шпаги, и Алёнка кожей ощутила повисшее напряжение.       — Какого хрена?       — Пойдем поговорим, — спокойный тон Саши в ответ на его рычание взорвал внутри Кирилла очередную бомбу. Активист выпрямился, как пружина, и отчеканил каждое слово:       — Пойдем я выпровожу тебя из своего дома и ты вернешься туда, откуда прилетел.       — Кир? — тихонько обратилась напрягшаяся Алёна, и тут же получило в ответ режущий взгляд старшего брата.       — Все, что на столе, в пакет собрала живо и отдала Александру Николаевичу обратно. Белый опасался тактильно дотронуться до Активиста, который напоминал сейчас оголенный провод, но надавить на него голосом, казалось бы, даже мог (по старой памяти).       — Головин, угомонись. Я с миром приехал. Есть, что мне до конца высказать, — пойдем обсудим на лестничной клетке. С которой Головин с легкостью бы смог его спустить, к слову, но вслух он этого высказывать не стал. Пугать недавно пришедшую в себя сестру все-таки не хотелось. Но злость, которая в считанные секунды пропитала его насквозь, деть он никуда не мог. Схватил пакет, одним махом спихнул в него яркие отборные апельсины и вскучил его в руки Алёны.       — Сказал же: в пакет все собирай. Потом вынесешь на порог. И тяжелой поступью двинулся к входной двери, негласно приглашая Белого следовать за ним. Саша ободряюще подмигнул девчонке, осмелившись легонько потрепать ее за плечо, и шагнул следом за бывшим бойцом. Алёна, ничего не понимая, но ощущая, как тревога лавиной обрушивается на нее с головы до ног, замерла с пакетом в руках, опять пытаясь самостоятельно разобраться в причине конфликта между этими двумя. Ведь истинную причину, почему брат прекратил всяческие отношения с бригадирами, она так и не знала. Кирилл ей подал все под другим соусом, правда, не менее острым — переезд из Питера лишь гарант ее безопасности. Наконец осмелившись, девушка на цыпочках приблизилась к двери и прислушалась, опасаясь самого страшного. Но на удивление до нее донесся весьма сдержанный голос брата и все тот же невозмутимый тон Саши.       — …Признаю, был не прав.       — А я, значит, прав?.. — голос Активиста все же дрогнул от злой усмешки.       — В чем-то. Отчасти, — через губу, негромко.       — Ну-ну… Тяжелое молчание. Чирканье зажигалки.       — Тебе недостаточно, что я лично приехал и принёс свои извинения? Это «недостаточно» вызвало у Головина нервный смешок. Он молча закурил, ища, за что зацепиться взглядом, только бы не смотреть на бригадира. Принципиальность Активиста откликалась в Саше, он уже который раз себя ловил на том, что бывший его боец зеркалит что-то его глубоко внутреннее. Принципиальность, которая иногда жестко граничила с бараньим уперством. Может, за это он невзлюбил Кирилла в ту минуту? Но проглотить немой упрек в глазах Кирилла он не мог. Не мог не парировать тем же:       — Ты зарывался тогда, ты зарываешься сейчас. Твоя жажда справедливости покалечила в первую очередь тебя же, Головин. Ты сначала не мог прийти и по-людски проблему объяснить. А потом уже не мог не нарываться на стволы. Знаю. Я, дурак, сам так же однажды влез. Надо мне было так! И о последствиях мне не дает забыть моя нынешняя жизнь. Поэтому и не помог я тебе, погнал нахер из конторы. Тем самым стал врагом народа для тебя. Да хер бы с этим, мне от твоей ненависти не горячо не холодно. Да ты и без помощников по итогу не остался… Но ведь эти твои помощники, начиная от Пчёлы с Косом и заканчивая семейством Самары, сами могли лишиться бошек! Ты ведь не мог не думать об этом. Проклинал меня тогда, что я подставляю вас с Самарой на вылазках, но ты сам себе сейчас признайся давай, что ты их тоже подставил и сам подставился. Активист медленно взглянул на него исподлобья. Продолжал молчать, тем самым просто безмолвно соглашаясь с выводами Белова. Ему хватило времени все это переосмыслить. Саша тоже закурил, выдохнул резко сизый дым из легких, красноречиво взмахнул рукой:       — Так вот ответь мне на вопрос, Кирюх, почему сейчас ты себя держишь со мной так, будто ты в этой жизни познал все, прошел будто больше и обжился в современном мире, как я познать, пройти и обжиться никогда не смогу? Будто твоя тактика тебя ни разу не подвела, какой бы она грамотной и правильной тебе не казалась?.. Ведь это не ты спешил прояснить ситуацию с Воландом и разрулить ситуацию до того, как она стала необратимой. А это я чуть ли не умоляю тебя признать ошибку вот тут, тет-а-тет, забыть тот конфликт и предлагаю тебе работу. Не я ненавижу тебя, что ты чуть не погубил моих пацанов и устроил войну с лидером Питера, а ты меня, что я не хотел этого допустить. Головин бесшумно вздохнул, затушил окурок о темно-зеленую подъездную стену, оставив очередную черную точку среди сотен других таких же.       — Ненависть — слишком громкое слово, Белый. «Презираю» более подходит. Красиво говорить, как ты, я не умею, но умею говорить правду. Меня не задело, что тебе насрать на беду в моей семье. Меня взбесил сам факт, что ты не брезгуешь устраивать кровавую бойню ради возмездия за своего брата названного, но когда ситуация с моей родной сестрой аналогична по своей жестокости, ты включаешь неуместное здравомыслие. Неуместное потому, что до этого ты поступал иначе.       — Убийство Бека, такой же сошки, как и большинство опгшников, населяющих Москву, и вторжение на территорию криминального автора с другой поляны — разные весовые категории. Ты ж не дурак, Головин. Все понимаешь. Не думаю, что тебе об этом не говорили другие пацаны.       — Ты сильно не усердствуй со своими воспитательными беседами, Белый. Я сам себя пожурить могу. Мы из твоего попечения свалили. Раздражающих факторов у тебя больше нет. Поэтому мне нихера не понятно, зачем я тебе вновь понадобился, учитывая, какой я неуправляемый баран и могу в любой момент снова устроить бунт на твоем корабле. М?       — Устраивать бунт в легальном бизнесе будет затруднительно.       — Только ни твои легальные темы, ни эти завуалированные извинения, которым я не доверяю, нихрена не изменят. Я останусь при своем мнении, что работать на тебя — самый хуевый вариант. Мне не впадлу это открыто сказать. А вот тебе впадлу признаться, зачем ты на самом деле сюда перся. Метод кнута и пряника не сработал. Манипуляции на Активиста не действовали. Прощупать почву у Белого не получалось. Он лишь выдал прохладную усмешку, будто давая снисхождение на право высказать ему свою точку зрения. А сам чувствовал, что Активист его план раскусил.       — И зачем, по-твоему?       — По-моему? Зассал. Только я тебе так скажу — я враг открытый. Знаешь пословицу такую: «не бойся собаку, которая лает, бойся ту, которая молчит»? Я еще тогда тебе ответку дал и с чистой совестью дверь в Питер закрыл. Поэтому зря ты решил перестраховаться. Но задабривать меня, чтобы я, не дай бог, не шмальнул в тебя от обиды за то, что ты сдал меня Воланду, — не стоит. Тебе такие унижения не к лицу. Тем более, мы давно квиты. Я подставил твоих, ты подставил меня. На том и разошлись. Белый нервно усмехнулся. Он не доверял Активисту, Активист не доверял ему. Но на каком-то подсознательном уровне бригадир поверил в его слова. Быстро проанализировав их диалог, кивнул, как бы соглашаясь с его последними словами.       — Скажу, что все-таки пост-эффект от того хука был неплохой… Ладно, Кирюх, я лишь хотел закрыть гештальты старого года. Раз уж союзниками нам больше не быть, хотя бы врагами не останемся. Он протянул руку и держал ее еще несколько секунд, которые тянулись для него несказанно долго. Активист видел, как груз осени висел на шее Белова огромным булыжником и тянул его вниз. И Кирилл понимал, что, если примет его предложение замять самый жесткий конфликт уходящего года, — поможет ему всплыть. Присущее каждому человеку чувство мести подмывало проигнорировать протянутую руку и молча уйти, но критическое мышление работало правильно. В конце концов, в словах Белова была своя доля истины. И Головин с сухим хлопком ответил на рукопожатие.

***

      В родную Москву Белый вернулся в относительном спокойствии. Пока Оля с Елизаветой Андреевной суетились на кухне, дорезали салаты и красиво оформляли новогодний стол, Саша укладывал Ваньку. Через детей душа лечится, правильно писал Достоевский. Укачивая сына на руках, уткнувшись носом в его мягкую макушку и тихонько напевая ему колыбельную, Белов будто очищался. Очищал мысли и помыслы, напитывал свою душу нежным светом, который незримой нитью тянулся от сердечка Ванечки к отцовскому сердцу. Этот год был тяжелым. Испытывал на прочность, вносил раздор и недоверие, отнимал близких… Лицо Фарика, улыбчивое и искреннее, стояло перед глазами, а его мудрые изречения, на цитирование которых Саша всегда со смехом отмахивался, звучали в подсознании. Прости, брат. Просто прости. Ванька ли так подействовал, а, может, просто мысли отскочили на двадцать лет назад, когда Белый сам был ребенком, но в глубине души проснулось простое, наивное, искреннее чувство — пусть в эту новогоднюю ночь произойдет маленькое волшебство. Пусть грядущий год не отнимет ничего в его жизни, просто сохранит то, что у Белого осталось. Телефон завибрировал, и Саша поспешил уложить в кроватку уснувшего Ваньку и выйти в коридор, чтобы ответить на звонок. Звонили пацаны с Урала, уже подвыпившие и некоторые в стельку пьяные. Пожелания стандартным потоком лились из трубки, Саша улыбался и желал того же и побольше.       — Кабану привет! Давай, пока, — он нажал на «отбой» и вернулся в детскую. Оставался у него в старом году еще один должок. Стараясь не нарушить сон сына, бесшумно сел за столик, задержал взгляд на портрете Оли в свадебном платье. Красавица-жена улыбалась ему со снимка так, как не улыбалась уже сейчас. Тогда Ольга еще не познала всех ужасов этой жизни, и взгляд ее искрился малой долей наивности и большой долей любви. Саша улыбнулся фотографии и достал из ящичка письмо, которое начал писать еще в роддоме.       — Саша! — громко прошептала Оля, заглядывая в детскую. — Приехали!       — Сейчас иду, маленькая. Сейчас идти Белый, конечно, не спешил, поэтому Оля, с улыбкой покачав головой, натянула маскарадную маску на лицо и побежала встречать долгожданных гостей сама. Бригадиры в сопровождении жен ввалились в квартиру. Шумные, веселые. Елизавета Андреевна, будучи еще на кухне, где доставала румяную утку из духовки, тихо цокнула языком и покачала головой. О чем только эта молодежь думает? Маленький ребенок только уснул, а они горланят на всю квартиру! Но оставалось молча проглатывать нравоучения и не подавать вида. Все-таки праздник, Оленька вон какая сегодня радостная… Лучше помолчать. Космос застрял в коридоре. Хотел проявить свое джентльменство и поухаживать за женской половиной, а в итоге и пацаны свалили на него свои пальто и сбежали спокойно к столу. Он огляделся — вешалки не наблюдалось. Недолго думая, Холмогоров кинул свой груз прямо на пол.       — Чудище, ты че застрял? — выглянул из проема двери в зал Пчёлкин.       — Я начинаю жалеть, что согласился ехать с вами с Жекой! А ведь не хотел. Как-никак, впервые за пятнадцать лет дядя Сева и Юрий Ростиславович решились поговорить и даже встретить новый год вместе. Опасался ли оставлять их друг с другом наедине Космос или действительно хотел провести праздник в их компании, Пчёлкины так и не стали уточнять. Но Женька настояла, чтобы он ехал вместе с ними к Беловым. Праздник, по поверью Пчёлкиной, надо было встретить обязательно вместе всей бригадой — это будто гарант того, что в будущем году не будет никаких разладов. И Холмогоров-старший поддержал эту идею: вытолкал отпрыска из квартиры в руки Вити и Женьки со словами: «Давай шуруй, друзья ждут».       — В смысле?       — Да в прямом смысле! Вот ты весь день гонял на рынок по его поручению, я вообще бесплатной вешалкой подрабатываю! Мы кто, в конце концов, мальчики на побегушках или серьезные ребята? Витя хохотнул, отправляя очередную виноградинку себе в рот:       — Мы серьезные ребята, которые волей начальства отправлены на побегушки. Да кинь ты в шкаф все, ё-моё! Елизавета Андреевна протиснулась мимо Пчёлы с последним салатом с лососем. Фил, заверив жену, что непременно купит ей елку завтра же, пробасил во всеуслышание, обращаясь, конечно же, к засевшему в недрах квартиры Белому:       — Ну что, праздник-то будем начинать? И остальные дружно поддержали его предложение одобрительным гулом. Всем уже хотелось выпить. И поесть, соответственно. Витя вызвал Ольгу на зрительный контакт:       — Оль, правда, где Саша-то? Случайно не приболел?       — Да какое там!.. Саш! — крикнула Белова и засобиралась уже отправиться на поиски потерявшегося в трех соснах мужа, но Пчёла ее остановил:       — Я сам. Саша был обнаружен им в детской комнате возле кроватки спящего сына.       — Белый, ты че тут как лорд Байрон?       — Да ща… — Саша уже дописал записку, вложил ее в карман пиджака и взглянул на спящего сына. По его улыбке и вполне доброму расположению духа Витя решил, что можно воспользоваться моментом и в последний раз поднять тему, так волновавшую его.       — Жень! — услышав трель звонка, обратилась к сидящей ближе к выходу Пчёлкиной Оля, принимая из рук бабушки еще один салат и глазами выискивая свободное место на столе, который уже ломился от разнообразия горячих блюд, закусок и алкоголя. — Открой, пожалуйста! Там, наверное, Катя приехала. Женька выпорхнула в коридор и распахнула дверь. Катерина, как всегда восторженная и бодрая, ворвалась в квартиру племянника в обличии деда Мороза.       — С наступающим, Женёк! Ой, цветешь и пахнешь, ну красотка! Женька сегодня действительно выглядела прекрасно. Повзрослевшая, статная и безумно очаровательная в своем вечернем золотистом платье, которое сочеталось с тоном её глаз.       — С наступающим, Кать! — улыбнулась, наблюдая, как Катерина из огромного мешка достает костюм Снегурочки.       — Так, срочно ищем жертву мне, на которую мы это напялим! «Жертвой» стал Холмогоров, который выплыл из туалета. Женька схватила его, удивленного, за рукав и подтащила к Беловой.       — Подопытный найден! Космос глаза округлил.       — Малая, ты б предупредила сразу, что у меня сегодня новогодняя ночь с элементами истязаний, я б хоть подготовился!       — Это как? Заныкался бы под кровать в отцовской квартире?       — Именно!              — Так, балабол, примеряй! — Катя воткнула ему в грудь костюм Снегурки. — У тебя со стихами как? Быстро запоминаешь? Пока Катерина с Космосом в туалете готовились к «утреннику», Женька поспешила вернуться за стол и в дверях столкнулась с мужем и Белым. Оба шли напряженные. Разговор не удался. Витя получил отказ. Но, заметив взволнованный взгляд жены, он натянул на губы самую лучезарную улыбку и поцеловал Женьку в висок.       — Все… в порядке?       — В полном, малыш. Идем скорее, сейчас куранты будут. В Белого он не стал метать недовольные взгляды, не стал даже настаивать на пересмотре поставленного им вопроса после праздников. Он выполнил свою же установку — пришел, поговорил. То, что главный бригадир в очередной раз счел идею друга нерентабельной, больше не было Витиной проблемой. Белый же, пробравшись на центральное хозяйское место рядом с Олей, постучал ножом по бокалу. Дождавшись тишины, начал тронную речь:       — Уважаемые братья и сестры! Извините, что заставил вас так долго ждать. Я хотел бы поднять этот тост… — сквозь бокал с шампанским он осмотрел готовых к празднику гостей. — Сейчас Катя с Космосом подтянутся… Короче, поднять тост за уходящий девяносто третий год. Он был нелегким, он был, надо сказать, очень трудным… Но, тем не менее, несмотря ни на что, мы все-таки живы! А это главное в нашем деле. Поехали! — он поднес бокал к губам, но успел предупредить, смеясь: — Пидорасы пьют сидя. В комнату наконец шумно ввалилась сладкая парочка: Катерина-дед Мороз и Снегурочка-Космос со смешными длинными косицами.       — Тетка, я люблю тебя! — радостно заорал Белый, перекрывая общий возбужденный шум-гам. — Я тебя обожаю!       — У крылечка на площадке!.. — завела детский стишок Катерина, поигрывая длинной седой бородой. — Ковырял я снег лопаткой!.. — и пнула в бок Космоса, понижая голос до шепота: — Я не помню, что там дальше, про снег-то?.. Космос, сверяясь с записью, накарябанной ручкой прямо на ладони, понял, что сам своего почерка разобрать не может, и подхватил за Катериной уже по памяти фальцетом:       — Только снега было, типа там, мало…       — Я Снегурочку слепила…       — В коридор поставила…       — А она растаяла! — грянули они хором под дружный хохот. Телевизор выдал картинку с торжествующим президентом Ельциным. Фил раскупорил бутылку шампанского, приказал всем подставлять бокалы. Женька потянулась со сввоим фужером, оглядываясь. Теперь и ее муж куда-то испарился.       — Семь! — начался дружный отсчет курантов. — Восемь! Девять!.. Пчёлкин, завершив вызов с Иващенко, вывернул из кухни и присоединился к столу. Теперь все были в сборе и в правильном расположении духа.       — Дорогая братва! — Саша убавил громкость на телевизоре и спародировал голос Брежнева. — Поздравляю вас с наступающим годом Собаки! Желаю, чтоб никто из нас не стал сукой, понимаешь ли!.. Витя медленно поднял на него глаза. Для красного словца ли или с намеком на подозрение Саня это выдал, мысленно еще крутя в голове разговор с Пчёлой и горькие сомнения — послушает ли его друг или решит протоптать свою дорожку в их нелегком деле? Женская половина писала желания на листочках и поджигала одолженными зажигалками мужей, топя пепел в бокалах с игристым. Только Женька аккуратно сложила свое желание вчетверо и положила под тарелку мужу. Под последний бой курантов все дружно крикнули протяжное: «Ура!» и чокнулись бокалами. Три семейные пары встретили Новый 1994-й год нежным и длинным поцелуем. Космос нагнулся к сидящей рядом с ним Кате и скорчил плаксивую рожицу:       — Я щас расплачусь, есть платок?       — Дурище! — тыкнула ему в бок локтем Катерина и расхохоталась.       — Моё желание, — Женька кивнула мужу на торчащий из-под белоснежной тарелки край бумаги. Она, последний месяц обдумывающая слова Ольги Николаевны, наблюдавшая за счастливой от будущего материнства Миленкой, оценивающая, как старается ради их семьи Витя, оставшаяся под впечатлением после крестин Ванечки, была готова к серьезному шагу. Пчёлкин опустошил до конца бокал с игристым и заинтересованно потянулся к листочку. Через пару мгновений, прочитав несколько слов, дежурная улыбка сменилась абсолютно и безоговорочно счастливой. Глаза снова и снова пробегали по одной строчке, и Витя почувствовал, как щеки уже сводит от широкой улыбки. Наконец, убрав бумажку в карман пиджака, он взглянул на жену. Впервые за последний год её взгляд, мудрый и осознанный, сменился взглядом ожидающего чуда ребёнка.       — Ты серьёзно? Женька закусила нижнюю губку, и её брови изогнулись домиком.       — Да, я очень этого хочу…       — Ты ж моя! Витя, кажется, весь завибрировал от едва сдерживаемой радости и, не зная, как иначе, просто выместил все свои чувства в еще одном поцелуе. Ничего больше не занимало его мыслей, кроме семьи. Кажется, уверенность в правильности его будущих шагов только удвоилась, и Пчёлкин в данную секунду ощутил себя самым счастливым человеком.       — Ну-ну-ну, не сожри ее! — хохотнул Кос, хлопая друга по плечу. — Алё, семейка! Да отлипните вы друг от друга, ёлы-палы! Пчёлкин, салат передай! Витя, воодушевленный до невозможности, потянулся за салатом и даже на радостях половину сразу вывалил Холмогорову в тарелку. Женька тихонько смеялась, глотая шампанское, затем столкнулась взглядами с братом. Тот отсалютовал ей лично своим бокалом и по-доброму улыбнулся. Хотелось верить и Пчёлкина верила, что этот новый год станет обязательно счастливым.       — А ты что загадал? — обратилась она в полголоса к мужу.        — Кое-что для тебя.        — Да ну? — игриво выгнула бровь. — И когда исполнится?       — Очень-очень скоро.       — А мое желание?       — Можем приступить к исполнению прямо завтра, — промурлыкал он заговорщическим голосом, привлекая её к себе.