Чудовищно долгий поход без любви

Первые полгода Миша почти не помнил. Три недели комы, два месяца почти овощем, потом палата интенсивной терапии, где незнакомые врачи сменяли друг друга, обмениваясь фразами на незнакомых языках и постоянно то трогая, то что-то осматривая. Иногда мелькал Балу, что-то спрашивал, но слова, хоть и казались знакомыми, всё равно не имели никакого смысла, и Миша отворачивался — единственное, что он тогда мог сделать без посторонней помощи. Потом пришла боль. Мишу привязывали к кровати, чтобы он не пытался расцарапать себе грудь и руки, накачивали снотворным, чтобы он перестал орать, но каждый раз, когда Миша приходил в чувство, рядом сидел осунувшийся Шура и тут же начинал что-то говорить, спокойно и размеренно, и Миша позволял окутать себя этим голосом, отгораживаясь им от боли и назойливых мыслей. А потом Миша проснулся, по-настоящему. — Шурик, — говорить было больно, когда он вообще говорил в последний раз, а не просто выл, срывая голос? — Шур. — Миша. Не пугай нас так больше, — Шура обнял его так крепко, как только мог со всеми этими проводами и капельницами, уткнулся в макушку и, кажется, даже плакал. Миша нащупал его ладонь и сжал — едва-едва, сил почти не было, — но Шура конечно же понял всё, что он хотел выразить этим жестом, бегло поцеловал в висок и отстранился, даже не пытаясь спрятать покрасневшие глаза. — Всё будет хорошо, Мих. Мы теперь со всем справимся. Через пару дней его выписали, и Миша, наконец, узнал, что Шура забрал его к себе в Америку — и к себе домой. Ира долго плакала у него на груди, потом спохватилась, что ему надо отдыхать и показала гостевую спальню, чуть ли не силой уложив в кровать. — Ты нас всех очень напугал, Миш, — призналась она, прежде чем укрыть его пледом. Наверное, в таких случаях нужно было извиниться, но слова не шли, — впрочем, Ира, кажется, поняла всё по взгляду и ободряюще похлопала по руке, прежде чем оставить его одного. В больнице Миша привык к определённому набору звуков и теперь пытался заново осознать себя в пространстве, впитывая новое окружение: скрип лестницы, приглушённые голоса где-то внизу, газонокосилка за окном, разномастная музыка из проезжающих мимо машин, жалобное мяуканье под дверью. Тёплый кокон не-одиночества, от которого Миша успел отвыкнуть, согревал и убаюкивал. К вечеру, немного освоившись, Миша всё-таки задал вопрос, на который, если честно, боялся услышать ответ. Он лежал на диване, устроив голову на коленях у Иры, гладил поднырнувшего под руку кота и слушал историю последних месяцев, больше похожую на пересказ какого-нибудь не слишком хорошего шпионского романа. Балу говорил сухо и скупо, совершенно непохоже на самого себя и опуская почти все подробности. Забеспокоился, приехал, нашёл почти при смерти. Знакомый врач сказал, что дело дрянь. Поговорил с Ольгой. Поднял старые связи. Увёз в Финляндию. Увёз в Штаты. Дома его похоронили. Знают Оля, мама и Лёша. Документы новые. Пока не подтянет здоровье, поживёт у них, дальше будут думать. Иришка плела и заново расплетала косички, а Миха невидящим взглядом смотрел перед собой, не зная, рад ли он вообще, что выжил. Кто он теперь? Человек без прошлого? А какое у него тут будущее — без языка, образования и возможности хоть кому-то рассказать правду? — Дай телефон. Мусе позвоню. Шура с Ирой как-то странно переглянулись над его головой, и Миша с трудом сел, чтобы посмотреть на них обоих. — Миш, нас просили без стресса, но тут… В общем, дядь Юра умер. В августе ещё. Мне жаль. Миша знал, о чём соболезновал Шура — что не мог поддержать мать, что не смог попрощаться. Кот утробным трактором устроился на коленях, и Миша запустил ладонь в густую шерсть. — Я понял. Дашь позвонить? Шура пошёл ещё дальше и настроил с ноута видеозвонок, а Ириша изо всех сил постаралась его причесать и хоть сколько-то сделать похожим на человека, а не на ожившего мертвеца. Миша сомневался, что с его исхудавшим лицом и полностью поседевшими волосами удастся что-то сделать, но не мешал, догадываясь, что все они пытались успокоиться, как умели. Шура что-то бормотал в микрофон, а потом подозвал Мишу к экрану, протянул наушники и тактично вышел, утянув за собой жену. Мама плакала. Она всегда была такой сильной, так храбро держалась все его ломки и приходы, оставалась незыблемым якорем, а сейчас плакала, хотя и пыталась улыбаться. — Мишутка, ну ты чего? Миша только в этот момент понял, что по его щекам тоже катятся слёзы, и неловко вытер их рукавом. — Мусь, я так облажался. — Не говори так. Ты жив, и это главное, всё остальное можно исправить. Помнишь, как я всегда говорила тебе? От любого дна можно оттолкнуться. — Отец… — Всё в порядке, Миш. Ты же знаешь, он тебя любил, как мог, и всё простил. Это не твоя вина, он болел. Ну что ты, Мишунь? Это он должен был успокаивать маму, а не повторять судорожно «прости, прости», пока она повторяла своё «я люблю тебя» и «всё в порядке, со мной Лёшенька». — Я бы так сильно хотел тебя сейчас обнять. — Я знаю, мой хороший, я знаю. Мы приедем, как только сможем, слышишь? А ты держись за Шуру. Миша фыркнул и, впервые в новой жизни, неловко рассмеялся. — Кто бы мог подумать, что ты так скажешь, когда вас с тёть Таней через день вызывали в школу, да? — Ну так жизнь всё по местам расставила. Миш… — Я завязал. Клянусь, мусь, правда, я… Я всё, понимаешь, да? Совсем всё. — Я верю, Миш. Ты справишься. Ты мой прекрасный, храбрый мальчик, ты со всем справишься. Миша был слабым и уродливым трусом, собственными руками уничтожившим свою жизнь и сломавшим жизнь всем близким, но мама даже через экран звучала так уверенно, что Миша прислонился к монитору и слабо кивнул. На то, чтобы позвонить Оле, Миша искал в себе сил и решимости ещё пару дней, но в итоге собрался с духом и, не давая себе передумать, нажал на кнопку вызова. Оля взяла почти сразу же, будто ждала звонка, — на экране отобразилось её уставшее лицо, но было видно, что за полгода она успела прийти в себя и смогла собраться ради девочек. — Прости. Оля покачала головой и слабо улыбнулась. — Это ты прости. Я должна была что-то заподозрить. Должна была быть рядом. — В первую очередь ты должна была думать о детях, Оль. Я сам всё похерил. — А разве ты не был моим третьим ребёнком? — грустно усмехнулась Оля, но тут же тряхнула головой. — Не надо, Миш. Главное, что ты жив. — Как Сашка? Как Настя? — Настя злится. А Саша скучает по тебе ужасно. Мы ей сказали, что ты уехал далеко-далеко, потому что заболел и тебе нужно лечиться. Она тебе через день рисунки черкала, попроси Шуру показать, я присылала. И голос её записывала, Шура должен был тебе включать, ты помнишь? Миша не помнил, время в больнице слилось для него в одно длинное многоголосое серое пятно, но он неопределённо кивнул, надеясь, что у Шуры остались эти записи. — А остальные? Никто не просветил, что папа помер? — Я запретила. Все знают, что Сашенька думает, что папа жив. Даже если кто-то не согласен, они не посмеют что-то ей сказать. Потом просто нужно будет объяснить, почему никому нельзя о папе говорить, но мы справимся. — И снова от меня одни проблемы, — выдохнул Миша, с силой дёргая себя за волосы. — Лучше бы я правда умер. — Не смей, — неожиданно жёстко отозвалась Оля. — Даже думать так не смей, не то что говорить. У тебя семья. Ты нужен своей дочери — даже на другом конце света, но не в могиле. Слышишь? — Да я же… Прости, Оль. Правда прости. Как ты вообще? — Справляюсь, как видишь. — А как вы… Ну, ты понимаешь, да, тогда, с Шурой? Он почти не говорит ничего. — Миш, я сама почти ничего не знаю. Мы тогда были в такой панике, когда ты впал в кому, и когда Шура предложил этот план… Я просто согласилась. Шура сам всё сделал, я тогда только и могла, что рыдать: что будет с тобой, что с девочками, что со мной, в конце концов, мне там и притворяться не надо было. Мы только сошлись на том, что расскажем лишь Татьяне Ивановне и Лёше, а остальным — как ты сам решишь, если… Когда очнёшься. Андрей, конечно, был никакой, но Шура сказал, что на него точно все будут смотреть, поэтому… Миша отвёл взгляд. Про Князя он изо всех сил старался не думать, просто был не готов. — Сашка дома? — Спит уже. Погоди, я звук выключу. Вместе с трясущимся ноутбуком Миша будто сам прошёл по коридору квартиры, в которой, судя по всему, уже никогда больше не окажется, а потом увидел Сашку: та спала, как обычно обмотавшись одеялом вокруг груди и оставив голыми ноги, а лицо было скрыто наполовину растрёпанными волосами, а наполовину огромной плюшевой собакой, которую Миша притащил ей за пару месяцев до «смерти». По полу были разбросаны карандаши, акварели и рисунки, а на столе была целая коробка с криво накорябанным «папочке». Миша до боли закусил ладонь, чтобы не завыть, и отключился — хватило лишь на то, чтобы текстом отправить «спасибо». До самого утра он слушал звонкий сашкин голос с отобранного у Шурика телефона.

***

Миша наматывал круги вдоль забора, поминутно сверяясь с часами и игнорируя любые попытки Иры его утихомирить. За неполные три месяца физиотерапии он перестал походить на ходячего мертвеца и даже мог выполнять какие-то простые дела по дому, но в аэропорт Шура его всё равно с собой не взял — решил, что выходить в суетящуюся толпу пока было рано. Поэтому теперь Миша дёргался на каждую проезжающую мимо машину, зло нагибался под разлапистой яблоней, упорно не желая её обходить, и периодически таскал канапешки со столика на веранде. К моменту, когда ворота, наконец, открылись, Миша уже был готов идти до аэропорта пешком, но от пронзительного «папочка» у него вдруг внезапно подкосились колени. Сашка влетела в него ракетой и тут же повисла, от радости и волнения снова проглатывая слога, взахлёб рассказывая, как они летели, как ловили багаж и как дядя Лёша чуть не подрался за гитару. Миша прижимал к себе дочь, заполошенно кивал и даже не мог поверить, что хоть на мгновение мог пожалеть о том, что его вытащили. Маму он обнял с так и повисшей на нём Сашкой — благо, её вес он пока ещё мог выдержать. Лёше пришлось неловко протягивать левую руку, но тот укоризненно посмотрел и притянул к себе в сокрушительные братские объятия, Сашка между ними аж пискнула от неожиданности. Оказалось, что месяцы почти непрерывного интернет-общения всё равно не шли ни в какое сравнение с тем, чтобы вот так обнимать свою семью и совсем не стыдиться выступивших слёз. Сашка упорно отказывалась слезать с рук, даже за столом, и согласилась лечь, лишь когда начала совсем клевать носом и получила свои пять колыбельных, как и было обещано. Миша так отвык от пения, что даже путался в словах, но Сашка, довольно вцепившись в плюшевого волчонка, которого Миша купил уже тут, была счастлива. Мама ждала его на веранде, Миша, как в детстве, забрался к ней под бок и позволил укрыть себя пледом. Он уже целую вечность не сидел с ней вот так, обнимаясь в комфортной тишине, трезвый. — Спасибо, что приехала. — Ох, Миша. Не благодарят за такое. — Я и так никого не благодарил, дожил вон, ё-моё. Иждивенец, блин, без имени. — А то тебе привыкать сидеть у Шурика на шее. Миш, я знаю, что ты не хочешь об этом говорить, но Андрюша… — Мам. — Просто послушай. — Мусь, я не хочу о нём. Не сейчас. Пожалуйста. — Мишенька, ну подумай хоть о том, каково мне. Он же приходит, поддерживает, а сам совершенно никакой. У меня сердце рвётся, что я его обманываю. — Мусь. Я не готов. Это… Сложнее, чем всё остальное, понимаешь, да? — Я-то понимаю. Боюсь только, что ты, как и с наркотиками, тоже поймёшь слишком поздно. Миша насупился и сполз головой на колени, позволяя ерошить себе волосы. От разговоров про Андрея он убегал, как от огня. Первым порывом было сразу же позвонить и утешить, покаяться за всё и сразу, снова навести мосты. Потом вспомнились два года молчания и всё, что к ним привело, — и снова стало до тошноты обидно. И за предательство, и за равнодушие, что никакие нарочито грубые слова так и не смогли пробить стену и вывести на откровенный разговор. Что бросил это «береги себя» как подачку и ушёл, даже не заметив, что беречь уже поздно, что он уже балансировал на краю и буквально кричал о помощи. Хотелось, чтобы Андрюха страдал — как он сам все два года варился в собственном одиночестве. Иррационально до боли в груди хотелось, чтобы тогда его нашёл именно Андрюха, а не Шура, чтобы это он выхаживал и суетился. Все эти мысли вызывали лишь изжогу и тахикардию, а нервничать Мише нельзя было просто категорически, — поэтому он выбрал о Князе просто не думать. — Мишунь? — Да, мусь. — Оля сказала, что её с работы не отпустили, да и Настю одну оставлять не хочет, пока та злится. Но она же не поэтому не приехала? — Не поэтому, — вздохнул Миша и подтянул колени к груди. С Олей он тоже говорил все эти три месяца, только разговоры с ней вышли гораздо тяжелее. Миша всё ещё считал её чудом и был уверен, что без неё погиб бы ещё десять лет назад, но очередной околосмертный опыт что-то в нём окончательно сломал, и, глядя на Олю через экран, Миша отчётливо понимал, что это уже не любовь. Уважение, бесконечные благодарность и признательность, даже нежность — но точно не любовь. Миша был готов и счастлив жить ради дочери, но ей точно было бы лучше остаться вдовой, а не продолжать мучить себя заботой о развалине. Наверное, те месяцы на грани жизни и смерти что-то сломали и в ней, потому что с грустной улыбкой Оля его поняла и приняла. «Ни развода, ни раздела имущества, ё-моё, мечта же» — протянул тогда Миша, а Оля расхохоталась, и он успел подумать, что остаться друзьями и хорошими родителями для Сашки у них всё-таки получится. — Не хорони себя, Миш. Всё наладится, вот увидишь. Хотел бы он в это поверить. Но наверху спала Сашка, а на заднем дворе подбирали какую-то мелодию Лёшка с Шурой, и всё было настолько хорошо, насколько могло быть.

***

Жизнь постепенно начала входить в какое-то русло. Миша упорно учил проклятый язык, таскался на физиотерапию, отрастил седую бороду и наловчился плести самому себе косы из совсем отросших волос — Шура уверял, что так просто его теперь не узнать, но Миша всё равно старался избегать русской речи в магазинах и на улице. Несколько раз в неделю его выгуливала по району Элла — его куратор трезвости из группы анонимных наркоманов, куда Шура заставил его пойти. Бойкая латиноамериканка лет под тридцать, она была трезвой уже восемь лет и до невозможности любила жизнь, увлекаясь всем, чем только можно было увлечься, нагоняя убитую наркотиками молодость. Узнав про его русские корни, Элла загорелась желанием выучить язык, а сама, помимо неизбежной практики с английским, начала натаскивать ещё и на испанский — и он, как ни странно, дался куда легче. Элла изо всех сил пыталась его социализировать, втягивала в свои новые хобби и не давала остаться один на один с тяжёлыми мыслями. Иногда они просто валялись в парке, Элла что-то воодушевленно ему рассказывала и вычёсывала волосы, а Миша чувствовал себя большой бездомной собакой, которая побиралась от человека к человеку, надеясь получить хоть немного внимания и ласки. Он и у Балу порой ощущал себя ещё одним питомцем: его кормили, гладили, любили просто так, выгуливали и не трогали, когда он заваливался спать. Но тактильный голод так съедал, что Миша был рад и этому, сам охотно подставляясь под нехитрую ласку. Хоть он и отпустил Олю, ни о каких отношениях, несмотря на ненавязчивые попытки Шуры, Иры и Эллы его с кем-то познакомить, речи даже не шло. После лечения и долгих лет медленного саморазрушения у него уже практически не стоял, а проблемы с доверием и невозможность хоть сколько-то открыться новым людям ставили крест даже на несексуальных отношениях. От тоски Миша, чувствуя подсознательный стыд за то, что постоянно напрашивался на контакт, даже продолжил ходить на массаж, чтобы хоть так получить необходимые прикосновения. Элла через какого-то друга брата бывшей пристроила его в музыкальную колонку неплохо тиражируемой газеты писать обзоры на новые альбомы — не то чтобы Миша совсем жил на подачки Балу, особенно когда Оля стала перечислять половину с доходов от «Короля и шута», но он хотел финансово вкладываться в будущее дочери, а не объедать её, и просто физически не мог сидеть без дела. Поначалу он писал обзоры на русском, а потом, доставая Шуру с Иришей, переводил на английский, но потом поосвоился, нахватался жаргона и стал писать вполне годные статьи сразу и даже с минимальной редактурой журнала. Одна из подающих надежды групп после его разгромной статьи неожиданно нашла его не с целью разобраться, а с предложением помочь с музыкой — и Миша впервые за два года снова взял в руки гитару. Вступать в группу Миша отказался наотрез, как и указывать где-то своё новое официальное имя, — последнее, что ему было нужно, так это привлечь чьё-то внимание, — но от процента за авторство отказываться не стал. Подпольная молва сделала своё дело, и Миша довольно быстро стал широко известным в определённых кругах композитором, хотя и старался как можно дальше уйти от того, что писал для «Короля и шута», чтобы избежать даже невольных сравнений. Удалось даже выкупить дом неподалёку от Балу — поменьше, зато с большим и уже ухоженным участком. Впрочем, собственное жильё не особо сказалось на количестве времени, которое он доставал Шуру с Ирой, а когда Мише вдруг параноидально казалось, что он им надоел, то они приходили уже сами. Санька росла на фотках и видеосозвонах, ещё два раза прилетала — один раз с мамой, а второй с Олей и Настей (с Олей они, наконец, поговорили лицом к лицу, чтобы отпустить друг друга уже окончательно, а Наська переросла свою подростковую обиду, перестала злиться, что он их бросил, вдоволь прорыдалась на груди, как скучала, и весь вечер издевалась на его волосами). Сашка, конечно, тоже скучала, но полностью вовлеклась в шпионскую игру, главной целью которой было не выдать никому папу. Шурка неожиданно подался в ностальгию, принялся ворошить архивы и строчить мемуары — Миша пытался было от всего этого откреститься, но Шура иногда бывал упрямее самого Миши, и мемуары пришлось читать. Коварство друга он распознал сразу же, но не купился: вычеркнул несколько глав, которые хотел похоронить, и молча вернул черновики обратно. Фигура Князя маячила над этим всем в полный рост, и Миша едва сдерживался, чтобы не сорваться. Об Андрее ему говорили практически все: и мама, и Оля, и Шура с Ирой. Не отпустил, тоскует, страдает, невозможно с ним о тебе разговаривать, сколько можно. Да сколько нужно, столько и можно. Первоначальный гнев и желание причинить боль, чтобы Андрюха в полной мере прочувствовал одиночество, давно остались в прошлом, Князь постоянно снился: то молодым совсем, то как с панихиды, — смотрел тоскливо, тянул руки и не дотягивался, а Миша просыпался с колотящимся новым сердцем и до утра разглядывал потолок. Письма писал стопками, не доверяя ноутбуку, а потом сжигал и прикуривал от тлеющих признаний. От одной мысли, чтобы услышать вживую голос или, того хуже, посмотреть в глаза, внутри всё леденело. На кой он вообще ему сдался? Альбомы каждый год, какие-то 3Д клипы, да и есть у него Горшок, вон, во сны приходит, музыку сочиняет. Явно же, что не устраивает истерики на ровном месте и не пытается сдохнуть от передоза, со своим вымышленным Горшком Князь всё будет счастливее, чем с восставшим покойником. На очередном интервью, каждое из которых Миша смотрел с болезненной одержимостью, он всё-таки сорвался и пошёл в ближайший маркет за водкой. По дороге почти успел остыть, но застывший на экране монитора на паузе Андрей буквально подначил открыть бутылку и сделать несколько крупных глотков. После долгого перерыва почти как с непривычки закашлялся — и что он вообще находил в этом раньше? Не вовремя заглянувший Шурик застал живописную картину, как чуть покачивающийся Миша шёл на кухню с початой бутылкой в руках, планируя её вылить подальше от соблазна — жаль только, что на нём не было этого написано. Сказать по правде, Миша уже успел забыть, что Балу вообще-то умел и орать, и быть угрожающим, и всё на свете. Выслушал он всё: и что такого горбатого как он даже могила не исправит, и что Шура ради него рисковал свободой и шкурой не для того, чтобы он, долбоёба кусок, так бесславно помер, и что как мать его второй раз хоронить будет, и что хоть бы о Сашке подумал, если на себя и на остальных плевать, и что да хуй с ним, с Князем, если ты так не хочешь с ним говорить, но гробить себя зачем? Это был первый раз с того самого вечера, когда Шура заговорил про сделанное в 2013, и Миша замер, даже забыв объяснить ситуацию. Он знал, что должен Балу буквально по гроб жизни за всё, что тот сделал, и честно говоря, он даже не хотел знать, откуда у того вообще такие связи и возможности, но кое-что он всё-таки обязан был спросить — то, что так мучило его последние годы, взвалив на плечи непосильный выбор. — Слышь, Шур, про Князя-то… Почему ты ему тогда не сказал? — И уже жалею. — Ну это понятно, ё-моё, но тогда-то? Из-за того, что он меня бросил, или что? Шура отобрал бутылку, сам к ней приложился и всё-таки вылил остатки в раковину. — Гаврил, я правда очень не хочу это всё вспоминать, потому что я не горжусь тем, что всё это провернул. Особенно сейчас, когда я постоянно общаюсь с Андрюхой. Это было скоропалительно и бесчестно. Но в тот момент я был уверен, что если просто положить тебя в больницу, то это ничем не поможет. Тебя надо было спасать, причём радикально, и обрезать все пути к возвращению к той жизни. Наверное, я не имел права принимать такое решение, но всё, что я хотел — это спасти тебя. — Шур, Шурочка, я знаю, я ж не про это, понимаешь, да? Ты меня спас, и я никогда не расплачусь, ё-моё. Но почему ты Андрюхе не рассказал? Он же… — Мих, ты же понимаешь, что такие вещи не делаются за два дня? И «не так» могло пойти буквально всё, что угодно. И если мать и вдову ещё не стали трогать, то на реакцию Князя смотрели буквально все, особенно учитывая вашу ссору. И если бы что-то показалось неправдоподобным… Мих, я боялся, что кто-то что-то заподозрит или начнёт спекуляции. — То есть ты думал, что Андюха не отыграл бы траур? — Честно говоря, я думал, что он просто не пойдёт ни на какую панихиду, а будет сидеть у твоей койки и драться со всеми, кто захочет его выгнать. Не должна была так согревать чужая уверенность, что Андрей бы остался — но согревала. — Но, Гаврил, если бы я знал, что ты так загонишься, то рассказал бы, и будь что будет. Вместо ответа Миша виновато склонил голову и уткнулся Шуре в плечо.

***

Лёшка, планируя тур по Штатам, разумеется, заложил себе перерыв в Калифорнии и теперь слушал набор демок, которые были слишком похожи на «Король и шут», а потому пылились в архиве. Миша лежал рядом, уткнувшись головой в бедро и отстукивая ритм на чужой коленке, и думал о превратностях жизни: пока оба жили в Питере, чуть было друг друга не потеряли, видясь лишь на фестах и каких-то семейных праздниках, а за последние годы стали прямо-таки настоящими братьями, как в детстве. — Лёх. А ты в курсе, что ты единственный, кто не доёбывает меня поговорить с Князем? — А смысл мне тебя доёбывать, если ты всех остальных послал? Тебя ж переупрямить — скорее небо на землю упадёт. Миша протестующе замычал, но осёкся, когда Лёша начал зачёсывать ему волосы. — А если ты вдруг решил спросить братского совета, то я тоже думаю, что надо рассказать. — Да блядь, Лёх, ну ты как себе это представляешь вообще, ё-моё? Тогда надо бы, а сейчас уже куда? — Миш, а знаешь, что будет через пять лет? Ты скажешь «бля, Лёх, а вот помнишь, мы пять лет назад разговаривали, вот тогда надо было, а сейчас уж чего?» — Да ну я ж серьёзно, ёпт. — Так и я серьёзно. Ты свой момент уже просрал, хорошего времени позвонить уже не будет, только ещё худшее. Нет, ну если ты ждёшь, пока у Андрея не начнётся деменция и он не забудет, что тебя похоронил… — Ой, иди нахуй. Советчик, тоже мне, бля. Как сговорились все. — Ну так может уже послушать нас? Миш, его правда не попускает. Ты же понимаешь, что с годами боль меньше не становится, это всё наёбка. Просто мир вокруг тебя разрастается, заполняется новыми вещами и воспоминаниями. Но боль-то никуда не девается и не меняется. — Ещё один психолог, блядь, — Миша вслепую нашарил под кроватью полупустую пачку сигарет и закурил. — Ты-то откуда знаешь? — Потому что я, в отличие от тебя, с ним общаюсь. И мне больно от того, что он разговаривает со мной так, будто это меня надо утешать. — Ну вот и общайся с ним, молодец, от меня-то ты, блядь, чего хочешь? — Мишка, ты ревнуешь что ли? А меня, как брата, или что твой Князь мной утешается? — Никакой он нахуй не мой Князь, ясно? — тут же вскинулся на диване не заметивший откровенной подначки Миша. — Что ты, блядь, несёшь, какая ревность, ё-моё? Совсем вы там уже двинулись со своим Князем. У него вся жизнь осталась, это я тут один, понимаешь, да? А у всех Андрюша бедный, заебали. Лёша смотрел с такой неприкрытой жалостью, что Миша сразу же закурил вторую и нервно дёрнул подбородком, мол, жги уже, не томи, чего ещё надумал. — Миш, ты не один, как бы тебе ни нравилось себя жалеть. И мы оба знаем, что, если бы Андрей был с самого начала в курсе, ты бы про остальных даже и не вспомнил бы. Ты с тех пор, как с ним познакомился, вообще людей замечать перестал. Я, честно говоря, даже удивляюсь иногда, как ты ухитрился жениться аж два раза, когда с тобой о чём ни начнёшь говорить — в результате всё про Князя. — Лёх… — Миш, я тебя всю жизнь знаю, ты кого наебать пытаешься? Меня не надо, себя — просто глупо. Тебе второй шанс дали, а ты хернёй маешься. — Бля, да чё ты начал-то, ё-моё? Нормально ж сидели, демки слушали, нет вот надо опять было. — Миш, я понимаю, что ты этого совсем не замечаешь, но заговорил как раз ты. Ты Элле рассказывал, что игноришь мужика из прошлой жизни, которого всю жизнь любил, но так и не признался? — Чтобы ещё и она мне этим мозг ебала что ли? — То есть к остальной части вопросов нет, да? — К какой ещё ост… Блядь, Лёх! Да твою же… Слушай. Ну вот представь, если бы это ты был, ё-моё! Вот ты похоронил меня, отстрадал, успокоился, а тут я внезапно, понимаешь, да? Вот как бы ты отреагировал? — Во-первых, я тебе уже сказал, что он не успокоился. Но ладно, давай: сперва я бы дико обрадовался, что ты жив. Потом я, скорее всего, попытался бы тебя убить сам. Потом, наверное, обиженно бы игнорировал, чтобы это как-то переварить. И пришёл, наконец, навёрстывать упущенное. Конечно, это не по щелчку, но неужели ты думаешь, что я бы потерял тебя второй раз? Тем более отказался сам. — Как у тебя всё просто-то, ё-моё. Миша снова закурил, но Лёша вырвал у него из губ сигарету и затянулся сам. — А жизнь обычно простая, Миш. Это ты что-то вечно любишь усложнять.

***

— Да чего ж тебе нормальные-то сигареты не курится, ё-моё? Наська флегматично затянулась от своей вонючей игрушки и выдохнула какое-то приторно-сладкое облако пара. — Потому что я не курю. — Ага, а дым в комнате от меня стоит, как же. — Это другое. Миша передразнил её и вернулся к бесплотным попыткам доказать редактору, что ему нужна отдельная колонка для классики панк-рока, чтобы люди знали и помнили свои корни. Так-то деньги от газеты уже давно не играли для него какой-то существенной роли, но лучшего способа отвести душу он так и не нашёл. Настя завалилась к нему без предупреждения неделю назад, заняла вторую спальню и теперь показательно хандрила, таскаясь по пятам и заполняя все помещения разновкусным паром. — Хочешь, пофоткаю тебя? Или обложку тебе сделаем? — Какую ещё обложку, ё-моё? — На альбом, какую. Ты ж не просто так музыку шхеришь. Хочешь инструменталку, — Наська смешно вытянулась и прицельно ткнула ему пальцем в лоб. — Нужна обложка. — Да ну какая инструменталка, ё-моё, скажешь тоже. Вы вон, поколение интернета, вообще музыку уже не слушаете, вам чем короче, тем лучше, понимаешь, да? Тут десять секунд, тут сто знаков, и всё, готово. Кому сейчас нужна просто музыка, даже не песни, ё-моё. — Звучишь как старый дед, — Настя закатила глаза, стекла по одеялу вниз, прогнувшись в пояснице и уткнувшись головой в пол. — Ты стадион собрать хочешь или музыкой поделиться? Сейчас наоборот кайф, ты чё, ни завязок на радио не надо, ни в телек пробиваться — в интернете места всем хватит, своя ниша у всех есть. Запилим тебе паблик, зайдём на площадки, кайф же, чё ты морозишься. — Насть, ты ж сюда не менеджментом моим заниматься приехала, да? Настя зарычала, перекатилась обратно на кровать и драматичным жестом с головой укрылась покрывалом. — Кир позвал меня в кино, — прозвучало глухое признание. — Так вы ж из них не вылезаете? — Да блин, типа на свиданку. Типа я ему нравлюсь, понимаешь, да? Миша против воли фыркнул, пересел на кровать и подтащил к себе закутанную в бурито Настю. — И он тебе настолько противен, что ты сбежала на другой конец света? Наська завозилась, но Миша крепко её удержал и осторожно навалился сверху. — Да ну нет же. Он клёвый, он меня, ну, чувствует. Я ж себя сколько ловила на том, что мне с ним было комфортнее, чем с теми, с кем я встречалась. — Ну и чё тогда? — Ну и ничё. Он же мне типа брат. — Херня, у вас ни крови общей, ни фамилии даже. Ты вон когда с Максом гуляла, с которым с первого класса за одной партой, тебя же это не смущало, ё-моё. Дальше? — Он младше. — На три года, и Кирька у нас серьёзный, ещё попытка? Что он сын Лёхи и под вниманием, даже не говори тут, ты тоже не с улицы. Давай, колись. Настя высунулась из своего кокона и уже без переигрывания закусила губу. — Он же про тебя не знает. Я, получается, обманывать его буду. — И чем это отличается от того, что ты его обманываешь как друга? — Да блин, пап-Миш! Ну другое это, как ты не понимаешь? Мне и так херово было, что я скрываю, он же тоже по тебе скучает вообще-то. Но тут вроде как мы приятели, а тут уже другой уровень, понимаешь? Отношения — это же ведь тоже дружба в первую очередь, просто, ну, ещё глубже. Доверие, вся херня. — Настюх, ну не тот это уровень. Ты вот скучала, верю, а он, ну чего, мы виделись-то с ним. Не та эта тоска, что ты себя так грызла. Я имею в виду, что, если бы ты вдруг, не приведи, конечно, на Лёху запала, а он не знал… — Фууу! — Наська смешно скривилась и затрясла головой. — Типа, блин, он конечно ничего такой в молодости был, но он же ста-арый! — Эй, он вообще-то меня моложе, ё-моё! — Так ведь и ты уже старый, пап-Миш, — с обезоруживающей нежностью заявила Наська и дёрнула за седую прядь. — Вон, уже и не Мишутка, а целый полярный медведь. — Ничё, ничё, ты ещё сама мамкой будешь, тебе ещё тоже заявят, что ты уже старая, — фыркнул Миша и, собравшись, подхватил её и резко наклонил, как делал в детстве, — Наська довольно завизжала. — Не грузись, слышь? — Ага, вы с дядь Шурой натворили дел, а я не грузись. — Ну вот такие мы у тебя с дядь Шурой, чего уж теперь. Настюх, ты это, а бесилась тогда тоже из-за этого? Ну, что врать надо, понимаешь, да? — Что? Блин, пап-Миш, мне пятнадцать было, я о таком даже не думала тогда. Я бесилась, что ты нас бросил. — И уехал. — Да нет же! — Наська разъярённо вырвалась из объятий и села напротив, под каким-то совершенно неестественным углом вывернув ноги. — Я ж уже знала тогда, что ты, ну, торчал. И ты трезвым был ради мамы. А потом ты снова начал, и я просто поняла, что нас троих оказалось недостаточно, понимаешь? Я имею в виду, что ты всегда выбирал дядю Андрея, и это было, ну, нормально, потому что ты был с нами, и я никогда не чувствовала себя обделённой. Но потом дядя Андрей ушёл, и ты снова выбрал его — ну то есть тоску по нему, а не нас. И вот это меня ужасно выбесило. Я потом даже, знаешь, удовольствие какое-то получала, что вот мы знаем, что ты жив, а он нет. Что хоть теперь у тебя есть только мы. А потом и из этого выросла. Он-то точно не виноват, что тебе он важнее всех остальных, верно? Я его, кстати, видела недавно, когда Сашку забирала с репы. Грустный такой. Так со стороны вроде держится, а как на Сашку посмотрит — и всё. — Тоже теперь на уши присядешь, чтоб я ему всё рассказал, да? Жалко же всем его, ё-моё. Наська покачала головой, распуталась, качнулась ближе и крепко обняла. — Такой седой уже стал, а всё равно дурак. Мне тебя жалко. Вы не общаетесь, но менее важным-то он для тебя не стал. Только себя ещё мучаешь. — Ты вот зато такая умная, а с такой хернёй ныла, ё-моё. Чё разлеглись-то, блин, поехали, фоткаться же хотела.

***

Когда Миша вернулся домой, его уже ждал Шура, и взгляд его с порога не сулил ничего хорошего. — Пошли, я у тебя там похозяйничал, а то хоть шаром покати. Поговорить надо. — Я уже на жизнь вперёд наговорился, — пробурчал Миша, который на этой неделе понадобился всем, кому только мог: и в газете, и ребятам с новым альбомом, и пареньку из группы поддержки, которого он теперь сам курировал. Тут не то что еды приготовить, он и спал по большей части на ходу. — Но за ужин спасибо. Пока ели, Шура заполнял тишину рассказом, как они с Иришей катались в Сан-Франциско и в кафе по дороге наткнулись на компанию ребят, которые слушали его инструменталку, — Миша кивнул, что принял к сведению, а внутри аж расцвёл от гордости. — Ладно, я всегда рад тебя откормить, ты знаешь, но сейчас серьёзно. Гаврила, я уже давно зарёкся тебе что-то об этом говорить, так что не психуй, но к нам в среду Князь приедет где-то на неделю. Я ни к чему тебя не подталкиваю, просто у тебя есть отвратительная привычка заявляться без приглашения и предупреждения. Не хочу, чтобы ты решил, что это какая-то подстава. Миша замер, так и сжимая в руке вилку. От осознания, что Андрей будет буквально на соседней улице — ну, говоря совсем откровенно, он уже и сам не знал, что чувствовал. — Ага. Спасибо, Шур. Я это, ну, в общем, да. — Миш, я тебя очень прошу, не натвори глупостей. И будь на связи, пожалуйста. — Да, да, без вопросов, Шур, ё-моё. Конечно. Бывай. Усилием воли подавив малодушное желание дойти-таки до маркета и натворить глупостей, Миша завалился спать, а наутро ещё сильнее загрузил себя работой, чтобы не пришлось ни размышлять, ни рефлексировать. В среду, отправив парней в тур и с последними наставлениями проводив Дика на вокзал, от отчаяния Миша даже принялся за уборку. А в четверг психанул, достал из недр шкафа длинный кожаный плащ и, не давая себе шанса передумать, вломился к Шуре. Андрей выглядел… Да как Андрей он выглядел, как ещё. Чуть более уставший, чем на экране, и, конечно, куда шокированнее, но это был его Князь, и осознание, что он правда взял и пришёл, как водится, ударило только сейчас. — Шур, это розыгрыш какой-то? Не смешно просто нихуя. Балу покачал головой, всем своим видом выражая желание оказаться как можно дальше отсюда, а Миша вдруг понял, как выглядел с растрепавшейся от быстрого шага седой косой, в плаще ещё этом, — ни дать ни взять, мертвый анархист. — Андрюх. Это я, Андрюх. Привет, что ли. — Миха, — Не вопрос, не удивление, просто весомая констатация факта. — Живой. — Да, я… Так получилось, в общем. Рад тебя видеть, ё-моё. Сказал — и вдруг понял, что правда рад. Когда Андрей резко поднялся на ноги, то невольно зажмурился, ожидая удара, но отступать не стал — заслужил. Но вместо удара Андрюха его обнял, ещё крепче, чем тогда на фестивале в 2013. Миша на мгновение замер в его руках, а потом обмяк, прижимаясь ещё ближе и вцепившись в плечи. — Правда живой. — Андрюх, прости меня. — Шур, ты же не обидишься? — уточнил Князь, не отрывая от Миши ни взгляда, ни рук. Впрочем, ответ ему не явно не требовался, потому что он уже потянул Мишу за собой к выходу, но тот мягко высвободился. — Подождёшь секунду? Андрей кивнул, глядя так, будто не был уверен, что Миша не исчезнет, стоит только отвернуться, но всё же вышел на улицу. — Миш, ты мог хотя бы позвонить? Я бы хоть как-то его подготовил! — Да бля, Шур, ты правда что ли думаешь, что я это как-то планировал, ё-моё? Я просто, блядь, ну понял вдруг, что так надо, и пошёл, понимаешь, да? — Ты такой бедовый, почему я вообще до сих пор с тобой? — Шура обречённо вздохнул и притянул Мишу к себе, окончательно взъерошив ему волосы. — Потому что мы с тобой в седьмом классе на крови поклялись дружить до гроба, — загоготал Миша и хлопнул Шурика по плечу. — Спасибо тебе, понимаешь, да? За всё вообще. — Иди уже. Постарайтесь не убить друг друга, ладно? Андрей на улице уже прикурил сразу две и протянул Мише вторую. До дома отчего-то шли молча, после первого воссоединения даже не зная, с чего начать. Андрюха с любопытством осмотрелся: скромная спальня, снабжённая всем необходимым кухня, домашняя студия звукозаписи, увешанный фотографиями коридор — и ни одной из прошлого. — Неплохо ты тут устроился, — кивнул Андрей своим мыслям, разглядывая какую-то фотку. Миша подошёл ближе и признал съёмку с прошлого дня рождения, когда они все спонтанно выбрались на побережье: Балу с Иришей, повисшие на нём с двух сторон Настя с Сашей, мама с Лёхой, подпрыгнувшая сзади Элла, где-то на фоне даже запечатлелся чуть смазанный Дик, пытающийся отобрать у собаки Эллы свой рюкзак, — он тогда дважды за неделю чуть не сорвался, и Миша, не слушая возражений, взял его с собой. Андрей разглядывал фотографию с такой тоской, что у Миши зашлось сердце. Оба думали об одном и том же, можно было даже не озвучивать, — Андрей тоже должен был быть на этом фото. — Есть что выпить? — Прости, Андрюх, у меня тут сухой закон, ё-моё. И эти следят, да и сам я уже, понимаешь, да? Давай я это, сгоняю сейчас, тут близко. Миша дёрнулся было, но Андрей схватил его за предплечье и тут же отпустил, будто испугавшись собственного порыва. — Не надо никуда идти, Мих. Я бы всё равно один не стал. Давай так просто посидим, ладно? «Так просто» вылилось во вчерашний ужин и безалкогольное вино, к которому Миша тут пристрастился. — Так ты расскажешь, как всё так вышло? — в какой-то момент Андрей вдруг прервал историю о том, как Настя пыталась закончить дипломный проект на их пирсе, и будто бы сам поморщился от этой резкости. — Коль желаешь, расскажу, — мрачно пошутил Миша и с силой потёр виски. — Желаю, — не оценил шутку Андрей. — Пошли на пирс. Не на кухне такие разговоры нужно разговаривать, понимаешь, да? От гнетущей тишины — да когда вообще такое было, чтобы им было некомфортно молчать рядом? — спас звонок Дика, с которым Миша протрепался всю дорогу до океана. Андрей как-то странно на него поглядывал, но молчал, хотя, когда разговор закончился, всё-таки не утерпел. — Так значит, Рикардо? — Что? — Я, конечно, не силён в испанском, но уж «малыш» и «до встречи» узнать могу, Мих. — В смы… Блядь, Андрюх, ты совсем что ли? Да он же правда малыш, он мне в сыновья годится, ё-моё. Он мать три года не видел, с тех пор, как отец из дома за наркоту выгнал, а сейчас поехал к ней. Я за ним, типа, ну, присматриваю. Куратор трезвости, вот эта вся хуйня, понимаешь, да? Как ты, блядь, вообще такое подумал-то? — Так я уже не знаю, что о тебе думать, Мих. Я даже не знаю, кто ты сейчас. — Да я это, Андрюх. Седой просто и трезвый, ё-моё. Стоило начать говорить, как слова пошли: и как пришёл в себя, и как не понимал зачем, и как силы в себе черпал лишь в счастливой Сашке и желании помириться с Настей, и как таскался тут, беспризорный и потерянный, практически усыновлённый Шурой с Ирой. Рассказал про Эллу, которая смогла растормошить и подтолкнуть к жизни. Про Дика, глядя на которого, отчётливо видел себя мелкого и хотел защитить хотя бы его, раз себя не смог. Рассказал, как то злился, то тосковал, то злился на себя за эту тоску, то ревновал к самому себе и злился на себя за эту ревность тоже. Когда совсем пересохло в горле, достал из внутреннего кармана прихваченную из дома бутылку, но слова к этому моменту уже почти закончились. — Ты только не злись на них, ладно? Ну, на Балу и на моих. На меня злись, если хочешь, на них не надо, понимаешь, да? Они мне все мозги проели, чтобы я тебе позвонил, это я всё, ё-моё. Ну, ты меня знаешь же. Ты… Знаешь, я думал, ты в ярости будешь, когда узнаешь. Что подерёмся там, ну, как раньше, что орать будешь, что я предал тебя, понимаешь, да? — Да отболело уже всё, Мих. Наорался уже. Миша горько усмехнулся, прикуривая очередную сигарету. — А я ведь говорил Лёхе, что ты отпустил уже, ё-моё. Это он начал лечить, что боль меньше не становится, что скорбь вечна, ёпт. — Не, Мих, ты не понял. Про предательство отболело, — Андрей отобрал бутылку и сделал несколько крупных глотков, как будто бы вино было хоть сколько-то алкогольное. — Я вроде как знал, что ты жив. — Знал? — пепел от сигареты прожёг джинсу, но Миша не обратил на это ни малейшего внимания. — В смысле знал? — Ну, может, не вот прямо знал, — Андрей скривился. — Догадывался. Был почти уверен, называй как хочешь. Санька лет пять назад про тебя как-то так высказалась… Не вспомню уже дословно, не то «а вот папа сказал», не то «папе расскажу», но меня это вдруг так зацепило, я потом к Оле пошёл. Спрашиваю, вы ж уже рассказали про Миху, разве нет? Оля твоя, конечно, по фактам разложила: Санька, мол, верит, что ты за ней присматриваешь с облачка, поэтому она тебе всё-всё перед сном рассказывает, а ты ей потом снишься. Не придерёшься, конечно, а я всё равно загнался. Присматриваться стал, прислушиваться. Уже и сам не знал, накрутил и пора лечиться или правда что-то в этом есть. На меня же с самого начала все твои смотрели так, будто меня сильнее всех утешать надо. Я раньше как думал: ну у нас же с Михой такая связь, такая история, тем более, что всё так закончилось. А тут задумался — а не потому ли это, что их утешать как раз и не из-за чего? И разговоры о тебе все в настоящем времени, и Балу вдруг целую главу из книги вычеркнул, которую я наговорил — ты бы её точно не пропустил, а вот самого Шуру она почти и не касалась. Я уже сам себя бояться стал, если честно. У одних вон Земля круглая, у других Гитлер в Аргентине, у третьих Боуи инопланетяне похитили, а у меня вон Горшок живой. А потом Машка в гости прилетела, подкинула диск с музыкой — говорит, мол, у Балу со своим зацепила случайно, решила, что зайдёт. Мих, рехнулся я или нет, а музыку твою я точно всегда узнаю. Группу ту нашёл, потом и инструменталки откопал, на них уже совсем уверился. Вот тогда и проорался, конечно, чего уж. Напился, чуть концерт не сорвал, вот ребята прихуели, конечно. А потом как-то и успокоился. А сейчас-то уж чего, не двинулся же я в итоге, и то радость. С каждым словом желание нырнуть в океан и не вынырнуть, становилось всё нестерпимее. Когда Миша представлял эту встречу, то что только не предполагал: и драку, и ругань, и даже что Андрей просто посмотрит как на чужого и навсегда уйдёт. Такого — точно нет, и реальность снова оказалось в разы страшнее любого вымысла. — А чего не сказал? — Ты меня и в этом что ли виноватым хочешь выставить? — вскинул бровь Андрей, но прежде чем Миша успел что-то сказать, сам же отмахнулся. — Ты себе как это представляешь? В инсте надо было написать «Мих, я всё знаю, напиши мне»? Альбом записать, чтобы, как там, «панки хой, Горшок живой»? У тебя был буквально миллиард возможностей со мной поговорить, от меня-то ты чего ждал? Ты не хотел, чтобы я знал, как я ещё должен был это воспринимать, Мих? Ты ж мог просто, я не знаю, да хоть тех же Лёху с Балу попросить, передать там, ну не хочешь ты пока со мной разговаривать, не готов, я ж не стал бы навязываться. А так, ну, Мих. Я, конечно, не отмахивался от варианта, что ты просто дурак и по привычке ждёшь, что я сам всё сделаю, но, Мих, тут первый шаг мог быть только от тебя, как иначе. — Я не был уверен, что всё ещё тебе нужен, — хрипло признался Миша, не в силах поднять взгляд от воды. — И что тебе снова нужны все мои проблемы. Мы ж успели тогда помириться, понимаешь, да? Чем не счастливый финал для сказки. — Мих, знаешь, что меня сильнее всего подкосило? Не то, что ты со мной говорить не хотел, не то, что я один не знал, это даже всё хуйня, на самом деле, в твоей голове всегда заблудиться можно было. Просто я несколько лет был уверен, что у нас с тобой и правда какая-то особенная связь, что ты и правда ко мне во снах приходил, потому что нас даже смерть расцепить не смогла. А это были всего лишь сны. — Да ты чё, Андрюх, блядь, ну ё-моё, да ну нет же, — Миша рефлекторно, будто всех этих лет и не было, схватил Андрея за руку и потянул к себе. — Ну какие всего лишь сны, ты ж мне тоже снился постоянно, понимаешь, да? Мы так друг друга и находили, просто, блядь, ну, не в этой реальности. Конечно, связь особенная, ты чё? Андрей мог разозлиться на Мишу — правда мог, имел на это полное право, — но только не разочароваться в их связи. Она же была, без неё не болело бы так сердце все эти годы, не тянуло бы под рёбрами, не писалась бы вся эта музыка, ничего бы не было без этой связи. Андрей криво ухмыльнулся, чуть дёрнув уголком губ, но руку высвобождать не стал, даже перехватил ладонь поудобнее. — И знаешь, я же все интервью эти давал, посты писал — и вот всё думал, я если слова правильные подберу, то ты объявишься. На сериал даже в итоге согласился, уже последняя моя была надежда. Для себя решил, что если и на это не отреагируешь — то уж точно всё. Уж не знаю, как в итоге смонтируют, но там такое признание в любви выходило, что аж неловко даже. Ты глянь потом всё равно, ладно? — Ладно. А Агатка чё? Не бесится, что ты столько о покойнике? — А чего ей беситься? Мы уж сколько лет как разошлись. — Я не знал. — Да никто не знал, — Андрей пожал плечами так, будто в этой новости не было ничего особенного, как будто Миша от этих слов не задохнулся ещё раз. — У нас Алиска, работа, да и у меня всё равно человека ближе нет. Просто понял, что это нечестно по отношению к ней, что я совсем на тебе поехал и только и делал, что ждал, пока ты объявишься. Андрей говорил всё это так спокойно и обыденно, будто это была самая естественная в мире вещь, будто сам Миша не разгромил дважды кабинет психолога, прежде чем смог, наконец, признаться себе, почему только Андрей вызывал такие противоречивые чувства и почему только мнение Андрея в конечном счёте всегда было так важно. — Ты так это говоришь… Как ты вообще смог меня простить, ё-моё? — А что, по твоему великому плану теперь мне нужно будет десять лет гаситься? Мих, я если что и понял, так это что бессмертным может быть творчество, если повезёт, но никак не люди. Нам и так осталось сколько осталось, попусту тратить не хочется, тем более раз уж ты сам, наконец, пришёл. Даже если импульсивно. Миша кивнул, не видя смысла оправдываться. Он, конечно, уже почти созрел для того, чтобы всё-таки написать — в конце концов, найденный Эллой психолог свои деньги отрабатывал, — но себе не врал и понимал, что это было бы не вот прямо сейчас. — И что теперь? Типа мы вот поговорили и счастливые уйдём в закат, ё-моё? — Типа я в понедельник вернусь в Питер, мы с тобой будем регулярно разговаривать, ещё раз сорок разругаемся, помиримся и после тура я вернусь сюда и мы решим, что будем делать дальше. Я так понимаю, что в Питер ты не вернёшься. Миша лишь дёрнул плечом: кошмаров с каждым годом становилось всё меньше, но все они крутились вокруг возвращения и теней, которые сразу же затягивали его обратно и разрушали окончательно. Андрей ладонь сжал, будто почувствовал, и, наконец, качнулся, чтобы прижаться плечом — в глазах сразу предательски защипало. — Андрюх, я ведь… — Всё хорошо, Мих. Всё хорошо.