Верующие заморочки Федора

В самом деле, Пасха — один из любимых праздников религиозного Федора. Уже в самом начале недели Достоевский упорно подготавливал все для того, чтобы и в этом году куличи получились замечательными, а вместе с ними и воскресенье. Он убрал в своей небольшой квартире, окропил помещение святой водой, вечерами долго слушал аудиозаписи Евангелия, не имея возможности выйти на службу, да и постился совершенно прилежно! Наконец, тяжёлая эта, но не лишенная благоговейной радости неделя подходила к концу. В субботу он отнес пасхальные яйца и куличи в церковь, поставил свечи за Николая и бренного своего товарища Осаму Дадзая. Даже в честь Сигмы стояла яркая, восковая свеча, что горела, кажется, со всей своей тягой к жизни. Выстояв проповедь в тот долгий, апрельский, но отнюдь не теплый день, Достоевский действительно был счастлив. Поздно, в тот же вечер, Федор сидел за накрытым по лучшим традициям столом. Он сложил руки в молитве, шептал давно заученные, такие приятные слова. Конечно, его не сильно беспокоило, что «Боже», ему приходилось шептать и в постели Дазая. Но разве имело ли это столь большую разницу? Федор не отказывал себе в удовольствии лишь потому что знал — он бы хотел этого. И, к тому же, ему позволено больше, чем прочим грешникам. Уж точно больше, чем Осаму. Вспомнив про своего дорогого друга, Федор немного хмурится. Колокола уже бьются в родном звоне — он жил не слишком далеко от церкви. Их тихое, скорбное звучание успокаивало, даровало надежду на светлое будущее. Но Пасха была самым нелюбимым праздником Дазая. Он знал её даты и предельно понимал все тонкости окраски яиц, иногда подвозил Достоевского до церкви, но никогда не понимал почему Федор настолько тщательно готовится к обычному дню. Уже готовясь лечь спать, Дазай смотрит на колокола. Да, не лучшее место для выбора квартиры. С окна балкона, на котором курил юноша, отлично виднелась искусственно освещенная церквушка. Началась ночная служба, а у Дазая проснулось желание лечь в теплую кровать. Конец апреля словно решил сыграть злую шутку: холод пробирался под одежду крупными мурашками. Осаму поёжился, затушил сигарету. Как раз в тот момент, когда он закрывал окно, в кармане штанов завибрировал телефон. Парень измученно выдохнул. Он подумал сперва не брать трубку, но осознавал, что Федор достанет его где угодно, пускай даже Дазаю придется защищаться самим Люцифером — певучий тембр Достоевского найдет его на дне любой помойной ямы. Закатив глаза, юноша недовольно проводит по экрану вверх, принимая входящий. — Христос воскрес! — Мелодично звучит лукавый голос с того конца провода. — Плохо закопали. — Дазай прижимает телефон плечом к щеке и выходит с балкона. Он напяливает на себя свитер, пытаясь согреться. — Христос воскрес, Дазай. — Уже более настойчиво повторяет Достоевский. — Воистину воскрес. — Недовольно бубнит он. — Христос воскрес. Дазай молчит. Он не собирался поддаваться глупым и фанатичным убеждениям Федора. Достоевский может даже не пытаться. — Надо трижды, Дазай. — Спокойно, с улыбкой в интонации произносит ему верующий, точно тупому ребенку. — Меня один раз учили. — Дазай пожимает плечами. Они некоторое время молчат. Осаму не привык сбрасывать звонки Федора первым — потом окажется, что он в самом конце сказал нечто важное, а Дазая снова будет гложить любопытство. Наконец, Федор прерывает воцарившееся молчание: — Приедешь за куличами? — Я все ждал: спросишь или нет. — Смеется Дазай. — Я знал. Жду. Ну и подонок! — Думает Осаму, переодеваясь. Он смотрит на свое тело в зеркале предельно долго: так, что в глазах начинает двоиться, а затем бесцеремонно показывает отражению средний палец. — Вот что я думаю о твоих попытках подкупить меня, Федя. Но все равно приезжает к часу ночи. Единственный путь к сердцу мужчины лежит через его желудок. У Дазая не было сердца, иногда ему казалось, что он — один огромный желудок, который все никак не наестся. Помимо прочего, Осаму нравилась стряпня Достоевского. Нет, можно сказать, он даже любил эти куличи. Когда Федор открывает дверь, Дазай как будто стыдливо улыбается. В самом деле, никакого стыда у него и в помине не было. Осаму сомневался, что на подкорке осталось такое слово как стыд. — Сегодня без цветов, моя любовь. — Будто ты хоть раз мне их дарил. — Федя пропускает его внутрь после недолгого зрительного контакта. Они никогда не трогали друг друга вне постели или прелюдий, так что и это стало привычной рутиной, что не заботила ни Дазая, ни Достоевского. На лице Федора — маска совершенного спокойствия. Он словно и не злился никогда. Плавно проскальзывает на кухню его тень, Дазай следует за ней с единственным желанием: объесться, наслушаться проповедей и уснуть на мягкой кровати. Ещё одна вещь, которую Дазай точно любил: долгий сон в постели Достоевского. И не потому что постель его обладала каким-то невероятным запахом, что пробуждал в нем чувства, а потому что ортопедический матрас и бамбуковая подушка — странные заморочки Феди — мгновенно давали ему желанный, крепкий покой. Достоевский садится напротив, отрезает кусок свежего пирога и кладет его на тарелку. — Перекрестись. — Даже как-то сурово говорит Федор, прежде чем дает Дазаю заветный кусочек. Конечно Дазай перекрестился! Если бы вы попробовали блюда Достоевского, то сами бы стали верующими. Каким бы человек не был, но, кажется, этот Бог знал толк в еде. — Вот и умничка. Только я все ещё злюсь на тебя за твою глупость. Удивительно, но Федор даже не выглядит похожим на злого человека. Дазай посмеивается ему: — Разве такая глупость? — Святая троица, мой недалёкий Осаму. Поэтому нужно трижды. — А я думал он три раза умер. — Дазай откусывает кусок и довольно мычит. — Попробовал это чудо и помер. Федор улыбается, садится напротив, рассматривая гостя. — Святой Сын, Святой Дух и Святой Отец. И крестишься ты не так. Двумя пальцами, как будто рисуешь на себе крест. Именно поэтому первое на челе нашем, его же касается вышний рог креста, второе на чреве нашем, его же достизает нижний рог креста, третие на правом раме нашем, четвертое же на левом, ими же знаменуются поперечне простертии концы креста, на нем же распятый за нас Господь наш Иисус Христос руце прострый, вся языки расточенные в концах во едино собра. Псалтырь. Мне льстит твоя похвала, к слову. — О…– Дазай облизывает пальцы уже и смотрит на Федю со смесью интереса и какой-то глупой скуки. Странное ощущение. — Я понял. Буду осторожнее в следующий раз. Федор тихо смеется. Дазай всегда относился к его смеху как к чему-то хорошему. Даже если это был странный, жуткий смех его проигрыша в картах. Скрипучий, похожий на снег в самый морозный день, что трещит под ногами, его смех казался очаровательным. Федор опирается на обе свои руки. Довольное лицо Дазая выглядело милым в свете нескольких свечей. Только теперь, отвлекаясь от еды, Осаму обратил на них внимание. — У нас романтик? — Безусловно. Сейчас выйдет Иисус и станцует тебе стриптиз. — Федор качается на стуле. — Достанешь вино? — Не-а. — Дазай отрезает себе ещё кусок и, не сводя взгляда с Федора, крестится так, как правильно. Достоевский хохочет. — Ты мог не наносить крёстное знамя второй раз. — Почему нет? Чту твоего Бога. — Невозмутимо принимается за еду Осаму и, не прожевывая, бубнит: — Или чьи поминки у нас? — Сына его. — Кивает Федор. Он не собирался, ровно как и Дазай, вставать и разливать вино. Они оба были слишком упёртыми и никогда не проигрывали друг другу по-настоящему. Все, что делал Федор — играл. Все, что делал Дазай — поддавался на эту игру и устанавливал правила с корректировками Федора. — Увлекательная семейка… Создай свою церковь. Если будешь раздавать их, — имеет в виду куличи и обводит стол рукой, — бесплатно, то я буду первым твоим прихожанином. — Я возьму на заметку. — Федя, наконец, отрезает и себе кусок. Крестится. — Кстати, Дазай, я поставил за тебя свечку. — Только этого мне не хватало! Так вот почему я не могу умереть! Все это время ты так подло просил моей защиты у Бога? Я не знаю: мне радоваться или плакать. — Наигранно обижается юноша. Огонь блестит в его глазах как греховная похоть. Федору нравится. Федор фыркает. Федору нежно. — Помолись, поможет. — Улыбается он. — Не, мне и твоего покровительства хватает по горло. — Дазай берет в руку яйцо и внимательно его разглядывает. — Не хочешь побиться? — Сейчас, схожу за деревянным. — Федор, смеясь, встает. Но, вопреки своим словам, только достает из верхней полки бутылку вина и два фужера. Дазай вновь раздаётся хохотом. — Для храбрости? — О, конечно, мне придется быть очень храбрым перед лицом Господа если я хочу сегодня взять тебя. — Ай-ай-ай, как тебе не стыдно. Грешник. — Все мы, Дазай. И, наливая в бокал красное, похожее на кровь вино, Достоевский думает о том, что сегодня на руках Дазая идеально смотрелись бы красные ленты. Он ставит на стол напиток и, усевшись ближе, наклоняет к нему по-птичьи голову. Как бы Осаму не сопротивлялся, Федор прекрасно знал, что для него этот празник — Вознесение Христа, а для Дазая — ещё один повод перекусить, получить хороший секс и уехать довольным. И обоих это устраивало. И оба любили Пасху, только как-то по своему, по-особенному. Потому, наверное, проигрывая в ребяческом бою, Дазай называл его «Крыса» и именно поэтому потом тянулся за обжигающим поцелуем Иуды, которым становился Достоевский каждый раз, когда руки бегали по бледной, бархатной коже Осаму.