Добрые боги

      Говорят, старые боги Севера глухи к мольбам. Говорят, старые боги никогда не отвечают людям. В богорощах плачут кровавыми слезами лики, вырезанные на стволах деревьев, но молчанием скованы их уста. Говорят… Быть может, старые боги просто туги на ухо, как все старики. Не слышат они молитв с юга, потому северянам на юге делать нечего.       Старый Волк вернулся на Север. Это был долгий путь, кровавый. Он упал коленями на снег у корней чардрева и тяжело оперся о меч.       — Я вернулся, — тихо сказал он. Голос звучал хрипло, словно горло было сорвано в криках. — Я выплатил долг кровью. Я заплатил за нарушенное слово, трусость, предательство моих детей. Я заплатил за собственную ложь богам и людям.       — Разве не этого ты просил? — прошелестел ветер в густой кроне кроваво-красных листьев. — Вспомни, о чём ты просил, стоя на ступенях Септы Бейлора. Не о милосердии.       — Просил столько боли, сколько смогу вынести, — сказал Старый Волк.       — Ты передумал?       — Нет. Мне не нужно милосердие богов.       Его пытали. Выжигали глаза, оскопляли, сдирали кожу, скармливали собакам, распинали на воротах его же дома. Смерть никогда не приносила облегчения. Он смотрел, как убивали его сыновей и жену, истязали дочерей, раз за разом — и не мог их спасти. Но ни проклятий, ни молитв не слышали от него старые боги Севера.       — Чего же ты хочешь теперь? — невесомый шепот повис в воздухе.       — Я прошу права выбрать, как мне умереть, — ответил Старый Волк.       И белый мир, где не было ничего, кроме снега и высокого древа с красной кроной, рухнул в темноту, чтобы через мгновение снова стать светом.       У края озера, у самых корней чардрева, что росло в центре богорощи, на снегу лежал человек. Добротный толстый плащ из волчьих шкур служил ему постелью, и два живых лютоволка согревали его по бокам. Серая волчица с льдистыми глазами и белый волк с кровавыми. Они облизывали человеку лицо и руки, слушали дыхание, жались горячими животами.       Человек открыл глаза. Он смотрел в темнеющее закатное небо и на высокие стены замка, поднимающиеся выше деревьев. Движением ладони по лицу он смахнул тень сна и слёзы, поднялся, подобрал лежащий рядом огромный меч — чудовищное орудие судьи и палача, закалённое в крови своего хозяина — и направился по тропе к воротам замка. Он сильно хромал на правую ногу и опирался на меч, другой рукой держался за загривок волка. Каждый шаг по родной земле возвращал ему силы, сгорбленная спина распрямилась и ровнее стал шаг. В ворота он прошёл прежним, словно всех этих лет уплаты долгов не было.       Но они были. Толстый шрам, такой, каких у живых не бывает, охватывал ему шею.       В маленьком внутреннем дворе, казалось, нет ни души. Но навстречу вошедшему от стены отделилась тень.       Этот человек был сер, как камень этих стен. Волосы его из золотых стали цвета пепла, некогда яркие изумрудные глаза потускнели, а богатые одежды в рубинах и золоте сменились серыми и чёрными. И лицо его было серым, как у мертвеца. Таким предстал некогда яркий как солнце первый сын дома Ланнистер.       — В этом доме за мной на каждом углу охотятся призраки, — сказал Джейме, глядя на стоящего перед ним человека.       — Я не призрак, — ответил Нед. — Ты убедишься в этом, если проверишь ножны. — Он воткнул в землю перед собой тяжёлый «Лёд».       — У меня нет ни одного из этих мечей, — покачал головой Джейме, его взгляд скользнул по тёмному лезвию. — Свой я отдал Бриенне.       — Интересно сложилась судьба «Верного клятве» и «Вдовьего плача». Но теперь они вновь одно целое.       Старк сделал ещё несколько шагов, теперь расстояние между старыми врагами было таким же, как тогда на пиру в этом же доме, с которого всё началось. Когда Старк мог бы разглядывать царапины на доспехе Ланнистера, если бы они были. Теперь Джейме разглядывал Старка и видел шрамы.       — Разрешаю потрогать, если не веришь глазам своим, — усмехнулся Нед, наклонил голову, подставляя взгляду шею.       — Как? — только спросил Джейме.       — Ты однажды спросил, слышат ли старые боги наши молитвы. Так вот тебе ответ — да. Но они не отвечают слезам и проклятиям. Бесполезно просить милосердия и утешения.       — Чего же просил ты?       — Я просил участи мне по силам. Кто ж знал, что сил моих хватит на столько, — Нед на мгновение прикрыл глаза. — И последней их милостью, после уплаты всех долгов, стало право выбрать свою смерть самому.       В маленьком дворе было очень тихо. Медленно опускалось за стены солнце, догорал последний закат этого мира. Когда солнце поднимется вновь — если поднимется — мир будет другим. Шёл снег, но беззвучно, молчали ветер и волки. Только из замка доносились едва слышные голоса людей. Джейме посмотрел на меч, воткнутый в снег.       — Что ж, и я тебя молить о пощаде не стану, — сказал он, поднимая взгляд на Старка. — Об одно попрошу — разреши мне не вставать перед тобой на колени.       — Я не собираюсь тебя казнить, — покачал головой Нед. — Ты здесь за тем же, зачем и я, верно? Ты выбрал, как и где умереть. Иронично, не находишь?       Он поднял голову и обвёл взглядом зубчатый край стен над головой. Потом снова посмотрел на Джейме. Что-то изменилось в том его холодном взоре, которого обычно удостаивался Ланнистер.       — Если мы оба переживём эту ночь, то утром снова станем врагами. Но ночь будет долгой.       Старк поднял меч, потрепал по загривкам волков и позвал их с собой. Втроем они поднялись по ступеням высокого крыльца — верные звери поддерживали человека, которому старая рана ещё причиняла боль. И высокие двери залов Винтерфелла распахнулись перед ними.