После урока

Руки отнимались, казалось, они вот-вот оторвутся, и туловище упадет на горку песка, как мешок картошки. Свежие мозоли на пальцах и ладонях горели так, что желание отпустить несчастный железный прут с потрескавшейся на нем краской пьянило до головокружения, хотя, может это просто уже кислород перестал поступать к мозгу. — Не забывай дышать, — строго произнес голос учителя физкультуры, что уже больше получаса терзал бедного школьника, едва держащегося за высокий турник. Урий сделал пару вдохов, пытаясь не потерять сознание: еще десять подтягиваний, чтобы сдать этот чертов норматив и от него отстали, но как же было тяжело, особенно сейчас, когда подтянуть собственное тело руками кажется также невозможным, как сдвинуть вагон с рельс веревкой, сжатой в зубах. Он, казалось, был на пределе своих физических возможностей, что и подтвердилось мгновение спустя, когда при попытке подтянуться еще разок, ладони беспомощно разжались. Урий даже не успел опомниться и приготовиться к приземлению достойно, на двух данных Богом прямых ногах, потому упал на задницу. С этого положения учитель казался не просто высоким, но и вовсе гигантским. Высокий, поджарый, с колючим взглядом и вечно недовольным выражением лица. Учитель, Аккерман Иннокентий Лазаревич, терпеть не мог слабых учеников, и не признавал никаких оправданий. Любые справки для освобождения от занятий по физкультуре рвал у всех на глазах, и голосом, не терпящим возражений, приказывал валить в раздевалку и готовиться к уроку. И гонял того несчастного похлеще прочих, мог еще заставить остаться после занятий вытирать маты, а то и мыть полы в спортзале вместо уборщицы. А к Урию Романову он питал особые чувства, поскольку тот был самым мелким парнем в своем классе и на вид самым хилым. По правде говоря, тот мог и за пятиклашку сойти (а то и за пятиклашку-девчонку, из-за длинных по плечи светлых волос, которые Иннокентий Лазаревич грозился обстричь под корень), если бы у него, как и полагается к шестнадцати годам, не начал ломаться голос. Потому вот так взять и упасть с турника на сдачи нормативов в конце четверти перед выставлением оценок было очень, очень плохо для Урия. — Блядь, — выругался учитель, как ему показалось, неслышно, и тут же продолжил на тон громче, — таскаешь вас как коней на ипподроме, а толку как от козла молока. Ты че, кашу с утра не ешь? Мне твоим родителям позвонить спросить, че они тебя не кормят? Урий уже привык к наездам учителя, потому просто смотрел на свои раскрасневшийся руки с крошкой ярко-зеленой краски, что комками слезала с турника и других спортивных снаряжений, расположенных на уличной площадке за школой. Отчего-то тряслись не только руки, но и колени, поэтому Урий не спешил вставать с песка, хотя грозная тень над собой не внушала никаких приятных ощущений. — Короче, — не дождавшись ответа, учитель поднял перед собой классный журнал, поднес к нему синюю шариковую ручку, — ставлю тебе тройку. Дураку понятно, что это твой предел. — Подождите! — Урий тут же подорвался, едва сдержавшись от того, чтобы не хватануть учителя за рукав олимпийки. Такая оценка его никак не устраивала. Точней, ему было все равно на саму оценку. Более того, она была справедливой с учетом его возможностей. Проблема была лишь в том, что родителям это не докажешь, и было проще в самом деле сдвинуть вагон держа веревку в зубах, чем убедить их, что пятерку по физкультуре Урий просто не заслужил. — Че ждать? Исправить хочешь? — на лице учителя проскочила эмоция жалости, но он быстро сменил ее на привычные. — Не надейся. У каждого была одна попытка, ты не особенный. — Нет, вы не понимаете, — Урий внимательно следил за ручкой в руке Иннокентия Лазаревича, совсем позабыв о том, что у него вся задница в песке. — У меня дома будут проблемы из-за тройки. — Это ж какие? Карманных денег лишат на неделю? Переживешь как-нибудь, — ответил учитель, но секунду задержал взгляд на Урие, давая возможность продолжить попытки отговорки. Ручка тем временем оставила маленькую точку в центре квадратика, где было положено находиться оценке. — Если бы только это, то я бы вас ни о чем не просил. Меня наказывают… по-другому. Урий замялся, усомнившись в том, стоило ли продолжать. А Иннокентий показывал неподдельный интерес. — На кол тебя сажают что ли? — усмехнулся учитель. — Ну, не совсем, — Урий все еще сомневался. — Я покажу, но… если можно, то где-нибудь, чтобы больше никто не видел. «Чтобы больше никто не видел» ему приходилось всегда последним переодеваться и носить такую одежду, чтобы она случайно не задралась во время занятий. Учитель с недоверием изогнул бровь, но скоро согласился. — Ладно, в каморке покажешь, че там хочешь показать. Но я не обещаю, что это может взять и превратить твой трояк в пятерку. Все одноклассники уже давно успели переодеться и пойти домой, пока Урий выжимал из себя остатки физической активности. Спортзал пустовал. Окна были распахнуты, весенний воздух свободного гулял по отполированному глянцевому полу. Учитель стоял на пороге у каморки, где хранился инвентарь. Урий вошел. В помещении было лишь одно окно, и количество света, проходящее через него, не справлялось с освещением всей комнаты: шкафы с документацией, горы с матами и другим спортивным инвентарем отбрасывали огромные тени. Потому даже днем приходилось включать одиноко висящую с потолка желтую лампочку. Но и она была крайне тусклой. — Ну? — спросил учитель. Классный журнал лежал на его маленьком столике. Урий еще раз осмотрел спортзал, чтобы убедиться, что никого не было, и прикрыл дверь каморки. Так она стала еще более тесной. Он стянул через спину футболку, ранее старательно заправленную в шорты. От пояса до лопаток туловище было замотано эластичным бинтом. Урий начал его понемногу снимать, складывая в рулон. — Вот, — справившись, Урий развернулся к учителю спиной. Кожа была рассечена старыми белыми шрамами случайной длины. Поверх них были другие — красноватые, относительно свежие шрамы, и вместе с ними раны, которым на вид было где-то неделю. Кожа еще была немного воспаленной. — Нихрена себе, — искренне удивился учитель. — Это тебя за оценки так дерут? Да мой батя за разбитую машину и то мягче обошелся. — Вот и я об этом, — сказал Ури и принялся заново обматывать тело бинтом. Иннокентий Лазаревич выдвинул из-за приставленного к стене пошатывающийся стул, присел с задумчивым видом, засунув руки в карманы спортивных брюк. — Ты в курсе, что за это твоих родителей могут лишить прав? — голос учителя звучал серьезно, но это была не та же строгость в сочетании с презрением и равнодушием, какие он проявлял обычно. — Да, — сказал Урий. Он уже начал понемногу жалеть, что попытался избежать неизбежное. — Но я этого не добиваюсь. Я не хочу в детский дом. Пожалуйста, не говорите никому, что я вам показал. Он не поднимал глаз, заправляя бинт, но чувствовал на себе взгляд учителя. Наверное, он смотрит, как на идиота. — Вообще-то я обязан сообщить об этом как минимум директору, — лицо Иннокентия исказилось, будто эта идея ему самому не нравилась. После лицо менялось, отображая разные варианты развития событий, которые он представлял в голове. — Иннокентий Лазаревич, я вас очень прошу, — Урий сложил руки в мольбе. — Очень просишь, — усмехнулся учитель с умилением. Он вздохнул. — Я не понимаю, что ты вообще хочешь. Ты каждого из учителей будешь «просить»? Проще разобраться с твоими родителями, чтобы они адекватно реагировали на плохие оценки, а не мудохали своих детей. — Учитель потянулся к журналу, принялся листать до своего предмета. — Они с твоим братом также обращаются? — У меня только с физкультурой проблемные оценки, — поспешил пояснить Урий. — А про брата не знаю, мы с ним не общаемся. — Да что у тебя все не слава Богу. Родители — неадекваты, с братом не общаетесь, по физре тройбан, — он бросил взгляд на Урия, пока тот все еще держал руки, сложив пальцы в замке. — Прям не знаю, что с тобой делать. — Может, я могу выполнить какой-то реферат или другое задание? — понадеялся Урий. — Да на кой мне сдался твой реферат, — равнодушно произнес Иннокентий. Классный журнал снова был у него в руках, на нужной странице, во второй руке — шариковая ручка, но он не спешил с нее снимать колпачок. — От меня требуется вас подготовить до состояния, где вы будете способны выполнять базовые физические упражнения. Кто ж виноват, что ты таким уродился. В любом случае, за отличников мне не доплачивают, так что ничто не мешает мне оценивать твои потуги, как положено. — Я могу доплатить, — тут же выдал Урий. Само как-то вырвалось, но немного задумавшись над сказанным, он быстро пришел к выводу, что это же самый верный вариант. Он в самом деле мог отдать учителю какую-то сумму, которую Урий откладывал «на всякий случай», а от того требовалось только нарисовать оценку в журнале. Идея была почти гениальной в своей простоте. — Ты охуел? Голос Иннокентия Лазаревича звучал строже, чем обычно. Урий немного растерялся, услышав как учитель ругается прямо при нем. Даже трудовик делал это только тогда, когда думал, что никто его не слышит. — Н-нет, я просто пытаюсь придумать, как можно все разрешить… — Тихо, — прервал его учитель. Урий умолк. Он не мог подобрать весомой причины для такого отказа. Точнее, он мог это сделать, если бы на месте Иннокентия Лазаревича был бы кто угодно другой. До этого момента, исходя из его манеры речи, Урий был почти уверен, что им удастся договориться на взаимовыгодных условиях. А еще, что он не откажется от денег, так как он явно в них нуждался. Он ходил много лет в одном и том же старомодном спортивном костюме, водил старый белый «Жигули». Урий не сильно разбирался в сигаретах, но знал что «Ява», которые курил учитель, одна из самых дешевых марок. Оставалось думать, что его устраивает простая жизнь, и он мог позволить себе принимать предложения о взятке за… оскорбление? Нет, похоже, что он скорее был обескуражен такой наглостью со стороны своего ученика. Обдумывая это, Урию становилось все более неловко. В то же время его мысли об учителе становились и более положительными, когда он начал лучше понимать его мотивы. Обнаружив, что Иннокентий Лазаревич скорее хороший человек, Урий даже не стал на него злиться, когда получал свое наказание розгами. В этот раз их было не три, а шесть, потому что конец четверти. Хуже всего был не сам удар, а то, что следовало после него — пронизывающая, горячая боль, которая долго не утихает и возвращается с новой силой, если ее потревожить. Холодная вода душа могла ненадолго заглушить боль, но едва ли это помогало: как кожа высыхала, боль возвращалась. А если стоять слишком долго, то уже возникала другая боль, связанная с холодом. И большая вероятность простуды. Урий не мог уснуть. Не мог лежать на спине. Каждое движение только ухудшало ситуацию. Он пытался думать о чем-то другом. Он не хотел молиться и просить прощения, как советовал отец, чтобы утихла боль. «Если ты раскаиваешься по-настоящему, то Господь тебя простит и боль уйдет, как если бы ничего не случилось» — так он говорил. Работало это или нет, Урий никогда не узнает, потому что он не раскаивался. Точнее, он знал, что вина в плохих оценках лежала на нем самом, но не считал наказание справедливым, а без этого никакого раскаяния быть не могло. Он снова попытался забить голову какой-нибудь ерундой, чтобы не думать о боли. На время Урий погрузился в мысленный диалог с Иннокентием Лазаревичем, где он пытается подобрать более убедительные аргументы, но учитель непреклонен. Урий шутливо представил, что пытается соблазнить его, и это конечно тоже не срабатывает, потому что это нелепо. Но… само ощущение от этой воображаемой ситуации было приятным. У учителя все-таки было красивое лицо, сочетающее в себе умеренно мужественные черты: не грубые, и не смазливые. И голос его резонировал в груди. «Как не стыдно!» — подумал про себя Урий, пытаясь подавить развратные мысли и мирно уснуть.

***

Через пары дней были выставлены все итоговые оценки за четверть, а еще через еще один день о них оповестили родителей учащихся, так что очень скоро Иннокентий Лазаревич встретил Урия на своем первом уроке новой четверти — молчаливого и прячущего взгляд. Но прятал его Урий не потому, что ему было стыдно (хотя ему было). Во время разминки он бежал так, будто кол проглотил, старался не сгибать спины и минимизировать какое-либо движение кожи, чтобы не тревожить свежие раны. Даже когда в боку закололо, он только слегка сбавил темп, уходя в конец бегущего кольца. Иннокентий наблюдал, задавая вопрос про себя, знает ли кто-нибудь еще о том, что происходит у Романова дома? Если у пацана вдруг откроются раны и выступит кровь на задней части футболки, много ли народу удивится? Иннокентий жил в таких районах, где, вероятно, сконцентрировались наименее обеспеченные и наиболее психически неустойчивые семьи, но и среди них были определенные границы в способах наказания своих детей, преступление через которых осуждалось даже такими маргиналами. Собственно, методы Романовых были похожи на какие-то средневековые пережитки. По разговорам других учителей (с которыми Урий действительно не имел никаких проблем), Иннокентий Лазаревич узнал, что их семья повернута то ли на католичестве, то ли на чем-то таком. Так что мальчишку было немного жаль. Но не слишком. И, когда через пару занятий Урий уже начал показывать результаты получше предыдущих, Иннокентий убедился в том, что принял верное решение. Может, пацан подрастет и даст однажды отцу сдачи. Ну, или кто его там наказывает таким извращенным способом. К концу долгого дня, когда все занятия кончились и школа почти опустела, Иннокентий уже успел расслабиться, открыть бутылку дешевого портвейна, который на самом деле не портвейн но назывался таковым. Развалившись на стуле, уже приложил горлышко к губам, как в дверь каморки постучали. — Войдите, — недовольно прорычал Иннокентий, убирая бутылку под стол. — А, это ты. — Извините, — Урию было не по себе заходить сюда вновь, поэтому из-за дверного проема выглядывала только его голова. — Я хотел ключ от душевой вернуть. — Ну? Возвращай. Или ты ждешь, когда я встану и возьму? Чуть помявшись, Урий вошел в каморку, держа в одной руке ключ, который он положил на учительский стол, а во второй — полотенце, которым вытирал волосы. Он был одет только в брюки школьной формы, а верх еще был голым и мокрым. От него исходил жар горячей воды. — Расписание только своими патлами мне не забрызгай. Ты вообще собираешься стричься? К директору еще водили по этому поводу? — Мне сказали, что пока я убираю волосы в хвост, то все в порядке. — Интересно, а как твои родители к этому относятся? Разве они не должны держать тебя в строгости с ног до головы? — Я сказал им, что хочу быть похожим на Христа, — Урий запнулся перед ответом и залился краской, когда сказал это. — Хотя на самом деле они просто ужасно стригут меня. Иннокентий рассмеялся на всю каморку. — Ну ты мелкий переговорщик, — учитель продолжал смеяться, все-таки достал обратно бутылку с портвейном. — Смотрю, ты, оказывается, мастер вешать лапшу на уши. — Не совсем, раз не смог с вами договориться в прошлый раз… — Что, опять тебя выпороли? — Урий кивнул. — А-а, вот ты и бегаешь голышом после душа, болит еще, наверное? Ну, я не виноват, я тебе сказал, как надо решать такие вопросы, — Иннокентий сделал большой глоток. — Но ты, кстати, молодец, сегодня хорошо побегал. Может, к последней четверти даже на пятерку потянешь. Он показал Урию большой палец, но тот даже не улыбнулся. Ради этих достижений он перед уроками физкультуры начал пить обезболивающие препараты и стимуляторы. Они в самом деле ему помогали, мобилизировали все ресурсы тела, заглушалась боль от ран, боль в коже, в суставах. Но к вечеру последствия такого эффекта давали о себе знать сильной измотанностью и неспособностью расслабиться. Напряженное, уставшее тело, еще отказывалось засыпать, чтобы хотя бы немного восстановиться во сне. Урий посмотрел на бутылку в руке учителя, на желто-оранжевую этикетку с тремя черными семерками. Вспоминая эффект от церковного кагора, любой алкоголь должен позволить ему расслабить тело и выйти из состояния повышенной напряженности как можно раньше. — А можно мне тоже? — скромно спросил Урий, показывая на бутылку. — Рано праздновать, — усмехнулся Иннокентий. — А еще, пить — вредно, — сказал он, делая еще глоток. Урий слегка улыбнулся от этого парадокса. Учитель был довольно забавным человеком. — Покажи, что там у тебя, — сказал он вдруг. Его голос прозвучал снова спокойно и серьезно, как в тот раз. Урий послушался и показал учителю свою спину. Сзади он услышал шипение сквозь зубы. — Мне просто интересно, — к голосу учителя присоединился шум открывания ящика и хаотичного перемещения предметов в нем. — Когда тебя осматривают врачи, как твои родители объясняют происхождения этого пиздеца? Говорят, что кошка поцарапала? Урий ощутил на спине прохладную жидкость и легкое жжение. Затем нарастающее тепло. — Меня не водят к врачам, всегда лечусь дома. — Я так и подумал. — Вы первый и единственный, кто это видит, Иннокентий Лазаревич, — от осознания наличия между ними такого общего секрета у Урия покраснели уши, как и от того, что учитель обрабатывал его раны. — У моей сестры недавно сын родился, — вдруг начал рассказывать учитель. Он намазал чем-то прохладным раны Урия, затем начал бинтовать марлевой повязкой. — Он еще младенец, но уже похож на слабака. Ползает и мямлит что-то. И если бы его наказывали также… То я бы врезал своей сестре, даже не посмотрел бы на то, что она женщина. Но она, конечно, никогда так не сделает. Она ж не ебанутая. — А вы не женаты? — поинтересовался Урий. На узловатых пальцах учителя не было никаких колец, в том числе обручальных, но он хотел уточнить. — Нет, — резко ответил Иннокентий. — Мне вас, балбесов, хватает выше крыши. Урий спрашивал не это, но ответ его удовлетворил. — Всё, — учитель закончил бинтовать Урия, хлопнул его по спине так, что в глазах потемнело. — У тебя везде были такие покраснения, что вот-вот гноиться начнет. Обезвреживай, что ли, почаще. Мазь нанес, получше должно зажить. — Спасибо, — смущенно произнес Урий, едва оборачиваясь, когда Иннокентий взял его полотенце с головы и протер им плечи от последний падающий с волос капель воды. — Как я могу вас отблагодарить? — Чего? Да успокойся ты, ничего не нужно. Просто учись нормально и все. Ты меня уже порадовал, когда стал упражняться как здоровый человек. — Насчет этого… — Урий теперь повернулся лицом к учителю. Торс был обмотан бинтами до подмышек и он уже не чувствовал себя полуголым. — Я не знаю, как долго протяну так. Я принимал некоторые препараты, чтобы быть бодрее и не чувствовать боли, и мне кажется, что они меня с каждым разом сильнее изматывают. — С тобой в самом деле вечно все не слава Богу, — сказал Иннокентий после небольшой паузы. — Надеюсь это просто кофеиносодержащие, а не что-то посильнее? Сиропом от кашля не балуешься? Урий помотал головой. — Балбес, еще и прибухнуть у меня просил, совсем дурак, что ли, — учитель снова залез в ящик в столе, достал пару блистеров. — Вот, запомни название этих штук. Можешь сейчас две выпить. — Он выдавил из блистера две белые таблетки. — Вообще не советую увлекаться всякими стимуляторами, а то с твоим здоровьем еще сердце откажет раньше времени. Но раз уж взялся, то хотя бы компенсируй затраты тела. Только никому не говори, что я тебе это дал. — Хорошо, — быстро согласился Урий. — Это запрещено? — Нет, просто новое законодательство запрещает учителям и школьной медсестре давать вам даже активированный уголь, — раздраженно ответил Иннокентий. — Я понял, — сказал Урий и положил обе таблетки в рот. Затем снова указал на бутылку с тремя семерками, — можно? — Да что она тебе все покоя не дает, — Иннокентий даже засмеялся в этот раз, и наконец протянул Урию свой портвейн. — Ну, держи, так и быть. Но только в этот раз, чтобы ты таблетку запил. А то я этим фонтанчикам с водой в коридорах не очень доверяю, надеюсь их хотя бы раз в день дезинфицируют. — Я никому не скажу, — уверил Урий и сделал большой глоток. Алкоголь оказался слаще, чем он ожидал. Вкус с трудом поддавался описанию, но он не имел ничего общего с ягодным, немного терпким церковным кагором. Таблетки легко соскользнули с горла вниз по пищеводу. — Многовато у нас тут с тобой секретов набралось. Нифига себе ты выдул, — Иннокентий посмотрел на изменившийся уровень жидкости в бутылке, когда Урий вернул ее ему в руки. Он еще не был пьян, но он того факта, что скоро будет, уже чувствовалась смелость. Грубая в своей открытости доброта учителя волновала сердце. До того он встречал лишь холодность отца и отстраненность от матери, а учителя были скорее вежливы настолько, насколько им полагалось быть. Друзей ему завести не особо удавалось, поскольку все свое время он посвящал учебе, и близкие дружеские связи просто не могли образоваться от каких-то редких встреч. Сейчас он впервые проводил время с кем-то таким образом. Иннокентий Лазаревич всегда был грубым и холодным, иногда мог пошутить на занятиях, но никогда не позволял менять отношение учеников к себе иначе, чем к требовательному учителю, на занятиях которого лучше не болтать. Урий никогда не видел, чтобы он вел себя так, как сейчас, с кем-то еще. Он чувствовал себя очень особенным. — Иннокентий Лазаревич… — выдохнул Урий, схватившись за рукава учительской олимпийки. Наступило опьянение, мышцы наконец расслабились. — А вот нечего было так заглатывать, — сказал учитель, держа Урия под локти, думая, что тот падает. Сам Урий покраснел от услышанного выражения. — Так и думал, что тебя сейчас очень быстро накроет. — Нет-нет, я в порядке, я хотел сказать… — Ага, в порядке. Вон как сердце колотится, — Иннокентий опустил глаза. Урий проследил за его взглядом и увидел, что учитель держал большие пальцы на венах локтевого сгиба. Кровь в них пульсировала под давлением пальцев с большой частотой. Урий осознал, что его сердце в самом деле колотилось, но он думал, что это от волнения. Он уже воздыхал от такой близости и хотелось только продлить ее, или же сократить расстояние между ними еще сильнее. Урий хотел как-то оправдаться, но не находил слов. А Иннокентий то ли не замечал, то ли намеренно делал вид, что не замечает, как Урий приблизился к нему настолько, что они стукнулись лбами. — Ты чего такое делаешь, Романов? — спросил учитель, зажмурившись после удара. Он все еще держал пальцы на венах Урия, отслеживая пульс и то, как он все сильнее ускорялся, чем ближе они оказывались друг к другу. Вопрос был скорее риторический, поскольку Иннокентию уже было предельно понятно, что происходит. Урий сам этого видеть не мог, но собственные глаза были наполнены откровенной влюбленностью. И долькой страха быть отвергнутым. Так что выражение его лица было скорее таким, будто он снова умолял Иннокентия о чем-то, а не собирался приставать к нему. Будь кто-то другой на его месте, то уже был летел из каморки (да что там, прямо со школы). Урия же хотелось пожалеть хотя бы немного, особенно после того, как лицезрел свежие раны, рассекающие его спину. Потому он не стал отстраняться или сопротивляться, когда Урий прижался губами к его в совершенно невинном поцелуе. Если это был его первый раз (а судя по всему, так и было), то до чего же у парня плохи дела, что выбрал для этого именно его. Урий не знал, чего он ожидал, когда отстранился. Похоже, что на самом деле, он совсем не думал о том, что будет после поцелуя — просто он слишком сильно хотел сделать это. И теперь, когда это закончилось и он остался наедине с реакцией учителя, его охватил стыд. Он хотел только спрятать свое лицо, чтобы не видеть ничего вокруг. — Простите, — сказал он очень тихо. Пальцы Иннокентия все еще были на его венах. Сердечный ритм стал прерывистым, в руках появилась дрожь. Урий постарался собрать то, что осталось от его испарившейся смелости, чтобы сказать еще пару слов, который он посчитал очень важными. — Я только хотел сказать… что я это сделал не потому, что выпил, а выпил, чтобы это сделать. — Ну, это мало, что меняет, — сказал Иннокентий, отпуская руки Урия. — Тебе пора домой. Еще никогда Урию так не хотелось домой, как сейчас. Он ненавидел себя за каждую вещь, что сделал, за каждую мысль и принятое решение. Он переоделся в раздевалка настолько быстро, насколько мог, и выскочил оттуда, не глядя учителю в глаза, когда тот закрывал после него дверь на ключ. На улице начинался мелкий дождь. — Ты где живешь, Романов? — спросил Иннокентий, оказавшись через три шага позади Урия. Он дернулся от испуга, а сердце болезненно кольнуло, заново переживая чувство отвергнутой любви. Урий назвал свой адрес, и Иннокентий широко раскрыл глаза от осознания, что это в получасовой езды от школы. Из-за густых темных туч темнело гораздо быстрее. — Я тебя подвезу. — Н-не нуж…но, — кое-как выговорил Урий, разрываясь между стыдом и желанием снова побыть рядом с учителем. Иннокентий ненавязчиво подтолкнул его, чуть не коснувшись спины. Вовремя опомнившись, он тронул только плечо, направляя к стоянке. Урий поддался. Вскоре он сел за пассажирское сидение белого «Жигули», которого видел много раз, но впервые был внутри. Сидения, обтянутые кожей, были холодными и жесткими, запах ароматных масел для автомобиля наполнял салон. Все отличалось от «Шевроле» его отца, в котором сидения были очень мягкими и с подогревом. Но Урий решил, что машина учителя ему нравится больше. С зеркала заднего вида свисал розарий с православным крестом, а на бардачке были прикреплены иконы Девы Марии с младенцем Иисусом, с Христом Спасителем и Николаем Чудотворцем. Иннокентий сел за водительское кресло. Завел двигатель, опустил ручной тормоз. Машина двинулась резко, Урию казалось, что он слышал движение абсолютно каждой детали мотора. А Иннокентий словно даже прислушивался к ним, отслеживая, все ли нормально работает. Урию хотелось спросить, ремонтирует ли он это сам, и был заранее готов восхититься положительному ответу, ведь отец всегда отдавал свой авто в ремонт специалисту. За окном плыл холодно-серый пейзаж, понемногу включались фонари. За застроенными высотками улицами последовал более полупустой район, который только начинал свое расширение. Урий уже протрезвел, надышавшись свежим воздухом. Окно на стороне Иннокентия было немного приоткрытым, ветер гулял по салону, деревянные бусы розария стучались об лобовое стекло. Чувство печали вперемешку с нежностью от влюбленности не покидало Урия. Он смотрел в свое окно и молчал, опасаясь снова ощутить безответность. Горечь усилилась, когда пришло осознание, что они почти подъезжают к дому Урия, но вся дорога прошла в полной тишине. — Я вам противен? — спросил вдруг Урий. Тишина после его вопроса стала еще тяжелее. Даже казалось, что Иннокентий его не расслышал, но Урий слишком боялся повторить сказанное. — Нет, — наконец сказал Иннокентий, проверяя дорогу через зеркала. До дома Урия оставалась всего пара кварталов, но вдруг учитель развернулся и поехал в неизвестном направлении. При других обстоятельствах Урий бы запаниковал от подобного, но сейчас он даже почувствовал облегчение. Он не боялся учителя, и он не хотел домой. Он не хотел расставаться, даже если они целыми часами будут просто молча ехать. Они поехали в участок между городом и пригородом, где деревьев еще было очень много. Листвы на них еще не было, только-только начинали набухать почки. Дождь начал стучать по крыше машины. На мокром асфальте размазало красно-желтые огни остальных машин, что ехали впереди и навстречу на второй полосе. Наконец они остановились недалеко от здания с сильно обветшавшей облицовкой. Урий разглядел на вывеске надпись «Стрелковый клуб». Иннокентий заглушил двигатель, снял ремень безопасности. Урий повторил за ним и вопросительно посмотрел. — Если кто-то нас увидит вместе, то пусть хотя бы здесь, — пояснил учитель. — Раньше в итоговых экзаменах для старших классов была сдача нормативов по стрельбе из воздушной винтовки, но потом убрали. Остался только кружок, но на него никто не ходит. Так что, если кто спросит, просто скажешь, что приезжали поупражняться, но клуб оказался закрытым, — он посмотрел на наручные часы. — Он как раз через десять минут закроется. — Хорошо, — послушно согласился Урий. Иннокентий тяжело вздохнул, потирая ладонями лицо, затем волосы. Урий чувствовал, что он готовится что-то сказать. Он и правда пытался. Иннокентий Лазаревич научился в школе только одному: быть педагогичным. Что же, когда он угостил ученика портвейном, он уже просчитался. Когда он позволил ученику себя поцеловать — опять просчитался. Какой же будет его следующей ошибкой? Рождение племянника научило его еще кое-чему: бояться за чужую жизнь и испытывать чужую боль, как свою. Ну, почти. Большую часть своей жизни он был довольно бесчувственным человеком, родная сестра это подтвердит. Так что его текущий уровень эмпатии, по сравнению с прошлым, был довольно высоким. Это было единственной причиной, по которой он старался подобрать слова и сказать их Урию. Был бы он постарше и… другого пола, все было бы куда проще. — Слушай, — все-таки начал Иннокентий. — Не надо думать, что ты в чем-то виноват или какой-то неправильный, или что я о тебе плохо думаю, — да, похоже это верное начало. — Это ты понимаешь? — Наверное, — неуверенно произнес Урий. — Хорошо, идем дальше. Я — твой учитель. У меня есть задачи и обязанности. В них не входят отношения с моими учениками. Это понятно? — Понятно, — Урий согласился, опустив голову. — Отлично… Так, что же дальше… — Я, кажется, знаю, что вы хотите сказать, Иннокентий Лазаревич. Что я совсем еще юный, а вы намного старше. Что мне стоит скорее думать о девушках, чем о… мужчинах старше меня, — уши покраснели, когда пришлось это сказать. — И вообще думать об учебе, потому что у меня переходный возраст, первые впечатления и обманчивое чувство, что это навсегда. А когда повзрослею, то сильно изменюсь и обо всем забуду, но… — взор Урия помутнел, он начал терять контроль над своим голосом. — Но мне все равно больно. Взор прояснился только тогда, когда слезы под собственным весом капнули из глаз. — Эй-эй, не надо плакать, — Иннокентий будто немного запаниковал. — Простите, — Урий вытер слезы рукавом. — Я не знаю, что мне с этим делать. Иннокентий то смотрел на Урия, то нет. Он за него действительно сказал все, что тот собирался сам. Урий повзрослеет, изменится, пересмотрит многое в своей жизни. Но это же будет потом. Сейчас-то что делать, в сам деле? — Я тоже не знаю, — признался учитель. — А что… делали вы, когда были моего возраста? — спросил Урий, пытаясь немного улыбнуться. Его глаза и губы раскраснелись от плача. — Чистил кирпичи, — просто ответил Иннокентий. Через паузу продолжил. — А. Ты наверное имел в виду другое. Типа, первая любовь? Я не думаю, что влюблялся. У меня были какие-то… назовем это «отношения», ага. Но я не испытывал какие-то особенные чувства, так что от себя не могу ничего посоветовать, извиняй. Урий не ожидал такого ответа и чувствовал себя растерянным. С другой стороны, он изначально ожидал услышать описания человека, к которому будет ревновать, или к сходству с которым будет стремиться, чтобы заполучить сердце своего учителя. Теперь же оказалось, что таких людей… не было в его жизни? — А вы бы могли вдруг влюбиться в меня? — решил спросить Урий, думая, что готов к любому ответу, но на самом деле хотел услышать только положительный. Иннокентий собрался повторить уже сказанное, как его осенило более подходящим ответом: — Как подрастешь — узнаем. — А сейчас никак…? — Я даже не буду пытаться это представить, — Иннокентий поднял ладони перед собой. — Если два года вытерпишь, то можешь делать, что хочешь. Два года для Урия это словно вечность. Через два года он уже будет заканчивать школу, хотя кажется, будто этот день никогда не наступит. Для Иннокентия они пролетят быстро, как пролетает каждый год уже лет шесть. — Честно? — спросил Урий. — Не обманываете? Вы не уедете в другую страну через два года? — Я даже этот город никогда в жизни не покидал, какая еще страна, — усмехнулся Иннокентий. — Честно. Воодушевление вперемешку с сомнением наполнили Урия. В голову пришел закономерный вопрос: какой смысл учителю всерьез обещать ему такое, если, как он утверждает, даже представлять не желает, мог бы ли он влюбиться в Урия. — Докажите как-нибудь, что вы говорите со мной серьезно. Пожалуйста, — добавил он, почувствовав, что первое высказывание прозвучало слишком требовательно. Иннокентий усмехнулся. — Ну, хорошо. Какая деловая колбаса, — он пошарил в карманах, осмотрел салон. Его взгляд остановился на розарии, что висел на зеркале заднего вида. Иннокентий снял его и передал Урию. Тот осторожно взял их, немного растерянно поднял взгляд на учителя. — Я бы тебе дал свой ножик, который ношу с собой, но мне кажется, что у кого-нибудь могут быть вопросы, если тебя увидят с ним. А вот с этим нет. Урий прижал подарок к груди. — Спасибо. Теперь я вам верю. Он открыл дверь машины. — Ты куда? — спросил Иннокентий. — Мне пора домой. Спасибо, что подвезли, — сказал Урий и, перед тем, как выйти из машины, рискнул еще раз поцеловать учителя. Хотя бы еще один раз, если это был последний, то он хотел запомнить вкус, тепло, запах. Губы были очень теплыми, на них остался сладковатый вкус портвейна, а кожа пахла лосьоном после бритья. Отстранившись, Урий успел увидеть, что Иннокентий прикрыл глаза. Он их быстро открыл и засверлил его взглядом. — Ну все, шуруй уже домой, заждались тебя, — сказал он тут же, заводя двигатель. — До свидания, — попрощался Урий, уже находясь снаружи. Иннокентий Лазаревич одарил его нечитаемым взглядом сквозь окно лобового стекла, слегка затемненного. С того дня Урий всегда носил розарий с собой под одеждой, снимая только тогда, когда нужно было получать очередную порцию ударов розгами. Его мысли были в другом месте, за пределами темной комнаты, освещенной одними свечами. Кожа на спине со временем теряла чувствительность, и бить уже было просто некуда. Оставалось дождаться последнего звонка.