Нацист и море

"Человека можно уничтожить, но его нельзя победить." Цитата из "Старик и море" "Плыви, плыви моряк. Кто-то копьем убивает рыбу, А кто-то человека" Из песни метал-группы "Рамштайн" Генрих вышел из своего старенького деревянного дома, одетый лишь в простую серую рубаху из дешёвого материала более походившую на тряпку и таких же дешёвых коричневых штанах с дыркой у правого колена, идти по песчано-глиняной земле было вполне удобно даже в его простых ботинках, перештопанных уже не первый раз и мужчина был уверен, что вскоре они ещё раз попросят каши. Погода была такая себе, облачная, солнце надёжно спряталось за непроглядной пеленой серых тучек, а с моря дул прохладный ветер, пускай и не штормовой, но вполне неприятный. На родине, в Ганновере, Генрих безусловно бы получал от такой погоды неприятный бонус в виде меланхолического настроения. Впрочем, раньше там, в Германии, ныне разделенной на две части, такая погода частенько навещала его. Генрих положил пол десятка удочек, что нёс в руках, на землю, туда же отправились и сети. Мужчина достал пачку сигарет из дешёвого картона, что мялся даже просто лежа в кармане и прикурил, легко чиркнув спичкой по коробку. Подобрав все что бросил ранее, он поковылял дальше. Было тепло и даже слегка душновато, но уже привыкший за немалые годы к такой погоде мужчина даже не вспотел. Дорожка была давно вытоптана, да и трава особо не росла на такой неплодородной почве, лишь мелкие росточки проглядывались то там, то сям, растя клочками. Даже росы уже не было, Генрих проспал утро и как сказали бы многие моряки, идти на рыбалку слегка поздновато ведь утренний клев закончен, правда сам мужчина клал на все эти рыбацкие правила, ему всегда чуточку везло и без улова он никогда не возвращался, пускай и иногда рыбы было совсем капелюшу. Выйдя на песчаный берег Генрих увидел свою деревянную лодочку, уже староватую, покрывшуюся лёгким сереньким налётом, а то место кое находилось постоянно в воде помаленьку начали облеплять кораллы, медленно пожиравшие древесину. Скоро нужно менять судно, пускай и сейчас было не до этого. Морские волны легонько бились об берег, тихонько заползая на песок и укатываясь назад. Морская гладь отблескивала синевой и нежным пурпуром, отражая облачное небо. В ясный день это место было бы неимоверно красивым, хоть рисуй картину, но, а сейчас слегка оно казалось унылым, проводящим грань между прелестным морем и сердитым небом, толи набиравшим силу перед штормом, толи наоборот затихающим перед ясным солнцем. Положив свой рыбацкий инструмент в лодку и уже собираясь отвязывать веревку, сковывающую маленькое судно, Генрих понял, что он, забыл наживку. Обидно, теперь нужно возвращаться в свою лачугу, а это минут двадцать пути С досады мужчина бросил вышлифованную многовековым течением гальку в воду и та, пару раз пропрыгав по пурпурной глади, покрытой тонкой пенкой, оставила за собой блинчики и утонула. Генрих пошёл обратно, туда от куда пришёл, положив руки в карманы, правая рука его нащупала в кармане штанов мусор, это были не выброшенные окурки, наверное, с десяток. Мужчина никогда не выбрасывал мусор, даже такой незначительный, в природу, он ценил её и не хотел портить то, что не способен воссоздать сам. Он уважал и восхищался нерукотворным творением матушки земли, считая себя лишь маленькой песчинкой в огромном мире, подобной той, что лежала на этом берегу, коий некоторые могли бы смело назвать пляжным, той самой песчинкой что не отличалась от других ничем положительным, такая же маленькая и, по сути, бесполезная. Подходя к хижине Генрих услышал громкие и быстро приближающиеся прыжки какого-то зверя, а чуть погодя и его быстрое тяжёлое дыхание. Мужчина едва успел повернуть тело и голову, как первое, что он увидел, была летящая прямо на него огромная куча шерсти. Это был Вульфи, настоящий друг Генриха и охранник его дома, а по совместительству уже староватый и вечно лохматый ирландский волкодав. —Вот же сукин сын! — Вскрикнул мужчина, падая на землю от прыгнувшего на него пятидесятикилограммового комка шерсти. Пёс стал облизывать хозяина, попутно виляя хвостом. Генрих неторопливо поднялся на ноги, но наклонился, чтобы почесать зверю его спинку. Пусть Вульфи и был уже далеко не молодым псом, энергии в нем было ещё очень много и выплескивать её он мог где угодно, на цепь его никогда не садили. Впрочем, такой добрый жест зверюга всегда оправдывал, не разу не составив хозяину неприятностей. Вообще Вульфи был умным и добрым псом, этого косматого волкодава знала вся деревня и никогда никто его не обижал, старичок мира собак всегда показывал пример молодым самцам, от самочек даже в таком возрасте у него оттока не было, а местные деревенские ребятишки обожали Вульфи, играли с ним и гладили, а иногда при должной удаче, ему перепадало что-то съедобное. Никогда, впрочем, пёс не стеснялся и рыскать около местной мясной лавки, подъедая какие-нибудь ништяки или же вовсе не брезговал обыскать помойку, а старый опытный нос подсказывал ему, где лежит деликатес собачьего мира. И это при условии, что Генрих каждый день по два раза кормил его! И мясом, и рыбой, хотя в основном конечно специальным кормом для собак, который почему-то остальные жители деревни не признавали за еду для питомцев и кормили своих животных чем попало. Генрих продолжал гладить своей мозолистой, крепкой рукой серую длинную шерсть пса. Но тот неожиданно отошел, сил на землю оставив переднюю часть тела стоять на лапах и слегка вытянутая морда с невероятно живыми и умными глазками смотрела прямо в лицо хозяину. Вульфи даже закрыл пасть, чего он делал редко и вечно болтающийся слюнявый розовый язык больше не торчал на улицу. —И чего ты от меня ждёшь? — Слегка задумавшись спросил Генрих — Извини дружок, но сегодня я не возьму тебя с собой на рыбалку. Поняв, что больше ему тут делать нечего, ирландский волкодав медленно поднялся и поплелся в сторону хижины, а мужчина услышал лёгкий женский смешок. Он поднял голову и увидел на пороге дома Вильгельмину, а рядом с ней стоял Симеон. Девушка была одета в платье без воротника, само платье было едва по колено, красиво и узорчато клетчатое, узкая талия подчеркнута маленьким, но заметным ремешком, выпирала небольшая упругая грудь. Тонкие длинные ножки Вильгельмины были лишь обуты в удобные черненькие туфли с маленьким каблуком. Короткие русые волосы с закрученными вверх концами завершала белая шляпка-таблетка на голове. Вильг видя, как Генрих общается с псом засмеялась, закрыв очаровательные большие глазки и прикрыв рот ладонью с длинными изящными пальцами. Реакция Симеона осталась сдержанной, хотя уголок его губ все был приподнят, возможно парень сдерживал улыбку. Не поняв, что же в этом моменте было такого уж смешного, Генрих продолжил путь к дому. Девушка быстрыми короткими шажками побежала к нему и взяла его за руки. Он посмотрел ей в лицо. Все-таки она была красавицей, с прямым, но выразительным лицом. Вся в маму. —Папуля, мы проспали и не увидели, как ты ушёл. — Своим мягким и нежным голосом начала она—Ты снова идёшь на ловлю? —Ну да... — Голос Генриха всегда был басист и четок, но не очень эмоционален. —Просто я думала, что этот день мы проведём вместе... — Печаль слышалась в её голосе, девушка опустила глаза — Я ведь завтра улетаю и... —Я провожу тебя до самолёта, да и у нас ещё весь вечер впереди. — Улыбаясь говорил Генрих — Я хотел, чтобы ты купила что-нибудь в городе на память об этом месте. Но сама понимаешь, это не Европа, тут с деньгами туговато и я не могу не выйти на работу. —Но ведь... — Лицо ее совсем потеряло чёткость выражения, слегка съежилось. Вильг едва выдавливала из себя слова, ком в горле мешал ей — Я думала ты улетишь вместе со мной! Мужчина истерично хохотнул. Глупая мысль, он считал, что дочь это понимает, впрочем, как ей понять это если он не может все объяснить? —Я не могу, я должен оставаться тут... — Растерянно и виновато мямлил он. —Но я люблю тебя, папа! Я хочу, чтобы ты был рядом! — Девушка была растерянна сама, а глаза её стали набухать от копившихся помаленьку слез — И мама, она до сих пор тебя ждёт! —Я не могу... —Война давно кончилась! Германия уже отстроилась! Все уже хорошо! Ты можешь жить с нами, не хочешь с нами, можно жить неподалёку... Но мы сможем часто видеться! —Вильг, я не могу — Он взял её за плечи — Мне нельзя... —Но почему? Тебе же тут совсем плохо! Посмотри на себя, ты на человека уже еле похож! — Небольшая пауза, а дальше медленным тихим голосом, едва ли не шёпотом — Я думала, что что-то значу для тебя... —Заткнись! — Крикнул Генрих и стал трясти девушку, сжав ладонями её плечи, слова девушки разозлили и задели его — Я не могу вернуться в Германию! Что тут тебе непонятно?! Сколько ещё раз я должен это сказать? Вильг оттолкнула отца, закрыла лицо руками и рыдая убежала в дом. Генрих сжал кулаки от злости, он был зол на самого себя, не стоило так делать, нельзя было срываться. Сердце бешено колотилось в груди, мышцы ослабли и казалось его тошнит. Челюсти его сжались, глаз слегка дернулся. Симеон со спокойным, невозмутимым взглядом подошёл к нему. Хороший парень. С чистым и невероятно умным лицом, слегка длинноватым носом и чёрными кудрявыми волосами. Худоватый, но крепенький, он всегда одет просто, однако прилично. Белая чистая рубашка и чёрные брюки, лакированные туфли. Парень подошёл к товарищу и поправив рукой очки с круглыми маленькими линзами в узкой переправе, положил тому руку на плечо. Симеон был очень сдержан и спокоен, всегда. —Я понимаю тебя, Генри — Не громко произнёс он, голос его был успокаивающим и казалось добрым — Тяжело это, но она успокоится и все поймёт. Слишком она ещё молода. —Но ты и сам не многим старше её. — Пытаясь нормализовать дыхание сказал Генрих. —Мне пришлось рано повзрослеть. В семь лет я попал в концлагерь и родителей моих там убили. — Парень бросил лёгкий взгляд в даль, туда, где мягкие волны бились об песчаный берег — Всё-таки эти аргентинские дни несравнимы с теми, что бывают в Европе... —Это да... Тут чудесно. —Даже у меня на малой родине, в Израиле, нет таких деньков... —Симеон, друг мой — Слегка стесняясь просил мужчина — Свози Вильгельмину в город, купи ей там сувениров и прочей ерунды, пусть она хоть что-то запомнит об этом забытом богом местечке... И может быть меня вспоминать почаще... Генрих снял прикреплённый к ремню его штанов кожаный мешочек с деньгами и протянул парню. Тот открыл мешочек, оттянув нитку и краем глаза увидел кучу монет толстый свёрток бумажных валют. —Довольно смело доверять свои деньги еврею — Шутя заметил Симеон. —Ты единственный кому я тут доверяю как самому себе. —А ещё я единственный еврей, не работающий в банке. "Я должен бы ему сообщить... — Улыбаясь думал парень — Но ещё не время, ему нужно расставить все мысли. Поговорю с ним вечером, там будет время..." Взяв ведро с наживкой и прикормкой Генрих, поперся к лодке, ещё медленнее чем раньше, переваливаясь с ноги на ногу. Вода и все что его окружало, оставалось неизменным, немного обидно, но что уж тут поделать, сколько бы мужчина не хотел, море все же жило своей жизнью, у него свои настроения никак не схожие с настроениями мужчины. Бросив все инструменты и приспособления в судно, Генрих отвязал веревку и сев в лодку неторопливо погреб веслами вперёд. Отчаливал он довольно долго, махая веслами пока песчаный берег не останется в недосягаемости уже начавших терять зоркость глаз. Мужчина достал склянку с червями, аккуратно и безошибочно, с первого раза наздевал их на крючки четырёх удочек, всех что у него были. Черпнул ладонью из ведра перловой каши и раскидал прикормку сверху водной глади, крупные зерна стали опускаться потихоньку вниз, а после и удочки были заброшены. Теперь оставалось лишь ждать пока поплавок какой-либо из удочек начнёт неестественно качаться и пускать круговые маленькие волны, а пока он остался на едине с морем. Тихо здесь и спокойно, солнце так и не выглянуло из плотной пелены серых облаков, но оно, пожалуй, к лучшему, жар не печёт кожу и не нужно прищуривать глаза перед палящими лучами небесного светилы. Лишь тихий, мягкий ветерок ласкал теплом уставшее лицо рыбака. Время перестало существовать для него, в нем просто не было смысла. Печаль нагонялась сама собой, доставляя немалый дискомфорт. Обычно Генрих успокаивался сидя в лодке и наблюдая за поплавками, радовался, когда ловилась крупная рыба, а иногда лёгкие морские волны убаюкивали его и будто младенец в яслях, он дремал в этой деревянной колыбели, и все ровно было на улов в те моменты, на прибыль, на прочую ненужную человеческую потребность. Мужчина посмотрел на размытое отражение себя в воде, на свое уставшее и слегка заплывшее грузное лицо, на замасленные короткие волосы, на тряпье в которое одет и на загорелую шершавую кожу. Да, он не тот, что был раньше, куда-то потерялся тот молодой парнишка что кого-то любил и следил за собой. Генрих провел ладонью по подбородку, трехдневная небритая щетина щекотливо, едва ощутимо поколола его кожу. Он сожалел обо всем, вся жизнь его теперь казалась большим разочарованием. Вспомнился солнечный, ветреный день, когда родилась Вильг, его единственный ребёнок. И что же он сделал для неё? Ровным счётом ничего. Девочке было всего пять лет, когда началась война и отца она стала видеть очень редко, он приезжал два раза в год, а после сорок третьего года и вовсе перестал приезжать, лишь иногда присылая домой письмо. И почему он не пошёл на Восточный Фронт? Теперь ему казалось, что лучше было бы умереть, будучи верным навязанным из вне идеалов, пусть и лживым, чем жить так как он живёт сейчас. Почему не сдался американцам, когда была такая возможность? —Гитлер, скотина, я верил твоим идеалам! — Выкрикнул Генрих и со злости ударил кулаком по дну лодки, содрав с казанков кожу — Почему ты обманул нас?! Но наврятли застрелившийся в своем бункере пятнадцать лет назад фюрер мог ответить ему. Хотя бытовало мнение, что он вовсе не застрелился, а также, как и сам Генрих улетел в Латинскую Америку. Мужчина встречал других беглецов даже тут в аргентинской дыре, и некоторые свидетельствовали о том, что Гитлер собирался сбежать. Хотя наврятли спецслужбы стран-победительниц дали бы ему спокойно встретить тут старость. Неожиданно взгляд Генриха упал на старое самодельное рыбацкое копье, что валялось у него в лодке уже очень давно. Бестолковая самоделка, обычная длинная отшлифованная палка с прикреплённым заострённым камнем. Мужчина сделал это копье своими руками ещё пару лет назад, аккуратно и старательно, пускай это и затратно много времени, правда изготовление инструмента принесло гораздо большее удовольствие нежели его использование. Помнилось, идею подсказал старый моряк Эсэсовец, тоже в бегах. Тот рассказал Генриху, что копьем можно забивать крупную рыбу в небольших речках, нужно лишь приноровиться, и конечно, по словам самого моряка он так не раз делал когда-то. —А если заинтересован в крупных деньгах... — Говорил СС-овец — Можно и пойти им на акул или дельфинов. На чёрном рынке можно хорошенько заработать на плавниках и зубах этих зверюг. Но, конечно, сам Генрих так и не стал пользоваться этим советом. Рыбачить в реке, стоя с копьем все время в напряжении слишком муторно, да, весёлое бурлящее течение ласкает слух, но куда приятнее просто беззаботно сидеть на берегу или в лодке, просто ожидая, когда рыба клюнет на приманку. Что до акул и дельфинов, то этим мужчина вовсе не хотел заниматься, хищная рыба с рядом огромных острых зубов слишком опасная цель, а дельфины... Они просто нравились Генриху, чем-то они напоминали ему людей. Глядя на копье, что он уже несколько лет все так и не решался выбросить или как-то утилизировать, то по причине не отличной памяти, то от лени, а то и вовсе жалко было свой труд, Генриху пришла в голову мысль. А что, если проткнуть себя этим копьем? Как там делали японцы, как это называлось? Нет, слишком просто. Если все закончится так быстро, то существование мужчины будет совсем не имеющим смысла. Самоубийство слишком короткий путь к концу, а он немец, у них так не принято. И почему ему именно сейчас лезут эти мысли в голову? Возможно, потому что дочь, что он не видел пятнадцать лет теперь уже совсем скоро улетит, возможно навсегда и больше он её никогда не увидит. —Да уж, отличный же я отец, зараза — Сказал он вновь сам себе с глубоким огорчением, но тут, в открытом и пустом море стеснятся было некого, разве что рыбу — Тебя не было в её жизни, если говорить честно, то вообще. Ты ей ничего не дал, только оставил позорное клеймо, кое Вильг ещё и сама не знает. А что я ей говорил об своей работе? Что она знает? Считает, что я был военным поваром. Забавно, у меня ведь и нет никакого образования. Ну да, ещё во время войны в одной из телеграмм он попросил свою жену говорить дочери, что её папа повар. Удивительно что даже после того, как он в сорок пятом покинул Европу, девочка не узнала правду. А как она вообще нашла его, он ведь потерял связь с родными? Ну тут Симеон постарался, молодец, все же у евреев есть связи. Ну что он вообще знает об этом парне? Да особо ничего, лишь что он биолог, изучающий местную фауну. Ну вроде как это официально, Симеону платят зарплату и присылают всякие ништяки. На этом все что он знает об этом парне, но этого было достаточно, больше знать и не нужно. Ведь именно он стал для Генриха другом и единственным близким по душе человеком в этом живописном потерянном мире. Если было бы нужно Симеон непременно уже давно бы все рассказал ему, что-то большее нежели истории из ужасного детства. За размышлениями мужчина понял, что удочки так не разу и не клюнули, нужно менять место. Он надёжно зафиксировал все приспособления для ловли рыбы и стал грести веслами подальше от этого застоявшегося без рыбного места. Вдали уже сияло ясное солнце, но пока что только в дали. Небо насытилось теплом и светом, облака приняли желтовато-малиновый оттенок к горизонту, будто наступил закат, но сейчас было около полудня. Лазурная водная гладь как зеркало отразила лучи далёкой жаркой звезды именуемый солнцем прямо в глаза Генриху и тот прищурился, хотелось прикрыть лицо рукой, но они были заняты делом и потому мужчина лишь повернул голову. Он плыл навстречу прояснившемуся небу, то в свою очередь раздвигало облака навстречу ему, будто желая обнять. Захотелось закурить, но Генрих перебил в себе это глупое желание, ведь он никогда бы не стал портить это прекрасное место даже пеплом от дешёвых табачных сигарет. Завершив поездку и едва успев наладить удочки, мужчина услышал отчётливое бурление неподалёку, а после увидел будто волна, быстрая и прямая движется прямо на него. Не успев ни чего-либо предпринять, ни даже сообразить, рыбак увидел, как огромная стая летучих рыб посыпалась в его лодку. За первой волной последовали ещё две. Сорокасантиметровые рыбы с тонкой серебристо-серой чешуей, вытянутым телом и широкими нагрудными плавниками, коим рыба была обязана возможностью парить над водной гладью, сыпалась в лодку. Удары были громкие и звонкие, стучали они об деревянную лодку как град по железным листам. Мужчине даже пришлось съежиться и прикрыв лицо руками спрятаться от этого рыбного дождя, коий бил довольно сильно по его спине. Когда самоубийственный акт обитателей морских глубин закончился, Генрих выпрямился и выпучив глаза, удивленно смеясь осмотрел морскую благодать. Половина объёма его судна была наполнена рыбой. Такое он увидел впервые за долгие годы своей рыбачьей работы, он не раз ловил таких рыбешек и иногда даже видел, как стаи их вдалеке парят над водой даже без видимых на то причин, но, чтобы это все так прыгало прямо ему в руки... И поплавки стали неугомонно колебаться в разные стороны. Мужчина стал медленно крутить катушки и встретил сильное сопротивление на другом конце лески. Аккуратно подсекая и тяня удочку опытными движениями, он все же поймал рыбу. Огромный тунец извивался и бился хвостом периодически раскрывая жабры и шевеля пастью. Вскоре ещё трое таких же удальцов пополнили сегодняшний улов. К чему бы все это. Неслыханная удача. Генрих на скорую руку прибрал инструмент чтобы тот не мешался и поскорее решил вернуться к берегу, дабы сбагрить все это добро ближайшим предприимчивым торговцам и получить свои заработанные деньги, пускай и сейчас нельзя сказать, что уж честным и упорным трудом. Небо уже стало девственно чистым, уже и не скажешь, что какие-то полчаса назад оно все было усеяно серыми облаками, солнце ярко светило, а вода стала настолько спокойной что волны почти пропали, перестав даже едва покачивать лодку. Греб Генрих очень быстро, на столько насколько мог, пот выступил на его лице и потёк от кончика лба до подбородка. Рыба в лодке продолжала конвульсивно биться, постоянно дрыгаясь и ударяла хвостом по своим сородичам, некоторые особо энергичные особи даже слегка подпрыгивали, но сбежать обратно в воду у них не получалось, они лишь изредка бились головой об надёжные деревянные стены лодки. Весла громко бились об воду раздвигая плотные верхние слои, брызги летели в разные стороны, порой попадая на сухую кожу мужчины, давая секундное освежение. Да... Поставь Генриха сегодняшнего с тем которым он был в тридцать девятым, никогда бы никто не поверил, что это один и тот же человек. Молодой и энергичный парень, весёлый, полный надежд и веры в свое будущее, гордый за свою страну и народ, теперь превратился в тихого, неторопливого и меланхоличного мужчину, вечно задумчивого, потерявшим всякую надежду, стыдившегося, нет, призирающего свое прошлое, ненавидящего свою родную страну и весь немецкий народ. Неожиданно лодку сильно дернуло, резко качнувшись она повернулась на девяносто градусов. Мужчина по инерции подпрыгнул, едва не выронив весла, но все же он сумел удержать их, хват у него был сильным и надёжным. Затем ещё один сильный удар по лодке, на этот раз со скрежетом, будто что-то острое проскоблило по деревянному боку. Генрих бросил весла в лодку и быстро вскочив посмотрел на место удара, держась руками за бурт лодки. На внешней стороне его маленького судна осталось с десяток режущих следов, недолго думая, мужчина понял, что это следы от зубов. Из-под водной натянутой как по нити глади показался большой заостренный плавник, гладкий и отблескивающий солнечные лучи. Генрих наблюдал за этим плавником, не отводя от него глаз, смотрел как он медленно и плавно рассекал воду подобно острому ножу, разрезающему пирог. Прямо перед Генрихом вторая акула выпрыгнула из воды и вцепилась пастью в его лодку, от чего мужчина рефлекторно вздрогнул, но он не давал природе возобладать над собой, оставляя хладнокровному разуму управлять им. Мужчина посмотрел на морду хищной рыбины. Острый серый нос её торчал устремившись на него, белая мокрая морда с торчащими по бокам бесчувственными чёрными глазками бусинками, ужасающая ало-красная морда с рядом острых как бритва треугольных зубов, на которых ещё остались кусочки гниющих жертв, коими не так давно лакомилась эта тварюга. Белая акула, что надёжно вонзилась зубами в деревянный бурт лодки стала мотать головой, качая лодку вперёд-назад. Недолго думая Генрих схватил копье, то самое что уже давно валялось в его лодке, то, что он сам когда-то сделал своими руками, то, что ждало пригодиться для своей великой миссии. Сильным ударом, размахнувшись в полную амплитуду, мужчина вонзил заостренный наконечник прямо промеж глаз огромной рыбине. Мягкая плоть её, наверное, никогда ещё не получавшая увечий, легко рассеклась, потекла хорошей, но не бурной струей яркая кровь. Не ожидавшая такого отпора акула разомкнула челюсть и бешеным темпом рванула назад в море, потянув за собой копье. Однако Генрих не на секунду не расслабил хвата, оружие в его руках не пошевельнулось не на дюйм и спокойно, как и входило, вышло из плоти тварюги, нанеся ещё большие раны. —Не сегодня, сучка! — Крикнул Генрих глядя на теряющуюся в прохладной и прозрачной воде акулу — Это моя рыба, она мне ещё нужна! Руки мужчины помнили, как держать оружие, крепко и надёжно, помнили весь наработанный опыт, каждое мгновение. Точно и безошибочно. Помнил и разум, вот только Генрих не хотел помнить ничего, он хотел забыть это все как страшный сон. Картина вонзенного в акулу копья сопоставилась в его голове со старым воспоминанием, вот оно: копье в его голове плавно превратилось в старый и слегка заржавевший винтовочный штык, а противная морда хищной рыбы в изнеможённые и отчаянные лица узников концлагеря. Стиснув от злости челюсть, Генрих ловя ногами равновесие и перенаправляя телом центр тяжести взглянул на окружающую его морскую соленую воду. Вся она кишела акулами, большими и маленькими, с серенькой спинкой и коричнево-полосатой, были тут и странные, уродливые гады, с вытянутой головой в форме молота, по бокам которой торчали все те же противные чёрные глазки. Все было усыпано этими тварями, пустого места не оставалось, а прозрачная вода, даже отражая солнечный свет и мешая мужчине смотреть, оставляла ему эту картину открытой. Толи пытаясь напугать его, толи желая помочь, показав истинную величину его проблемы. А акулы не теряли времени просто так, они то и дело бодали старую лодку, качая её во все стороны, а особо смелые и буйные особи цеплялись зубами, оставляя следы и ещё сильнее качали лодку, в попытках перевернуть её, но Генрих каждый раз без запинки наказывал их за такие выходки, он не разу не потерял равновесие, а копье в его руках стало невероятно опасным орудием, что показывало рыбе кто все же тут главный. Правда, сам мужчина не на секунду не задумывался над этим, продолжая вести борьбу одного человека с целой стихией, с полной силой морской природы. —Если нужно, я вас всех тут перебью, скотины... — Злобно и громко говорил он, вспарывая лоб на этот раз уже тигровой акуле — Слышите?! Убью каждую гадину! Только суньтесь... Пот лился ручьём по не менявшему выражение лицу Генриха, рубашка его стала мокрой и солёной, прямо как само море, тряпкой, руки его окаменели, а ноги едва сохранялись пластичность. Вода все мутнела и мутнела от разливающейся в ней крови, принимая бордово-серый оттенок, а разум мужчины мутнел вслед этой воде. Он снова стал героем событий давно минувших дней, вновь переживала их, он играл главную роль в навечно оставшемся в истории кровавом и бесчеловечном спектакле. Вот он, в серой форме с нашивкой двух молний на воротнике, в фуражке с орлом, раскинувшим крылья и держащим в лапах символ новой и сильной Германии, на ногах кожаные ботинки с туго затянутыми шнурками. На кожаной лямке, за спиной висела винтовка с острым штыком, не лучшее оружие для данного времени, устаревшее на три десятка лет, но тут, в концлагере для него даже оно не имело смысла. Генрих приехал с проверкой в этот лагерь, не один, конечно, а с другими СС-овцами из своей группы, им поступило сообщение, что этот концлагерь подлежит проверке из-за многочисленных смертей заключённых, явно превышающих допустимый процент. Фюрер решил взяться за эти учреждения, ведь побед на фронте становилось все меньше и многие понимали, что возможно уже совсем скоро они сойдут на нет. Новых узников становилось все меньше и меньше, потому терять тех, что есть руководству не хотелось. Мужчина своими глазами увидел какого оно внутри, он служил в оккупированных частях Франции и выполнял скорее роль полиции и надсмотрщика, но вот пришло время увидеть концлагерь, коих на западе было очень мало, в основном они были на восточном фронте. Видел Генрих все прикрасы жизни узников. Видел грязных исхудалых людей, во рваной и немытой одежде, с изнеможёнными лицами, скорее напоминающих живых мумий, а не людей. Их тонкие, как ветки, руки с ещё более худыми пальцами. Движения этих людей в полосатой одежде были медленными и неаккуратными, они едва держались на ногах. Все эти узники, среди которых были и женщины и дети, смотрели на Генриха злыми и полными ненависти глазами, они готовы были бы разорвать его на части, представься им такая возможность, хотя нет, не все, взгляд детей все таки был иным, более добрым что-ли, если можно так сказать, в них ещё была надежда, но может быть они ещё многого не понимали, да и каторга у детей была в разы мягче чем у взрослых. Генриху постоянно приходилось отводить взгляд от этих узников, не мог он спокойно глядеть на них, что-то брали вверх в его чувствах, что именно он не понимал. Стыд? Страх? Ненависть? Причину избытка смертей они установили, это было не сложно и вполне очевидно, администрация лагеря посылала сообщение, что заключённых одолела сильная болезнь, похожая на крысиный тиф и это была правда, сотни трупов, искаженных болезнью, покрытые множеством загноившихся розовых волдырей размером с монету, валялись кучами прямо у въезда в лагерь. Да и нет ничего удивительного в том что болезни так быстро распространяются и стремительно губят заключённых, ведь тут нет даже малейшего намека на гигиену: узники ходят во рваной одежде, какой бы не была погода, спят в тесных общих казармах где их отделяют друг от друга все пару десятков сантиметров, все везде пыльно и грязно, а самим заключённым даже не дают помыться, от чего стоит постоянная вонь. Что уж говорить про обработку ран, тут об этом даже речи не ведётся, к многим применяются телесные наказания, от чего узники ходят с синяками, отеками и даже режущими ранами, впрочем, у детей такое было редко, их, судя по всему, били редко. Молодой Генрих безусловно хотел своими глазами увидеть концлагерь изнутри, так или иначе любопытство в нем было ещё живо, но теперь, когда он все узрел, он бранил себя за такое глупое желание. Каждое мгновение что он находился тут вызывало жуткий дискомфорт, все благородные чувства были в нем подавлены, хотелось лишь вернуться в уютный городок и забыть о том, что тут происходит. Как оказалось потом, этот день он уже не забудет никогда. Генрих видел ту балладу, которой кормят заключённых, наврятли это вообще можно назвать едой, просто густая серая масса, пахнущая ещё хуже, чем выглядевшая, в одной тарелке он вовсе заметил личинки насекомых. Какие силы и какой иммунитет может быть у людей, когда они едят откровенный мусор? Один раз, по ошибке, Генрих сходил в туалет, предназначенный для узников лагеря, вместо того куда ходила администрация и стража. Откровенно ужасное место, обыкновенная дырка в земле с обваливающимися краями, стоит только наступить на кромку, яма, истощающая невыносимое зловоние и почти под завязку набитая говном, по которому ходят некрупные серые крысы, с лысыми розовыми хвостами и вытянутой мордой с чёрными блестящими глазками, зубов у этих крыс не было видно, но от такой голодухи даже у них, казалось, могли выпасть зубы. Почему-то тогда ещё молодому парню показалось будто в этой сортирной яме он увидел чьи-то человеческие остатки, но сейчас ему думалось, что это было лишь его воображение, хотя ничего нельзя исключать в забытом богом месте. Когда же Генрих едва не бегом вышел из этого туалета, в котором все природное желание опустошиться мгновенно пропало, он увидел, как один из надзирателей лагеря стоял и откровенно смеялся над ним, не скрывая эмоций и даже не пытаясь сдержаться. Пришлось проучить его, познакомив свои кулаки с его лицом. Потом он стоял с кем-то, кажись с человеком из своей группы, имя конечно его он не помнил. Стояли вдвоем и курили какие-то паршивые горькие и вонючие сигареты, смотря на то, как пару десятков мужчин в полосатой форме грузят камни в тележки и после увозят в другой конец лагеря, бессмысленное занятие, ведь потом другие узники так же погрузят эти камни и принесут их сюда обратно. Зачем все это? Действие ради действия, а Генрих почему-то считал, что в концлагере, пусть и принудительно, но занимаются полезными делами. Один мужчина поднял большой камень, но не сумел его удержать и тот вывалился из его рук и громко с хрустом упал узнику на ногу, он вскрикнул, но не громче чем упал камень. Надзиратель, что ходил неподалёку и следил за выполнением задачи, бросил взгляд на мужчину достав железную дубинку, но тот похрамывая продолжил работать. Спустя пару минут узник, вовсе скорчившись свалился на землю и не смог встать, двое товарищей по несчастью молча подошли и куда-то его потащили. Надзиратель лишь улыбнувшись сплюнул, убрал дубинку и продолжил молча ходить кругами, сложив руки за спиной. Раздумья немножко наполнили в тот момент разум Генриха, он пытался понять почему в лагере содержаться и мужчины, и дети, и женщины, что спят буквально за одной стеной, впрочем, может быть это даже более гуманно. Хотя о какой гуманности может идти речь? Неожиданно раздался сигнал тревоги, протяжный и звонкий, очень сильно надавивший на барабанные перепонки и неприятный. Генрих с товарищем быстро вскочили на ноги, бросили окурки на землю и побежали к первому попавшемуся стражу, однако их уже нигде не было. Пробежав чуть дальше, они увидели группу вооружённых надзирателей, быстро направлявшихся к столовой. Спросив у держащих наготове стальные дубинки и пистолеты надзирателей, СС-овцы получили лишь краткий ясный ответ: —Мятеж. Зайдя в столовую Генрихе, увидел беспощадную драку. Кругом были разбросаны скрипящие деревянные лавки, а крепкие твёрдые дубовые столы были перевёрнуты либо сломаны. Два десятка дисциплинированных надзирателей держали строй и избивали бунтующих узников дубинками. Люди в полосатой форме разбросанно и бесцельно напрыгивали на своих "хозяев", пытались бить, кусали и цеплялись ногтями в них. Кто-то выстрелил из пистолета, но это ничего не изменило. Новоприбывшие надзиратели присоединились к сослуживцам, но вот Генрих с товарищем оставались в нерешимости. Особенно парня напрягал лежащий с открытыми глазами и не шевелившийся мужчина в немецкой форме на полу, скорее всего он затоптан и уже мёртв. Исход потасовки был ещё не совсем ясен, толпа заключённых продолжала давить на надзирателей, постоянно напрыгивая и ударяя, но те оставались на месте и очень жёстко отвечали дубинками. Пока что открыть стрельбу по узникам никто не решался. Однако выбора Генриху не оставили, кто-то ударил его по голове. Парень быстро схватил винтовку в руки и увидел изнеможённого мужчину перед собой, лысого, с выпавшими зубами, щеки его так сильно впали что кожа обтягивала скулы. Глаза, злобные блестящие ненавистью и надеждой, поистине ужасные глаза. Вот что выходит с человеком если в нем постоянно разжигать злобу, заставляя выполнять бессмысленную работу и создавая утром искусственные очереди в туалет, который и сам по себе ужасен. Теперь Генрих стоял в строю, рядом с сослуживцами и надзирателями, но у него не было дубинок, только винтовка с острым длинным штыком. Да, именно он начал резню, кровь стала разлетаться в разные стороны и стекать большой лужей на плиточном грязном полу, руки парня окаменели и крепко сжимали винтовку. Что было дальше ему не помнилось, лишь кровь, пот и.… слезы. Посреди всей этой драки, бессмысленного и жестокого бунта оказался маленький мальчик лет семи. С большой круглой головой и растерянным лицом, хлипкое худое дрожало, руки опущены. Ребёнок не понимал, что происходит, он боялся, но оставался на ногах и прямо в центре бойни, правда, скорее всего он просто не знал куда себя деть. Генрих увидел, как один из надзирателей уже замахнулся на мальчика дубинкой, но парень толкнул его в сторону. Ребёнок смотрел на Генриха, а тот остановившись и не двигаясь смотрел на него, на лице мальчика бежали слезы, скатывается по щеке вниз. Он протянул руку, но Генрих пнул ребёнка ногой, да так что тот упал и спиной врезался в стену. —Лёг на пол и не шевелись! — Крикнул он ребенку — А то зарежу как свинью, хренов еврей! Мальчик выполнил приказ и молча, свернувшись клубком упал на пол и так стал лежать, не издавая ни звука. А дальше лишь резня, резня и резня... Слезы развеяли воспоминания Генриха, они смешались с потом на его лице и медленно падали вниз, и без того соленую воду, выполняя свою великую миссию круговорота. Мужчину начало тошнить, что-то сжималось в его животе и отдавало лёгким покалыванием в груди, очертания начали расплываться, ноги косились. Резкий и сильный удар наконец перевернул лодку, природа все-таки сумела пробить отчаянную оборону, казалось, непобедимого человека, осталось лишь завершить уже начатое. Генрих выпал за борт, руки его все таки отпустили копье и оно медленно пошло на дно, куда-то глубоко и невозвратно, возможно, когда-нибудь археологи откопают его и припишут к рукоделиям древних людей, но никто так и не узнает печальной, душеломящей истории его настоящего владельца. Вода оказалась тёплой, мужчина ещё имел силы не уйти вглубь подобно копью, да и возможности такой у него не будет, акулы собирались полакомиться им после столь долгой борьбы, это была бы вполне достойная награда для их ужасных пастей. Генрих казался и не собирался сдаваться, разум его перестал работать, он видел лишь огромную белую тушу скользкой хищной рыбины и бил её со всей силы. Пускай вода и заглушала удар, не давая и размахнуться, но мужчина вкладывал все силы, что у него были в эти удары, лицо его скривилось в злобной ярости. Что-то щёлкнуло в его голове и все. Пришло осознание того, что дальнейшая борьба бессмысленна, силы мгновенно пропали, будто их и не было и крепкое тело мужчины медленно стало погружаться в воду, все дальше и дальше. Вдруг он решил, что бороться то ему и не за что, нет у него будущего, настоящие лишь может вызвать смех или сожаление, а прошлое было безвозвратно украдено. "Я же всегда был честным человеком... Но всего один момент... — Крутились мысли в его голове, кои уже начинали перемешиваться и слипаться — Правильно сказала Вильг, война проиграна давно... И это все моя вина... Моя вина..." Обычно последние мысли человека перед смертью звучат примерно одинаково: всё ли я сделал правильно? Но они не звучали в голове Генриха, он и так знал, что нет, ничего правильного он и не сделал. Но и последних мыслей у него не было, вернее мысли и были, глупые и перемешанные в кашу, но вовсе не последние. Тело его полностью расслабилось, он закрыл глаза и затаил дыхание, даже сердце билось все медленнее и медленнее. Он был готов оказаться растерзанным акулами и стать частью той системы, которой восхищался, частью океанского круговорота энергии. Но этого не произошло. Что-то скользкое, но несмотря на это тёплое и приятное легонько толкнуло его вперёд, потом вверх и ещё, и ещё. Голова мужчины оказалась на поверхности, и он вдохнул крепкий жаркий аргентинский воздух. Открыв глаза Генрих, вновь увидел морского обитателя, но на сей раз не противную акулью пасть, а добрую, будто улыбающеюся серую мордочку с вытянутой тупой пастью с кучей маленьких зубов, тоже острых, но не вселяющих страх, пару черненьких блестящих глазок смотрели на мужчину, что-то было в них особенное. Дельфины. Не один, а целая стая. Они аккуратно толкали его вперёд, поддерживая и не давая уйти на дно. Пускай Генрих уже и не мог пошевелиться, он сумел раскинуть руки и обхватить двух своих спасателей, ему хотелось назвать их рыбами, но Симеон как-то говорил, что они млекопитающие, как и киты. Дельфины энергично работали хвостами рассекая плавниками плотные толщи воды и издавали свое гиканье, будто общаясь. Неповторимый звук, его ни с чем не перепутать. Какой-то весёлый и полный энергичной радостью. Вдали уже появились очертания песчаного берега, принявшего розоватый оттенок от наплывавшего заката. Да, уже вечерело. Как же долго он был в море? Виднелся силуэт старинной заброшенной церкви на прибрежном холмишке, можно было уже наблюдать её полуразваленные кирпичные стены и провалившуюся деревянную крышу, хотя каменный купол с острой пикой кою завершал белый крест из мрамора, вполне ещё стоял и зайдя внутрь вы бы могли ещё наблюдать старинные заржавевшие от времени и утренней росы колокола, а может быть и дёрнул за веревку вы смогли бы услышать приглушенный металлический звон, не тот что прежде, но вполне себе ещё живенький. Оказавшись на берегу, мужчина не стал ничего делать, просто остался лежать животом на горячем сыпучем песке и быстро дышать. Впрочем, это ему быстро надоело, упершись руками он сел на колени и осмотрелся, повертев головой туда-сюда. Первое, что он увидел, был Симеон, быстро, но не бегом шагающего к нему с весьма взволнованным лицом. На сей раз он был не в привычном для него деловом костюме, а в обычной матроске и коротких тряпочных шортах. Парень помог Генриху подняться на ноги, он был крепок, и мужчина чувствовал в нем надёжную опору. Симеон оттряхнул его и молча, улыбнувшись пошагал обратно к берегу. На песке, в паре метров от воды было обложенное множеством камешков костровище, от куда вылезали интенсивные, но короткие язычки пламени. Шёл полупрозрачный лёгкий дымок, слышалось тихое потрескивание хвороста. На нехитрой конструкции из пары крепких веток висел чайничек, в котором кипятилась вода, рядом с костровищем лежало большое ссохшееся бревно с отстриженными сучками, а рядышком стояло пару стаканов, из одного исходил пар. Парень сел на бревно, снял чайник и налил крепкого китайского чая в ещё один стакан. Симеон протянул его еле доковылявшему Генриху и взяв свой, отпил, издав при этом довольный выдох. Мужчина сел рядом, пивнул горьковатый, но невероятно вкусный напиток согревший его изнутри и истерично рассмеялся, чем вызвал лёгкое недоумение на лице у товарища. —И часто ты тут сидишь? — Спросил Генрих. —Не считал — Пожимая плечами отвечал Симеон — Я прихожу сюда, когда, хочу наладить мысли в своей голове и найти ответы на мучающие меня вопросы. — Затем недолгое молчание под шелест морских волн о песок — Что мучает тебя сейчас? —Я... Давно должен был тебе рассказать... — Генрих мялся, голос его был неуверенным и стыдливым, взгляд упал — Я не просто так оказался в Аргентине... —Я в курсе. — Спокойно прервал его парень — Я знаю всю твою историю. —Правда?! И как давно? —Ещё до того, как приехал сюда. — Симеон Усмехнулся, хотя было понятно, что ему и самому неловко — Я тот самый еврейский мальчик, которого ты не убил в концлагере. —Вот оно как... Значит я виновен в гибели твоих родителей. —Мужчина совсем поник. —Ну по правде сказать не просто виновен, а ты их и убил собственноручно. —Ты говоришь это так спокойно... Разве ты не хотел... —Я уже давно смерился. Хотел ли я отомстить? Да хотел, но не стал. Не смог. — Парень ещё раз отпил — Когда я нашёл тебя то просто не смог сделать то зачем явился. Я увидел абсолютно подавленного, уничтоженного и никчемного человека, в тот момент я многое понял, но ещё многое тогда мне ещё предстояло понять. —Я сожалею обо всем что тогда случилось... —Да? Тогда это твоя главная ошибка и причина твоих мучений. Ты не виноват в том, что видя как твой народ, только что насильно лицом воткнутый в дерьмо, стал подыматься с колен и сплотился около ложного лидера. —Но я убивал. Я мог этого не делать! —Ты делал это не из любви к убийствам, ты защищал так свою семью, страну, народ. Свою дочь наконец. — Симеон глянул в теперь уже полностью ясное небо — На войне правдой ведь жертвуют в первую очередь, солдатам приходиться внушать что они не оружие в крупной игре, а защитники простых граждан. Все это выставляют борьбой за справедливость или как угнетение одних другими, закрыв от нас то, что война лишь природный естественный отбор. В тридцать девятом правда была лишь одна: мир пропах бензиновыми парами и одной искры было достаточно, чтобы разжечь пламя. —Может быть ты и прав. Я пытался убежать, пытался забыть все что произошло, но не смог. Воспоминания преследуют меня везде. —Тебе предстоит нести этот груз в своём сердце до самого конца. Но... Ты не виноват в этом, ты сделал свой выбор, честный и справедливый, тот который и должен был сделать ответственный и любящий человек. Конечно, есть гниды, что и вправду должны быть наказаны: все те, кто не признают своих грехов, те кто наслаждался смертями невинных и отдавал бесчувственные жестокие приказы, ведомо свое прихоти. Но абсолютное большинство бывших солдат, членов СС скорбят и винят себя, так же, как и ты, и такие люди заслуживают прощения. —Как же я не люблю философию... —Этот разговор должен был произойти когда-то. Обидно только по одной причине. —И какой же? — Лицо Генриха приняло страшноватый вид, казалось, он постарел на лет двадцать. —Вы узнали правду, пускай и не хотите её признавать, а моё поколение обманули не за что. И будут обманывать следующих. Выставляя всех вас грязными и бесчеловечными убийцами, а остальных страдальцами, тогда, когда наша вина в этом тоже есть. Огромная вина. Боюсь в итоге мы получим демонизированных нацистов и будем списывать все беды именно на вас, закрывая глаза на свои грехи и возможно, даже героизируя себя и свое невежество. —Ты во многом безусловно прав, хотя что я могу об этом говорить? Я просто не имею на это право. —Именно поэтому говорю я. Я еврей, у которого на глазах в концлагере убили родителей, кто был на каторге и жрал помои, я тот, кто на протяжении двенадцати лет общался с виновником этого. Чьё мнение может быть честнее моего?! — Симеон прокашлялся, убрав душащий его ком в горле — Остаётся только надеяться, что наши потомки сумеют найти, докопать эту правду. Осознав пороки прошлого, они лишь тогда сумеют уверенно шагать в будущие. Генрих поставил свой опустошенный стакан на землю и дрожа крепко обнял Симеона, тот в свою очередь похлопывал его по спине, сохраняя на лице свою козырную улыбку. Генрих проронил много искренних, по-настоящему мужских слез тогда, почему-то до последнего момента он считал, что никому не дано его понять, но когда парень сказал то что и сказал, пускай и в непривычной для себя излишней эмоциональности и возможно, субъективности, мужчина испытал невероятное душевное облегчение и возможно даже счастье. Что касается резкой и непопулярной в массе оценке Симеона, то у него было очень много времени обдумывать это. Не только те пять лет, что он лично знаком с Генри, он размышлял об этой войне, об коммунистах и демократах, об немцах и участи еврейского народа ещё с того момента как на его глазах замертво упали родители от рук германского штыка. Но будучи молодым и умным парнем, к тому же учёным-биологом, будучи непосредственным участником тех событий и возможно главной их жертвой, сумел дать честную, хотя-бы для себя, оценку и с открытыми на мир глазами увидеть личную истину. Лишь потеряв все, мы понимаем правду. Симеон достал из жестяного ведра, что стояло у костра, пару небольших рыбешек и пошёл к берегу, там выглянув из воды, на него смотрел дельфин. Парень бросил ему гостинец и тот поймал рыбу на лету своей пастью, после радостно прогоготал. Симеон встал на колени, песок впился в его кожу, но не вызывал дискомфорта, крепкая рука его стала гладить скользкую, тёплую кожицу животного, а дельфин покорно сидел и даже казалось быть доволен. Парень подозвал Генриха рукой и дал мужчине тоже погладить одного из своих спасателей. —Прелестные все же существа, дельфины... — Улыбаясь, как никогда искренне пробубнил Симеон — Люблю я их. Они, как и люди: относишься к ним с добром, и они платят тем же, стоит только обозлить их так утопят не мешкая ни секунды. —Удивителен же этот мир... — Отвечал Генрих, впервые ему было легко, словно тяжкий груз упал с плеч. Они и не заметили, как к укромному уголку подошла Вильгельмина. Она была во все том же прекрасном платье, а волосы её колыхал ветерок. Увидев дочь, Генрих встал и не мог пошевелиться, он просто не знал, что нужно сделать. Девушка же положила, едва не бросила, акустическую гитару, что несла в своих руках и подбежала к отцу. Она как только могла крепко, обняла его и уткнулась лицом в грудь. Мужчина чувствовал даже сквозь ещё не до конца высохшую футболку её тёплые слезы. —Прости меня, я сделала так много глупостей... Прости если сможешь... — Хныкая говорила она — Я не должна была говорить все то, что говорила! Это вновь напомнило Генриху прошлое, но на этот раз не было злости в этих воспоминаниях, лишь добро и счастье, он словно вновь обнял свою маленькую дочурку после полугода расставания, в уютной домашней обстановке, где трещал камин. —Я должна уважать твоё мнение, если ты хочешь остаться тут, значит для тебя так лучше. — Продолжала девушка, то и дело всхлипывая — Ты должен знать... Я... Я буду любить тебя таким какой ты есть, несмотря на твоё прошлое. Симеон мне все рассказал. И это ничего не меняет для меня! Ты все ещё мой любимый и единственный папа... Мужчина нежно взял Вильгельмину за плечи, оторвал её от своей груди и посмотрел девушке в глаза, она глупо смотрела на него, вся заплаканная и беззащитная. Ей хотелось что-то сказать, но Генрих коснулся своим пальцем её слегка пухлых губ. —Это я должен был относиться иначе. Почему я решил, что я важнее чем остальные? Быть может, именно сейчас пришло время встретить судьбу такой какая она есть. — Мужчина говорил спокойно и глянул на товарища — В любом случае я должен повидать родину. Увидеть то, что с ней стало. Но сначала, уж прости, я должен накопить денег. И со мной останется Симеон, а через год я прилечу в Германию... Симеон отвёл взгляд и стыдливо стал ковырять носком песок. —Я не успел сказать... — Бубнил парень — Ой, как стыдно... Я тоже завтра улетаю. —Как?! — Растерялся Генрих. —Я давно, ещё утром должен был сказать... Я влюблён в вашу дочь. И может вы не поймёте... Мы решили пожениться. Парень стоял так неуверенно и стыдливо, словно нашкодивший ребёнок перед родителями разбивший некому не нужную полу вековую вазу. —Я... Я так рад! — Крикнул мужчина, улыбаясь, он вновь заплакал — Лучше и пожелать нельзя. Только... Тогда могу ли я полететь с вами? —Конечно. Я... — Симеон прокашлялся — Я клянусь своей жизнью, вас никто не тронет! Ни Америка, ни коммунисты, ни евреи! Я готов даже отказаться от Нобелевской премии и забыть о том, что я еврей если случиться иначе! Они так ещё простояли пару минут, осознавая, что теперь их жизнь измениться навсегда, но разве могло быть что-то лучше? Лишь Вильгельмина сумела вывести мужчин из транса, выйдя из него сама и они втроём сели на бревно у костра, смотря на морские волны и заходящее солнце, что окрестило небосклон в малиново-оранжевые краски. Симеон взял гитару и стал играть одну самосочиненных песен, а отец и дочь подпевали ему: —В депрессии была страна, Нация в отчаянии была. Один человек находящий причины всюду, Сеял ненависть и гнев. Все исполняют приказ, угождают фюреру Кто-то должен был умереть сгорев.