Закованный во тьме

      — Через неделю ты выходишь замуж.       Чонгук, медленно пережёвывающий безвкусный для него завтрак, вскидывает голову, ничем не выдавая своего внутреннего состояния. Новость удручала, не радовала. Однако мотивы поступков короля вдруг стали прозрачными. Ему было удивительно, что отец впервые за все восемнадцать зим позволил ему позавтракать вместе со всеми в трапезной, а не оставил привычно томиться в покоях… Тот в ответ не смотрит, с повышенной сосредоточенностью нарезая мясо, которое интересует его во сто крат сильнее, нежели бесполезный, по его мнению, сын-омега. Чонгук чувствует, как от горечи и неприятия внутри всё замирает, кровь стынет в жилах и отливает от лица, на мгновение делая то бледным и почти что прозрачным. В горле стопорится комок, мешающий сделать вдох, делающий его болезненным, но никаких эмоций на лице не проскальзывает, потому как жалостью короля не пронять.       Точнее, вообще ничем.       Не возмущается, но и не соглашается покорно — продолжает кусать губы и задумчиво смотреть в свою тарелку: быть может, замужество не наказание для него, а наоборот спасение? Замок, в котором Чонгук прожил всю свою жизнь, был самой неприступной крепостью во всём Северном королевстве, и всё же не стал тем безопасным местом для него, где ничто не страшит. Но удивляться было абсолютно нечему, так обыкновенно и происходит, когда вместо ожидаемого альфы в семье рождается очередной омега — и никто не помышляет, что то не его выбор.       Никаких вопросов касательно будущего мужа Чонгук не задаёт, дабы не разочаровываться раньше времени, сохранить в себе веру в положительный исход, но отец его чувств не щадит, сразу эту надежду уничтожает. И чем больше рассказывает, тем сильнее омега бледнеет и теряет самообладание, голова начинает кружиться, дыхание учащается от испуга… Любящее родительское сердце не могло так поступить с родным чадом.       Но то любящим и не было никогда.       Сославшись на плохое самочувствие, Чонгук первым покидает трапезную, пытаясь скрыть то, насколько сильно дрожат его руки, сжимает ладони в кулаки. Старательно игнорирует безразличный взгляд матери, довольный — отца и сочувственные — от старших сестёр, ведь те были единственными родными людьми, которых хоть немного да заботила его судьба, и старается не задумываться слишком сильно о том, что ждёт в недалёком будущем. А то пугало настолько, что поджилки тряслись, как бы омега ни храбрился, ибо про суженого своего слышал много, и ничего из этого не было хорошим. А двое стражников, что тенями следовали по пятам, лишь заставляли его сильнее чувствовать себя одиноким в своей печали.       Принц с тоской вспомнил, что идёт не в привычные ему с детства покои, а в комнаты левого крыла; в той части замка, где живёт Третий Принц, утром случился пожар из-за нерадивой служанки и старых свечей, так что после завтрака омеге предстояло временное переселение. В этом крыле он прежде никогда не бывал, а потому с любопытством оглядывался, хотя коридоры здесь мало чем отличались: тот же унылый серый камень, бархатные красные шторы и истёртый множеством сапог пол. Постылые стены, увешанные портретами предыдущих правителей, горечью отзывались в груди и, казалось, угнетали сильнее — Чонгук был мрачен. И всё же с каждым новым шагом его внутренняя сущность начинала всё взволнованнее ёрзать на месте, перебирая лапками и тихо поскуливая. Шаг внезапно сбивается, голову словно застилает туман — не осознанное желание ведёт его теперь, а словно невидимая нить тянет, сбивая с курса.       В какой-то миг Чонгук вдруг осознал, что его манит совсем в другую сторону — отличную от той, куда уверенно направлялась надёжная стража. Сердце чуть ускорило свой ритм от непонятного волнения и трепета, что захлестнули его так неожиданно, омывая, словно волны, накатывающие на берег. Омега внутри уже начала откровенно подвывать и скрести лапами, пыталась перехватить управление, и ей это, в общем-то, удалось: сам того не осознавая, Принц совершенно неожиданно ускорился, свернув влево, отчего его сопровождающие опешили.       — Ваше Высочество, остановитесь!       Чонгук, ловко ускользнув прямо у стражи из-под носа, бросился бежать по бесконечным коридорам, крайне напоминающим запутанный лабиринт. Принцу сложно ориентироваться в них, ведь большую часть времени он проводил в своих покоях, не смея покидать их без разрешения родителей, но знание пути ему словно и не было нужно — какой-то неведомый душевный компас вёл его, делая поведение внутренней омеги ещё более странным. Та словно бы капризничала, восставала против желания повернуть назад, толкала на необдуманные поступки — именно по этой причине он нёсся сейчас, не разбирая дороги, не запоминая направлений, не думая о последствиях, хотя стоило бы.       Будучи нелюбимым сыном, Чонгук знал замок, в котором вырос, скорее, в теории, чем на практике. Так уж вышло, что все ждали рождения мальчика-альфы после двух девочек-омег, а родился Чонгук — мальчик-омега, что в принципе было крайне редким явлением. И всё бы ничего, ничто не мешало королю с королевой попытаться снова, но последние роды выдались крайне тяжёлыми, последствия вылились в невозможность иметь детей, в чём по непонятной причине обвинили Третьего Принца. За это он всю свою жизнь вынужден страдать: ему запрещали передвигаться по замку куда-либо, кроме столовой и своих покоев, его воспитанием занимались нянечки и гувернантки, а родители не заходили к нему даже во время тяжёлых болезней, одна из которых едва не забрала его жизнь.       Не попадаться на глаза собственным родителям, чьи судьбы он своим появлением на свет искалечил — клеймо, повисшее на шее, которое он будет вынужден носить до самой гробовой доски.       Предстоящий брак был единственным выходом искупить грехи — так объяснил ему своё намерение выдать его замуж отец во время завтрака. Чонгук своей вины не понимал и не принимал, но перечить не имел права, ведь омеге не позволят распоряжаться своей жизнью самостоятельно. С него, словно с паршивой овцы, намеревались поиметь хоть шерсти клок, заявляя об этом в глаза, не скрываясь, что несомненно удручало, причиняло боль и вызывало стойкое желание пойти наперекор, не смиряться с уготованной судьбой — должно быть, это и подтолкнуло к внезапному побегу. Не удивится, если отец прикажет всыпать ему назидательного кнута на городской площади за непослушание и своевольное поведение, но рассекающая плоть сыромятная кожа не принесёт и сотой доли той боли, какую причинил бы сам приказ непосредственно.       В мужья ему прочат короля Восточных Земель, который славится не только своей любовью к экзотике, но и жестокостью; если брак после переговоров всё же состоится, Чонгук станет его третьим мужем в частности, и седьмым супругом в целом. Думать о том, что случилось с его предшественниками, не хотелось, но и против воли до ушей заведомо добрались весьма пугающие слухи об издевательствах и изуверствах, которые альфа творил над своими жёнами и мужьями-омегами. Чонгук никогда не питал иллюзий. Ему с детства было известно отношение родителей к нему: тех мало беспокоило благополучие младшего сына, заботило лишь собственное благосостояние и положение. И всё же Третий Принц наивно надеялся, что ему посчастливится стать мужем достойного человека, который если и не полюбит его никогда, хотя бы будет уважать как своего супруга.       Сегодня и эта мечта разбилась на тысячи осколков.       По правде говоря, пока он бежал, скрываясь от своих преследователей, что были приставлены к нему для присмотра — не для сохранности его всегда сопровождала пара стражников, — эфемерный страх рассеивался, оставляя сердце омеги в покое без видимых причин. Казалось, заблудиться в лабиринте коридоров или попасть на плаху за непослушание — лучшие исходы, нежели брак с королём, который не сулил ему ничего, кроме скорой и мучительной смерти, если верить слухам. Хотя, возможно, тот не даст ему умереть и будет искусно измываться над слабым телом долгие годы в угоду привилегиям, которые подарит тирану их брак.       На пути Чонгуку первое время попадались служанки и евнухи, которые провожали Принца недоумевающими взглядами. Но постепенно жизнь сошла на нет, крики стражи за его спиной становились всё тише, пока не стихли окончательно; Принца теперь оглушали лишь гулкие звуки его же шагов и заполошное дыхание от долгого и быстрого бега. Через время, когда он позволил себе сбавить скорость и остановился перевести дух, вдруг осознал, что воздух стал более спёртым и влажным, повеяло сыростью и холодом. В конце концов ноги привели его к старой каменной винтовой лестнице, ведущей куда-то вниз, и Чонгук даже не подумал спорить с необъяснимой тягой и иррациональным предвкушением, просто поддался им, зашагав по ступенькам. Чем ниже спускался, тем отчётливее чуткий нюх улавливал запах сырой земли, плесени и неизвестности, что так и манили омегу в свои объятия.       У подножия лестницы Принц остановился. Висящий неподалёку на стене факел зажёгся сам собой, стоило ему приблизиться, отчего омега вздрогнул всем телом. К подобному наоборот привыкать не приходилось, магия давно являлась частью их мира, просто Чонгук не ожидал увидеть здесь источников света. Эта часть замка выглядела заброшенной, здесь явно давненько не ступала нога человека, и всё же, вопреки всему, страх отсутствовал. Сглотнув, Чонгук подчиняется невидимой силе, что тянет его вперёд, делает шаги по инерции, пересчитывая каждый вспыхивающий на стене факел для собственного успокоения. Не сразу замечает, что звук шагов изменился, стал более звонким и оглушающим, а каменные стены сменились единым монолитом, словно коридор замка плавно перетекал в пещеру. Её стены поблёскивали в свете огня, Чонгук не удержался, проведя по холодному камню ладонью — та в мгновение ока покрылась влагой.       Знал, что каждый замок хранит свои секреты, но не думал, что в своём на них наткнётся.       В конце пути стопорится внезапно: пещера резко расширяется, пугая своей темнотой; где-то в её глубине слышен был многогранный капающий звук — это влага, собираясь каплями, срывалась с нависающих со сводов пещеры сталактитов. Здесь факелы, оказавшиеся гораздо больше и вколоченные в гранитный пол, тоже загорелись ярко, освещая пространство, и всё же не способны были охватить его полностью — настолько огромным оказался грот. Здесь тишина не давила на уши, ведь её и не было: стук капель по камню разгонял её по углам, где-то между выступами завывал сквозняк — очевидно, грот не глухой и имеет выход с противоположной стороны. Присутствовал и ещё один странный приглушённый звук, немного напоминающий тот, когда кузнец раздувает мехи.       Нахмурившись, Чонгук сделал около десятка шагов внутрь и прислушался, пытаясь понять, что может издавать подобный шум. От загривка бегут мурашки, когда в странном звуке, вдруг усилившемся и внезапно оказавшемся за спиной, распознаётся дыхание, и к тому присоединяется жуткий лязг чего-то тяжёлого и металлического. Принц застывает на месте, чувствуя, как вдоль позвоночника холодеет от мурашек, страшится повернуться и сетует на себя же за то, что поддался на уговоры внутренней омеги и вообще сунул нос в эту часть замка. Неужели нельзя было повернуть и потеряться где-то ещё?       Медленно повернувшись вокруг своей оси, Чонгук с ужасом воззрился на чудовище, что восседало на каменном выступе, расположенном аккурат над входом — вот почему он не заметил его сразу. Копируя Третьего Принца, зверь медленно выпрямился во весь свой рост, расправив за спиной большие кожистые крылья; от светлой чешуи, что надёжной бронёй покрывала его шкуру, бликами отскакивал свет факелов, та переливалась яркими всполохами, а большие глаза горели янтарём. Чонгук никогда ещё не видел в своей жизни живого дракона. Когда-то те были неотъемлемой частью их мира, но популяция этих великолепных существ резко сократилась — по двум причинам. Первой, что неудивительно, стала чешуя — настолько прочная, что людям показалось целесообразным изготавливать доспехи и щиты из этого крепкого материала. Вторая заключалась в их крови; в зависимости от подвида дракона, кровь была способна исцелять даже самые тяжёлые раны, или наоборот, стать сильнейшим ядом, от которого не найдётся ни одного противоядия. Ослеплённые желанием стать неуязвимыми, оказаться во главе пищевой цепи, люди забыли про свою человечность и почти истребили ящеров. Оставшиеся в живых перекочевали в отдалённые уголки королевств, подальше от людских глаз, и теперь редко показывались на виду, предпочитая вести уединённый образ жизни.       И вдруг — живое воплощение легенд.       В любой другой ситуации Чонгук наверняка бы восхитился. Увидеть перед собой подобное великолепие везло далеко не каждому, Принц стал одним из этих счастливчиков, но, увы, зверь явно был настроен недружелюбно. Глухо рыкнув, тот спустился с выступа, принеся с собой много шума, заставив Чонгука в страхе отскочить на несколько шагов, глубже, уходя в пещеру, но это мало чем могло помочь. Гигантский ящер заслонил своей массивной тушей единственный выход, и даже если в гроте был ещё один, он до него попросту не успеет добраться: его сожгут или сожрут гораздо быстрее. И всё же Чонгук не мог не засмотреться. Поскольку Принц был лишён возможности свободно передвигаться по замку, единственным его окном в мир оставались книги, которые ему тайно таскали из королевской библиотеки слуги или жалостливые сёстры. Среди всего чтива ему однажды попался талмуд с классификацией драконов, который стал его любимой книгой, зачитанной и перечитанной по сотне раз без преувеличения.       Изображения этих дивных тварей были прорисованы от руки и, конечно же, не могли передать их истинного величия, однако информация о них закрепилась в голове намертво. Бахамат — платиновый дракон, что сейчас стоял перед Чонгуком, — являлся самым загадочным драконом среди всех прочих; даже задолго до времён Великого истребления мало кто знал о нём самом и о том, где находится его дворец. Он — единственный дракон, что извергает из пасти смертельный холод, а не всепоглощающий огонь, а также способен издавать сильные разрушительные вибрации, превращающие любую самую крепкую стену в груду кирпичей. А ещё, насколько знал Принц всё из той же книги, Бахамат всегда окружён пятью золотыми драконами, что служили ему и охраной, и советниками, и являлся повелителем всех добрых драконов.       Дракон ощерился, похваставшись набором страшных, острых, словно копья, зубов, нагоняя на беззащитного Принца ещё больший ужас. Да уж, похоже, с «добротой» неувязочка вышла. Чонгук бы с радостью отыскал составителя талмуда по драконам и от души треснул им ему по голове, но, кажется, насильственная смерть в скором времени светит лишь самому омеге. И всё же он не испытывал сожалений, что забрёл в эту Богом забытую пещеру: уж лучше мгновенная смерть от лап Бахамата, чем вынужденное замужество и жизнь, наполненная нескончаемыми муками. Да и когда ещё доведётся увидеть подобную красоту?       Припав всем телом к земле, дракон кинулся на беззащитного Принца, который даже не шевельнулся, отдаваясь воле небес — разве что зажмурился крепко. Он боялся боли и потому мысленно молился, чтобы зверь расправился с ним как можно быстрее и безболезненнее, но секунды текли, а боль так и не приходила. Возможно, Чонгук уже умер, просто не заметил? Осторожно приоткрыв одно веко, выдохнул резко — на этот раз от изумления, — и воззрился на чудище уже в оба. То, чуть прикрыв глаза, жадно вдыхало запах стоящего перед ним омеги, отчего трепетали его ноздри, и нападать почему-то не спешило, мотая головой и перебирая на месте лапами. А потом случилось что-то совсем уж невразумительное: резко подавшись вперёд, чем вынудил Чонгука запищать от страха, дракон ткнулся мордой ему в грудь и повалил наземь. Шлёпнувшись задницей на твёрдый пол, Гук взвыл от мимолётной боли, пронзившей копчик, и с удивлением наблюдал за тем, как тщательно обнюхивали его живот, то и дело утыкаясь в него носом. От таких ёрзаний его рубашка немного задралась, оголяя кожу, и дракон поспешил притереться к ней щекой, — осторожно и ласково, словно и не дракон вовсе, а обычный ручной дворняга. Из горла зверя вырвался рокот, но не злой или хищный, а какой-то… на удивление довольный.       Чудовищу нравился чонгуков запах.       Растерявшись, Чонгук огромными глазами следил за чужими действиями, ведь его уязвимым состоянием даже не пытались воспользоваться. Внезапно умостившись рядом, свернувшись вокруг омеги гигантским колечком, дракон продолжил свои исследования, вéдомые лишь ему одному. То обнюхает колени, то вновь ткнётся носом в живот, щекоча и заставляя Третьего Принца смеяться, пусть и слегка нервно, то лизнёт мелькнувшую у самой морды ладонь. Чонгук же, поняв, что есть его вроде как не собираются, выдохнул, хотя расслабляться всё равно не спешил: вдруг это просто какой-то специальный ритуал у них перед трапезой? Ну, кто их разберёт, драконов этих малахольных? Историк, составивший талмуд, очевидно, писал его, попивая в трактире эль, и большую часть наплёл от балды, чтобы снискать себе славу.       Вот и верь после этого книгам.       — Ты кажешься совсем не страшным, — прервал молчание Чонгук, на сей раз намеренно, но осторожно укладывая ладонь на драконью морду; тот приластился к ней, явно получая удовольствие, и снова одобрительно зарокотал. — Не будешь меня есть?       Не удивился, когда тот в ответ, одарив проницательным взглядом, покачал головой, смежив на несколько мгновений веки. Только сейчас, когда страх больше не застил чувства, Принц осознал, что внутренняя омега не беснуется и не шкрябает лапами, а мурчит мягко, ластится к чудовищу, будто к хозяину тянется, и поскуливает счастливо. От этих мыслей дыхание Чонгука учащается, он знает ведь, что драконы тоже делятся по вторичному гендеру на альф и омег, и посему выходило, что…       Новый виток мысли вынудил сглотнуть.       Его омега признала в драконе своего альфу.       Дракон же словно слышал все его мысли, а потому попытался успокоить по-своему: высунув раздвоенный язык, лизнул кончиком зардевшуюся омежью щёку и зарокотал вновь от удовольствия. Давал понять, что тоже признал в Принце своего омегу. Но вопреки ласковым действиям чудища Чонгук успокаиваться не спешил, чувствуя, как сердце выносит рёбра. Он и дракон… Такое разве возможно? Опустим деталь, что драконы — существа разумные, и что, возможно, те даже помудрее людей будут, но вот всё остальное… Они ведь тоже стремятся продолжить свой род, и омега всегда был уверен, что для подобных целей пары могут образовываться только между драконами, а выходит…       Чонгук безбожно краснеет, когда понимает, куда свернули мысли. Он разве физически способен выдержать… такую громадину?!       Спрятав лицо в ладонях, скулит тихо, вновь пугаясь. Дракон, встрепенувшись, чутко на эмоции омеги отозвался, обвив его ещё и хвостом для достоверности, принялся вылизывать лицо вместе с руками и шею, впуская в свой запах особый феромон, чтобы его пара чувствовала себя в безопасности. Это и впрямь немного помогает: Чонгук расслабляется, откидывается спиной и затылком на сильное тело позади себя, в глаза янтарные заглядывает и словно бы тонет в тех. У иных людей во взоре столько эмоций не плещется, сколько у этого чудища — а чудища ли? На данный момент дракон — единственное из живых существ, рядом с кем омега чувствует себя комфортно, спокойно и в безопасности, доверяет альфе, словно родному, а тот родной ведь и есть. Паре на интуитивном уровне доверяешь и доверяешься. А зверь словно пытается ему что-то внушить, но Гук читать чужие мысли не умеет и просто вздыхает тихо, забивая лёгкие чужим запахом, и чувствует, как на глаза наворачиваются слёзы: дракон пахнет домом.       — И как ты только здесь оказался… — спрашивает, поглаживая сильную шею, хотя и понимает, что ему не ответят.       Голосом — нет, но дракон находит другой способ. Чуть шевельнувшись, дёргает передней лапой; Принц, опустив голову, только теперь замечает, что к той, закованной в тяжёлые кандалы, тянется толстая железная цепь, не позволяющая покинуть грот. Вскинувшись, Чонгук заламывает жалостливо брови, жалея того, от чьего вида ещё совсем недавно собирался в обморок шмякнуться, и тянется руками к оковам, не в силах побороть желание помочь, пусть сделать это и не способен. Лапа под кандалами выглядит не очень хорошо: кожа местами покраснела, а кое-где и вовсе была стёрта едва не до мяса — от цепей яростно пытались избавиться, пока не осознали, насколько это бессмысленно. Чувствует, как внутренняя омега вновь начинает поскуливать, прося освободить своего альфу, изводится сама, а заодно терзает и Чонгука, и тот вновь наклоняется вниз, привставая на колени, на инстинктах губами осторожно к израненной коже прикасаясь, залечивая поцелуями. Дракон на подобное весьма интересно реагирует: грудь начинает слегка вибрировать от рокота, а чешуя дыбится, чуть приподнимаясь, словно тоже к ласковому омеге тянется. Притеревшись к тёплой и почему-то совершенно не жёсткой драконьей коже на лапе щекой, Чонгук забывается совершенно и возвращается в настоящее лишь после того, как чувствует чужой нос, пытающийся зарыться у него между ягодицами прямо сквозь одежду.       Брови взлетают вверх, из горла рвётся смущённо-удивлённый писк.       Его обнюхивают в таком интимном месте!       Взвизгнув, Чонгук отпрянул от бесцеремонной морды как можно дальше, а дракон недовольно повёл ушами — не понравилось, что его пара воспротивилась естественной ласке. Неодобрительно сверкнув глазами — надо же, Принц не знал, что и такое умеют! — отвернулся, убрав хвост с коленей омеги, кончик начал глухо похлопывать по каменному полу, как у кота, когда тому что-то не по душе.       Ба! Да на Чонгука обиделись!       Заломив брови, он подполз чуть ближе вновь, пытаясь в глаза умные заглянуть, но не получается: не даётся зверь, сильнее отворачивается, тихо фыркая, но вместо чувства вины у Чонгука этим только смех едва слышный вызывает. Принц никогда ничего подобного не чувствовал, находясь рядом с кем-то из близких, а рядом с драконом словно наконец-то дома очутился — так теплом захлёстывает, что впору в нём утопнуть. Омега внутри одобрительно урчать начинает, и урчание это из горла удивлённого Чонгука рвётся, привлекая внимание обидевшегося — надо же… — дракона, что в ту же секунду оборачивается, оказываясь в жалких миллиметрах от лица Принца. А он и не тушуется больше, смело губами к морде прикасается, аккурат в переносицу целует, прижимаясь ощутимо и продлевая контакт, для пущей надёжности обхватывая руками, не даёт отвернуться снова. Щекой чуть прохладной о горячую чешую трётся, продолжая урчать машинально — совсем голову потерял… — и сам чувствует, как интенсивность его запаха усиливается.       Вот же непоседливая внутренняя омега. Уже на близость с драконом подбивает!       А тот и не противится, в кольцо своих передних лап аккуратно укладывает, вылизывая железу на шее, помечает своим запахом осторожно, дабы до поры до времени не расслышали те, кому не надо. Носом задирает подол рубашки, проходясь кончиком раздвоенного языка и по животу, и омега не чувствует щекотки, а вот внезапно накатившее возбуждение — очень даже, и потому щеками горит снова, но глаз не отводит, внимательно за действиями своего дракона наблюдая. Сам удивляется, насколько зверю доверяет, подставляясь под ласки так слепо, и чувствует себя в безопасности, чего не довелось испытывать ещё ни разу. Дракон от своего занятия не отрывается, тщательно вылизывая каждый сантиметр оголённой кожи, но далеко не заходит и одежду сорвать когтями не пытается, просто ухаживая за своим омегой. А Чонгук смотрел на него внимательно и чувствовал, что готов сдаться, за одну лишь заботу отдать свою жизнь дракону не против, ведь никто прежде так себя с ним не вёл. Его берегут. Его успокаивают. Родители вот никогда…       При воспоминании о короле у Чонгука всё внутри холодеет и обрывается. Забыл, нежась в объятиях дракона, что сбежал от стражи, а та наверняка уже правителю своему доложила, его по всему замку ищут. И не хотелось бы, чтобы до альфы добрались — неизвестно ведь, кто того сюда посадил. Обеспокоенно на свою пару смотрит, за лапу когтистую рукой цепляется, словно поддержки ищет.       — Меня накажут за побег, — тихо шепчет, словно боится, будто голосом привлечёт своих преследователей; дракон на это рокочет глухо — теперь в рокоте недовольство слышится. — Но я не хочу, чтобы наказывали нас обоих. Не хочу, чтобы они нашли тебя здесь и начали мучить или и того хуже — убили.       Альфа на это фыркает насмешливо: его чешую никаким оружием не пробить, иначе бы здесь не сидел, хотя он бы с удовольствием посмотрел на чужие попытки. Но омега об этом не знает, поскольку в талмудах о Бахамате мало что написано, этот дракон не был изучен, как другие, так как отличается большим недоверием к людям, но оно закономерно. Поднявшись на ноги — и во весь рост стоя, ему лишь до основания шеи макушкой едва дотягивался, — Чонгук потянулся, руками обхватывая своего дракона, насколько мог, и щекой потёрся. Вдыхает запах, а надышаться всё равно не может.       — За мной ещё пуще следить станут, но я постараюсь сбежать от них снова… к тебе. Пожалуйста, подожди меня немного. Я обязательно придумаю, как тебя отсюда вызволить.       Тот наклоняет к нему свою голову, и Чонгук трепетные поцелуи по всей его морде рассыпает, не скупясь. Взглянув напоследок, с места срывается, игнорируя заполошно колотящееся в груди сердце, и совсем не замечает, как указывает его дракон на что-то, раздосадованно после мотая шеей.

_______________

      Щека всё ещё адским пламенем горела.       Чонгук знал, что король вряд ли обрадуется его побегу, но что поднимет на сына руку — впервые за все восемнадцать зим, — удивило и напугало. Разозлённый отец удвоил его охрану, рассовав ту едва ли не по всему левому крылу дворца, чем лишил сына возможности сбежать повторно. А омега уже к вечеру четвёртого дня готов был выть и на стену лезть из-за долгой разлуки со своим драконом, к которому со страшной силой тянуло. Раньше, живя в отдалении от этой части замка, ничего подобного не чувствовал, ведь был далеко; теперь же, прознав про свою истинную пару, почувствовав заботу и любовь альфы, уже не мог успокоиться, не смел и внутреннюю омегу к подобному призывать. Та тоже скулила и бесновалась, рвалась к дракону, лишая Чонгука остатков покоя и сна.       Из-за этого глубокой ночью четвёртого дня он в постель не ложился, расхаживал по своим временным покоям, пока единственная свеча разгоняла тьму по углам, и думал, что делать. Не могло идти и речи о том, чтобы отправиться в поисках ключа по замку, ему дальше этой двери уйти не дадут никуда, а через два дня король ждёт визита правителя Восточных земель, тогда уже никто дракона не сможет освободить. Такого Чонгук не хотел даже в мыслях, поэтому и метался по комнате, чувствуя, что скоро сойдёт с ума, если ничего не придумает. Голова закружилась из-за сильного эмоционального переутомления, пошатнувшись, Принц рукой хватился за первое, что попало под руку — настенный подсвечник, что висел у камина. В стене за ним в ту же секунду что-то глухо лязгнуло, и с тихим шипением камин отъехал назад, открывая взору Чонгука тайный проход, ведущий куда-то в глубь замка. Вздрогнув, он замер и прислушался, но из-за запертой двери не доносилось никакого шума — выходит, стража не услышала. Протерев моментально вспотевшие ладони о ткань льняных брюк, он взял свечу как единственный источник света и бесстрашно двинулся вперёд.       То, что его поселили именно в эти покои после пожара, было провидением, не иначе, ведь проход, петляя неизвестными закоулками, вывел его аккурат к винтовой лестнице, ведущей к внутреннему гроту, где томился закованный в цепи дракон. В этой части замка стражников не увидел, поскольку никто и подумать не мог, что омега сумеет сюда добраться — его в тот день перехватили далеко от этого места, так и не узнав, где он пропадал почти до самого вечера. Омегу лишили еды на сутки в назидание, но жалостливые служанки дали вечером хлеба и сыра, а на следующее утро тайком пронесли в покои немного мяса и воды, чем заставили расчувствоваться обычно стойко сдерживающего эмоции Третьего Принца.       Не медля, Чонгук быстро скатился по лестнице, едва не поскользнувшись на влажных ступеньках; факелы уже привычно загорались с каждым его шагом, а у входа в пещеру уже топтался обеспокоенный дракон, не скрывающий своей радости при виде пары. Омега, не успев ступить в грот, сразу угодил в крепкие крылья, что прижали к сильному телу, и в этот раз Чонгук не трясся от страха и неизвестности и близости не сопротивлялся — наоборот ластился и тёрся, не сдерживая счастливого урчания и слёз. Но стоило дракону приблизить морду к лицу омеги, как радостный блеск исчез из его глаз — зато те сверкнули свирепостью.       Разглядел небольшой синяк, красующийся на нежной щеке.       Чонгук поспешно накрыл ту ладонью.       — Мне не было больно, — врёт, не краснея, лишь бы успокоить свою пару. — Никогда не смогут мне её причинить, как бы ни старались.       Недовольно прорычав, зверь принялся осторожно зализывать синяк, и через пару мгновений от того не осталось и следа, а ноющая боль испарилась. Благодарно улыбнувшись, Чонгук потянулся поцеловать своего дракона в нос.       — Как жаль, что ты не человек, — тихо признался в сокровенном желании. — Ты только не подумай, драконом ты тоже прекрасен, но так хочется тебя всего обнять, поцеловать, как… пара целует пару, — смутился, алея щеками. — Но даже без всего этого я не жалею, не жалею, что ты мой.       Последние слова становятся шёпотом, потонувшим в очередной ласке со стороны дракона, который, одарив его обещающим нечто взглядом, уложил в кольцо передних лап и принялся вновь вылизывать шею, отвлекая от всех мыслей. Вновь пытается убрать мешающую ему рубашку, и Чонгук, смущаясь бесконечно, потянул завязки, избавляясь от той совсем. Кожа мгновенно мурашками покрылась от холода, альфа же, заметив подобное, вдруг завибрировал весь, между чешуёй слегка засветилось синим, от дракона стало исходить тепло, согревающее омегу. Тот расслабился, откладывая рубаху в сторону, и тихо простонал, стоило дракону зацепить кончиком раздвоенного языка сосок. В животе вновь начало зарождаться возбуждение, но сейчас оно не пугало: Чонгук знал, что зверь не сделает ему больно, вообще ничего не сделает, если омега воспротивится. Чувствует, как между ягодицами становится влажно, запах усиливается — внутренняя омега завлекает своего альфу.       В этом нет нужды. Дракон и так на Чонгуке помешан, но пока не время переходить к каким-то серьёзным действиям. Просто расслабляет омегу, хочет немного ласки подарить, пусть и самого изнутри рвёт на части от желания взять и пометить, наконец, свою пару. А заласкав всю верхнюю часть тела, настойчиво тычется носом в пояс брюк, не способный избавиться от желания вылизать целиком. Чонгук, мысленно поражаясь тому, когда успел растерять весь свой стыд, дёрганно развязывает шнурки и позволяет ткани исчезнуть с длинных стройных ног. Лицо прячет в повлажневших ладонях, пока дракон обнюхивает, щекоча открытую кожу дыханием, а после принимается вылизывать, и с этого момента омега просто не в силах перестать стонать. Зверь прикасается языком ко всем чувствительным местам: обвивает им возбуждённый член, ласкает яички, приникает к влажной дырочке, слизывая вкусную смазку. Чонгук в его лапах извивается, надрывая голос, но не боится быть услышанным, ведь по близости нет никого.       Окончательно сходит с ума, когда чувствует, как кончик языка, надавив на колечко мышц, плавно внутрь проникает.       Господи помилуй… Его вылизывает дракон. Вылизывает, поступательными движениями проникая всё глубже, задевает комок нервов, отчего Чонгук выгибается волной, задохнувшись. Вопреки всему смущения не ощущает, ему совсем не стыдно лежать таким открытым перед своим альфой, пусть тот не человек совсем и своими размерами пугает, ведь перспективу продолжения рода никто не отменял. Но об этом будет размышлять после — сейчас все мысли до единой сливались в бесшумный фон, удовольствие вытесняло собой всё, и по прикрытым глазам дракона было видно, насколько тот доволен предстающей его взору картиной. Его омега под боком, не сопротивляется ласкам, как в прошлый раз, принимает ухаживания, чувствует себя… Новый громкий стон срывается с нежных губ, Чонгук сильно выгибается в пояснице, пачкает живот белёсыми разводами и обмякает, чуть поскуливая, пока зверь подчищает всё, вылизывая чувствительную кожу.       Его омега чувствует себя прекрасно.       Принц медленно приходит в себя, продолжая греться в лапах альфы, пока тот вновь принимается потираться мордой о его живот. Хороший такой намёк — дракон был бы счастлив обзавестись потомством. Чонгук тоже хочет маленьких дракончиков, но не представляет, как это можно осуществить, ведь альфа огромен, и достоинство того наверняка много крупнее, чем у обычного человека.       — Мы что-нибудь придумаем, милый, — обещает своей паре Чонгук. — Магия ведь на многое способна. У нас обязательно будут дети.       Дракон урчит, щурится довольно, будто знает что-то, чего не знает омега, и лижет мягкие губы, отчего Чонгук смеётся тихо, подставляя те, и гладит чешую на шее. Его в сон клонит теперь, когда он рядом со своим альфой, в надёжных объятиях и весь обласканный, но нужно в покои до рассвета вернуться, иначе не избежать беды. Принц нежится в лапах, кончиками пальцев гладит длинные острые когти на них, совсем не заботится, что по-прежнему нагим перед своей парой предстаёт. Ластится ещё немного, а после с тяжёлым вздохом выбирается из своеобразного гнезда, натягивая на себя прохладную одежду, что остужает пыл, и вновь дракона своего обнимает. Понятия не имеет, как сможет вызволить того из проклятой пещеры, но обязан сегодня что-то придумать: завтра уже будет поздно.       В покои возвращается вовремя — едва успевает прикрыть тайный ход и в постель забраться, как дверь распахивается, впуская служанку, которая ставит перед Принцем завтрак с улыбкой. Чонгук вымучивает из себя улыбку в ответ, чувствуя жуткую усталость, и та сползает с губ, стоит ему вновь остаться одному, но заснуть не получается: все мысли лишь о том, как помочь дракону освободиться. Уверен, что тот заберёт его с собой, если это произойдёт, и тогда не придётся выходить замуж за настоящее чудовище, по сравнению с которым дракон — безобидный котёнок. Ему хочется остаться со своим альфой, который уже принял, любит и заботится; Чонгук будет делать для него всё то же самое, уже делает, ведь не может иначе, но хочется оказаться как можно дальше от этих стен.       Когда в обед служанка вновь приносит ему еду, он интересуется осторожно, не знает ли та о каких-нибудь тайнах, что заперты на ключ, но женщина виновато головой качает: не так уж давно здесь служит. Обещает аккуратно среди старожилов поспрашивать — возможно, отыщется тот, кто знает больше, чем омегу обнадёживает. А вечером, когда Чонгук уже нетерпеливо одновременно ждёт и новостей, и наступления ночи, чтобы вновь к своему дракону отправиться, его надежды рушатся.       Король зовёт его в тронный зал, чтобы встретиться с приехавшим раньше времени повелителем Восточных земель.       Чонгук стойко на себе оценивающий взор выдерживает, не показывает ни презрения, что ядом клокочет в груди, ни неприятия — стоит словно восковая фигура. Отец же, заметив отсутствие синяка на щеке, хмурится недобро и громко запрещает всем слугам впредь помогать Третьему Принцу, обещая страшные кары на головы тех, кто отважится против королевской воли пойти. Чонгук усмехается мысленно, ведь тому и невдомёк, кто именно исцелил его рану, избавил от боли; король замечает немного высокомерный блеск в глазах сына и едва слышно скрипит зубами.       — Ваш сын ещё прекраснее, чем мне обещали, Ваше Величество, — роняет одобрительное замечание Восточный правитель. — Надеюсь, что и характером покладист, не то что мои прежние супруги.       — Об этом не извольте беспокоиться, мой дорогой Каин, — хмыкает король, окидывая сына предостерегающим взглядом. — Чонгук знает своё место и станет для вас прекрасной партией.       — Я не выйду за него замуж, — чеканит Третий Принц сквозь зубы. Его немного трясёт от страха, но сущность противится такой горькой доле — особенно после того, как встретила истинную пару. — Вы не можете делать из меня разменную монету.       Король меняется в лице, ровно как и названный будущий муж, ведь чужая непокорность не нравится ни тому, ни другому. Вскочив с трона, правитель к сыну ретиво подлетает, больно за плечо хватая; глаза его словно безумными становятся от того количества злости, что плещется в них: до сего дня сын ни разу не позволял себе отцу перечить.       — Ты стал таким смелым и бесстрашным… или невероятно глупым? — почти рычит разгневанный альфа. — Идём со мной. Я покажу тебе, что бывает с теми, кто идёт против моей воли.       Больно подхватив Чонгука под руку, выводит из тронного зала. Каин следует за ними по пятам, ему и не запрещают, позволяют идти следом, чтобы потешиться увиденным. Непонятный страх закрадывается в душу омеги, когда они в левое крыло сворачивают; к счастью, не в сторону уже знакомой винтовой лестницы направляются, но спускаются непозволительно низко, чтобы в итоге…       Внутри обмирает всё и куда-то вниз проваливается, когда два короля и Принц в сопровождении стражи выходят к уже знакомому гроту с другой стороны, неожиданно возвышаясь над полом. Останавливаются на уступе, пока под ними зажигаются факелы, освещая массивную тушу задремавшего зверя, который явно ожидал увидеть Чонгука, но не в подобной компании и явно не с того выхода. Видя слёзы, что внезапно выступили на глазах пары, дракон начинает бесноваться, рвётся к нему, но длины цепей не хватает для того, чтобы дотянуться. Дракон ревёт не своим голосом, нагоняя ужас на вошедших, но упрямый король остаётся стоять на месте.       — Посмотри на него, Чонгук, — призывает сына, будто тот и без того на своего альфу не смотрит, пока сердце кровью обливается. — Я посадил на цепь самого неуловимого Бахамата! Даже такой великий дракон не сумел со мной справиться — думаешь, тебе подобное окажется под силу? Наивный ребёнок!       — Как?.. — тихим шёпотом срывается с бесцветных губ.       У короля, что наслаждается разбитым видом предназначенных друг другу альфы и омеги, явно настроение поднимается, поэтому он благосклонно делится знаниями:       — Ещё до твоего рождения ведунья предупредила меня, что твоей истинной парой станет самый могущественный дракон наших земель. Расписала великую неземную любовь этой твари к тебе, хотя ты ещё даже не родился. Уже тогда я понял, что сына-альфу ждать не стоит — ты разочаровал нас с королевой уже в тот момент. А после этот самоуверенный выродок заявился в мой замок в сопровождении своих драконов, уверенный, что я отдам тебя ему! Подумать только — хватило наглости! — выплюнул монарх, с ненавистью глядя на ящера. — Его гнев мог навлечь на нас смерть, поэтому я пошёл на обман — пообещал, что он тебя получит, если придёт один, без своих сопровождающих. И этот глупец действительно явился без защиты, наивно вошёл в этот грот, где моя верная стража его на цепь и посадила! Много славных воинов здесь сложили свои головы, но Бахамат всё же закован мною.       — Почему он не может улететь? — хрипит Чонгук, стараясь казаться безучастным, чтобы не выдать своих секретов. — Если он такой могущественный, почему не освободится и не выберется?       — Очень правильный вопрос, мой сын, — одобрительно и даже немного гордо хлопает его по плечу отец. — Всё дело в его кандалах. Они выкованы из чистого железа, что заглушает действие любой магии, а посему этот убогий глупец не способен ни разорвать свои путы, ни магию призвать на помощь. К сожалению, и без магии его чешуя и кожа достаточно прочны, чтобы его не способно было взять никакое оружие, поэтому он будет вечность сидеть здесь, пока не сгниёт!       — Как ты можешь быть таким жестоким? — непонимающе вопрошает Принц, глаз не сводя со своего дракона.       Тот бесноваться перестал — бесполезно, — но в ответ взора не отводит, каждую эмоцию с лица омеги считывает. А Чонгук лишь сейчас осознаёт, что ему по замку передвигаться свободно запрещали не только из-за необъяснимой ненависти к собственному чаду — не хотели, чтобы тот однажды на Бахамата набрёл и свою судьбу в нём почувствовал.       — Жестоким? — нехорошо усмехается король. — Самое жестокое в этой истории я оставил для тебя напоследок. Присмотрись хорошенько к тем скалам: его свобода до самой смерти будет недосягаемо маячить перед его носом.       Чонгук всматривается, следуя указаниям, вглубь пещеры. Там, на одном из стремящихся ввысь сталагмитов, омега замечает цепь, идентичную той, что сдерживает зверя, только гораздо тоньше, и ключ, что отбрасывал неяркие блики горящих факелов. Солёная влага срывается с его ресниц бесконтрольно — свобода зверя действительно висит перед носом того, но цепь, сдерживающая альфу, слишком коротка, чтобы дотянуться до ключа, а даже если бы её хватило, своими когтистыми лапами он бы всё равно не сумел открыть замки и освободиться. Горькая усмешка скользит по его губам: всего лишь стоило получше присмотреться, и оба уже были свободны, далеко отсюда.       — Ты ужасный человек, отец, — качает головой омега. — Из вас двоих ты бóльшее чудовище, чем дракон.       — Верно, сын мой, — довольный произведённым эффектом, соглашается король. — Поэтому в следующий раз хорошенько подумай перед тем, как перечить мне. Ты выйдешь замуж за короля Каина через две луны, и это не обсуждается.       Чонгук успел бросить короткий взгляд на вновь разъярённого дракона перед тем, как его за локоть дёрнули в обратном направлении, выволакивая к коридорам. Король Восточных земель потешался всю дорогу до тронного зала, восхваляя находчивость своего будущего свёкра, а омега старательно удерживал слёзы внутри, стискивал зубы, не позволяя себе быть слабым. А стоило только страже вновь запереть Принца во временных покоях, он, не раздумывая, потянул на себя подсвечник и скрылся в проходе, запирая за собой потайную дверь, отрезая себе путь для возвращения.       Что бы сегодня ночью ни случилось, сюда он ни за что не вернётся.

_______________

      В этот раз до грота Чонгук добрался в рекордно короткие сроки, даже несмотря на то, что двигаться пришлось в абсолютной темноте, ведь он не взял с собой даже огарка свечи. К его счастью, проход вёл лишь к одному выходу, в нём не было никаких ответвлений, и через несколько утомительно долгих минут омега уже стоял у винтовой лестницы. Он не взял с собой никакой одежды или украшений, ни с кем не прощался, чтобы его — упаси, Боже! — никто не посмел остановить или доложить всё королю. Чонгук не знал, кому в этом замке можно доверять, кроме дракона, который уже ждал его у входа, где нетерпеливо расправлял крылья, пытаясь таким нехитрым способом избавиться от ярости.       И всё же в одном Чонгук был благодарен отцу за его гордыню и самоуверенность: без него он вряд ли успел бы отыскать проклятый ключ до того, как ненавистный Каин стал бы его мужем.       Дракон не позволяет ему сразу же кинуться за ключом, сначала обнюхивает его с головы до пят, убеждаясь в отсутствии ран или даже просто лёгких болевых ощущений. Лижет языком лицо, шею и руки, что не скрыты одеждой, даёт омеге потереться лицом о свою шею — лишь после этого отпускает, наблюдая внимательно, чтобы он не поранился об острые камни. Чонгук, не заботясь более ни о чём, уверенно ключ со сталагмита стаскивает и тут же обратно к альфе бросается; больно ударяется коленями об пол, когда падает у самой лапы, но внимания не обращает — то второстепенно. Замок со скрежетом и протестом, но поддаётся, и уже в следующее мгновение тяжёлые оковы спадают с глухим грохотом на пол, даря зверю долгожданную свободу. Тот блаженно потягивается, расправляя крылья, чувствует, как магия вновь начинает струиться по жилам — уже и отвык от этого ощущения за восемнадцать лет. Оба внимательно разглядывают раненную лапу, которая под воздействием вернувшейся силы начинает исцеляться, все повреждения затягиваются и исчезают. А после сразу к омеге обращается, который, отбросив ключ в сторону, без возражений ему в лапу забирается, позволяя обхватить себя когтистыми пальцами, и коротко пищит, стоит дракону подняться вместе с ним в воздух.       Первые несколько секунд, пока они пересекают грот, Чонгук наблюдает за тем, как ловко его альфа лавирует между скалами и нависающими над ними сталактитами, а когда, внезапно взмыв вверх, зверь вырывается на волю, стремительно скрываясь за облаками, зажмуривается, схватившись руками за лапу. Мысленно умоляет того не разжимать хватку, боится высоты страшно, но дракон свою драгоценную добычу крепко и одновременно бережно держит. Чонгук не представляет, куда они направляются — их со всех сторон обступили кучевые облака, словно мягкая вата, — но уверен, что это не мешает его альфе безошибочно ориентироваться в пространстве. Видимо, на какое-то время омега отключается, проваливаясь в сон из-за сильной усталости, ведь не спал почти двое суток, потому что, когда разлепляет зажмуренные веки, на востоке уже брезжит чуть видный рассвет.       Дракон приземляется и аккуратно ставит Принца на ноги, позволяя чуть сонным взглядом осмотреться. В темноте было не шибко видно реальные размеры драконьего замка, но по расположению светящихся окон можно сделать предположение, что тот гораздо больше замка, в котором прожил свою жизнь Чонгук. Сейчас, оказавшись вдали от дома и всех людей, которых знал, его начинает потряхивать от неизвестности. Ему отрадно, что дракон к нему так нежен и добр, что собирается, очевидно, любить его до самой смерти, но удручает один факт: они даже просто пообщаться нормально не могут, что уже говорить за всё остальное. Жить в окружении шести драконов, если стражники Бахамата всё ещё живы, и разговаривать каждый день словно с самим собой, ведь ему не ответят — такая перспектива весьма огорчала.       А пока Чонгук был занят собственными мыслями, позади уже происходили перемены. Принц вернулся в реальность, когда его спину обдало внезапным жаром, как от полыхающего до самых небес костра; резко повернувшись, расширившимися глазами наблюдает за тем, как дракон начинает светиться, между чешуёй словно огненные потоки струятся — с той лишь разницей, что «пламя» было холодного синего цвета. Его охватывает настолько яркое сияние, что Чонгук вынужден зажмуриться и отвернуться, дабы спасти свои глаза от столь яркого света, а когда вновь их открывает, дракона уже нет.       Вместо него напротив оказывается высокий красивый мужчина.       Чонгука очень тянет завизжать от страха: куда делся его альфа, и как здесь оказался этот человек? — но, приглядевшись, натыкается на знакомый мудрый взор, что горит янтарным цветом, и слышит уже ставший таким родным запах. Мужчина улыбается легко и распахивает широко руки, словно в свои объятия приглашает, а омега не раздумывает ни секунды, бросается к нему, обнимая крепко, прижимается к сильному телу. Лицом зарывается в шею, вдыхая нужный запах, в который альфа вплетает успокаивающие феромоны, и не сразу понимает, откуда раздаётся это счастливое скуление. Правда, осознание на голову обрушивается резко, и, взвизгнув, Чонгук отскакивает резко, отворачиваясь, прячет стыдливо щёки.       Мужчина перед ним абсолютно наг.       Но того данный факт не смущает вовсе — Принц слышит бархатный смех перед тем, как сильные руки обнимают его со спины, вновь к себе прижимая.       — Д…дракон? — на всякий случай уточняет у альфы.       — Тэхён, — поправляют его, и Чонгук тает от одного только голоса: тот словно мёдом в уши заливается. — В пещере ты не был таким смущённым, когда я вылизывал тебя целиком.       Чонгук пищит очаровательно, вспоминая, чем срывает ещё один беззлобный смешок с чужих уст, а Тэхён тем временем берёт его на руки, неся свою драгоценность к замку. Уже у самого входа останавливается, и эта заминка становится той причиной, по которой омега всё же решается открыть глаза и осмотреться. Дорогу им преградили два дракона. Две исполинские фигуры, чуть поменьше размерами, чем дракон Тэхёна, сидели в разных позах с закрытыми глазами и словно бы вросли в землю; полностью отлитые из золота, они производили неизгладимое впечатление на Чонгука, который в драконьих вопросах совершенно не искушён. А вот когда те вдруг зашевелились, начав хрустеть шеями и разминать затёкшие лапы, готов был в обморок хлопнуться: к такому жизнь его не готовила.       — Не бойся, сокровище, — целует его в шею Тэхён, — они не тронут.       — Они живые! — шокированно отвечает Чонгук.       — Как много ты обо мне знаешь, моя драгоценность?       Такого вопроса Чонгук точно не ожидал и растерялся ещё больше.       — Не особенно, — бурчит, покрепче за шею цепляясь.       — Я не удивлён, — понимающе кивают ему. — У драконов никогда не было причин доверять людям, даже до начала Великого истребления мы редко шли на контакт, желая сохранить свои тайны. Людской род мало что мог предложить драконам из того, чего не имели бы мы сами, кроме золота и драгоценностей. Но поскольку никто даже не догадывается, что мы способны принимать человеческий облик, мы забирали у вас то, в чём действительно нуждались — свои пары. Омеге не обязательно по происхождению быть самкой дракона, чтобы произвести от него на свет чистокровное потомство. Ты, например, легко справишься с этой задачей.       Смущённый Чонгук прячет лицо в изгибе шеи альфы, но вежливое покашливание за спиной вынуждает его испуганно обернуться. Золотые драконы исчезли — на их месте, как это уже было с Тэхёном, теперь стояли два высоких крепких мужчины, удивлённо разглядывающие прибывших. Принц отворачивается, недовольно бурча что-то про то, что у драконов явные проблемы с одеждой, вечно предстают перед ним голыми, отчего Тэхён смеётся и продолжает движение. На пути им встречаются ещё трое золотых драконов, но Чонгук больше не пугается и не удивляется — понимает, что перед ним тэхёновы стражи; у него к ним есть парочка вопросов, но он решает оставить их до лучших времён, сейчас слишком сильно в сон клонит.       Его приносят в спальню, в которой преобладают чёрный и розовый цвета. Стены отделаны деревянными панелями, мебель — с резными ножками и витиеватыми узорами по ткани, но кровать производила самое неизгладимое впечатление. Сделанная целиком из чёрного золота, высокая кованая спинка украшена фигурой дракона, расправившего крылья, в изножье кольцо, очень напоминающее гнездо, которое строят омеги. Шёлковые простыни и подушки розового цвета так и манят в свои объятия, и Чонгук совершенно не сопротивляется, когда Тэхён осторожно ставит его на ноги. Ткнувшись лицом тому в шею, потёршись о неё носом и влажно чмокнув, отходит от альфы и заползает в постель, с удовольствием зарываясь в одеяло. Чувствует, как тёплые пальцы ласково перебирают пряди его волос, после чего проваливается наконец в царство снов.

_______________

      Утром Чонгук просыпается другим человеком — точнее, другим омегой, более полноценным из-за нагрянувшей первой течки. Тело ощущается тяжёлым, ленивым, хочется лишь продолжать валяться на кровати, изредка отключаясь, хотя липкость между ягодицами наталкивала на мысли о горячей ванне. Щёки горели, стоило Чонгуку осознать, что течка для него — не только окончательное взросление, ведь теперь у него есть пара, которая на уровне инстинктов хочет его себе присвоить и зачать потомство.       Стоило подумать об этом, как дверь в покои отворилась, пропуская внутрь дракона — к счастью, на этот раз одетого.       — Моя драгоценность, — с первых секунд Тэхён понимает, что происходит, но близко к постели не подходит: в течку омеги очень чувствительны эмоционально, боится причинить вред своими действиями. — Тебе чего-нибудь хочется?       Чонгук чуть оттягивает край одеяла, показывая лишь сияющие глаза-бусины.       — Гнездо… — растерянно делится тот. — И тебя в нём.       — Пустишь меня к себе? — уточняет.       Чонгук кивает, моргая по-совиному, и отбрасывает одеяло к ногам, стоит Тэхёну принести несколько своих рубашек. К строительству гнезда руку не прикладывает — нельзя нарушать порядок, заданный омегой, ему одному виднее, куда именно пихнуть ту или иную вещь. Чонгук никогда прежде гнёзд не строил, поскольку это его первая течка, но одежду рассовывает по кругу интуитивно, укладывая каждый элемент гардероба с той стороны, где это чувствуется правильным. Удовлетворённо вздыхает, когда гнездо окружает его надёжным кольцом, сворачивается в нём клубочком и призывно смотрит на альфу. Стесняется немного, страшится первой полноценной близости — а кто бы не? — но не хочет Тэхёна отталкивать.       — Всё хорошо, сокровище, — тихим шёпотом успокаивает омегу тот. — Я ничего не сделаю.       Чонгуку от этих слов впору бы вздохнуть с облегчением, но он внезапно… обижается.       — Почему?       Тэхён смеётся тихо, подтягивает его к себе, обнимая крепко.       — Это твоя первая течка, твой организм перестраивается и привыкает, в первый день близость больше навредит, чем доставит удовольствие.       — А если мне… хочется? — робко цепляется пальцами за рукав рубашки насыщенного винного цвета и начинает потираться затвердевающим в брюках членом о сильное бедро.       Чонгук запросто может отстоять свои решения перед кем бы то ни было, но когда дело касается близости, от его решимости не остаётся и следа. Но даже на такое скромное признание Тэхён реагирует весьма активно: его глаза янтарным огнём вспыхивают, зрачок меняется, вытягивается, становясь вертикальным — эти перемены Чонгук с любопытством наблюдает.       — Если хочется, то всегда есть альтернатива, моя драгоценность.       От внезапно понизившегося голоса с чуть рычащими нотками Чонгук вздрагивает и ощущает, как отзывается тело и внутренняя омега на внезапно усилившийся запах альфы. Тот не давил, а наоборот расслаблял и завлекал, совсем как омега в прошлый раз, будто в этом была какая-то нужда: они оба уже принадлежали друг другу, а после того, что Чонгук пережил в пещере, должен бы перестать чувствовать смущение. Его дракон уже видел его всего, касался везде, ласкал языком и обнюхивал, но теперь перед ним не зверь, которого воспринимаешь по-другому, а мужчина, претендующий на всё — в том числе и на ответную ласку. Чонгуку всё ещё немного боязно, но он покорно размыкает губы, приоткрывает рот, сразу впуская горячий язык, что внезапно оказывается раздвоенным. Тэхёновы руки неспешно омегу от одежды избавляют, Чонгук выдыхает блаженно, поскольку чувствительному телу неприятно трение грубой ткани; теперь гладкий шёлк простыней приятные ощущения дарит, но с прикосновениями альфы сравниться всё равно не способен. Горячие ладони скользят по телу, собирая с него трепетную дрожь, пока язык хозяйничает во рту, вылизывает тщательно, щекоча кончиком нёбо. Чонгук стонет тихо — от всего: от чувств, от ощущений, от того, что наконец-то может тоже обнять альфу в ответ, прижаться ближе, чувствовать его кожей и тоже прикасаться, пусть и совсем неопытен.       — В первый день первой течки от полноценной близости стоит воздержаться, чтобы не навредить, — бархатно рокочет Тэхён, и Чонгук вспоминает, как тот издавал похожий вибрирующий звук, ещё будучи драконом. — Но тебе будет хорошо, обещаю.       Чонгук верит. Ему уже хорошо лишь от того, что пара рядом, в построенном им гнезде, обнимает и прикасается так, как никто не смел. Его переворачивают на другой бок, к себе спиной, чуть прикусывают зубами загривок, чем вызывают новый приступ дрожи и сбившегося дыхания. Большая ладонь опускается на живот, поглаживая тот, Тэхён что-то едва слышно шепчет, омега с удивлением распознаёт чужой язык — тот словно заклинание или молитву читает. Ягодицами чувствует, насколько возбуждён его дракон, невольно виноватым себя чувствует за то, что тогда, в пещере, получил удовольствие, в то время как альфа наверняка мучился: такой соблазн перед глазами, а взять никак было нельзя. Сегодня Чонгук, очевидно, тоже будет всего лишь бессовестным получателем наслаждения, но сам себе мысленно обещает исправить это завтра же.       — Не нужно столько много думать, драгоценность, — нарушает тишину Тэхён. — Я получу удовольствия не меньше, чем ты.       — Как ты…       — Мысли твои слышу, — подтверждает чужую догадку. — И ты мои сможешь, когда метку тебе поставлю, свяжу нас обоих навеки.       Омеге много чего хочется уточнить, но горячая плоть, что внезапно без преград ощущается между половинками, развевает все мысли в стороны, словно пепел по ветру, Чонгук стонет, забывая про своё смущение. В руках пары хорошо. В руках пары безопасно. В руках пары жарко, но это приятный жар, согревающий, а не сжигающий дотла, превращающий кости в прах. Всхлипывает тихо, стоит тэхёновой ладони проскользнуть между коленями, чтобы приподнять левую ногу, и стонет громче, когда чувствует, как член Тэхёна скользит меж бёдер, задевая головкой мошонку. Чонгук откидывает голову назад, упираясь затылком в крепкое плечо, и сам начинает елозить по постели, доставляя удовольствие своему дракону, испытывая его сам. Течка его расслабила и разнежила, Тэхён своими ласковыми руками эти эффекты закреплял, безостановочно гладя нежную кожу. Влажные губы выцеловывали открытую беззащитную шею, тёплый язык танцевал по загривку — там, где уже совсем скоро появится метка принадлежности, — зубы ощутимо прикусывали кожу, усиливая эффект.       — Укуси… — капризно выпрашивает, поддаваясь желаниям. — Укуси, пожалуйста, сделай своим!       — Терпение, моё сокровище, — вновь рокочет Тэхён, продолжая толкаться между бёдер; с жаром внутри Чонгука не сравнится, но пока что хватает и этого. — Ты уже мой, стал моим в тот самый день, когда родился.       Чонгук дёргается, когда чувствует ладонь, что обхватила его возбуждение, умелые пальцы ласково поглаживают по всей длине, дают то необходимое трение, чтобы дыхание перехватило. Помнит слова своего альфы про «нельзя», и всё равно хочет ощутить его внутри себя, только это поможет ему кончить, ибо даже умелая ладонь не справляется. Омега хнычет чуть слышно, лицо прячет в подушке, подтягивает к себе несколько вещей без разбора, вдыхая такой нужный сейчас запах, но всё не то. Тэхён понимает, чего хочет Чонгук, и сам всё бы отдал, лишь бы сейчас быть внутри, чувствовать, как нетерпеливо сжимают его горячие стенки, но навредить боится — такое удовольствие не стоит причинённого ущерба. И всё же…       — Сейчас, драгоценность, — рычит на ухо, чуть прикусывает за шею, срывая с губ задушенный стон.       Его паре не нужны пустые ласки. Его паре не нужны дразнящие недо-укусы в шею. Чонгуку нужен член и узел, и метка на загривке — и желательно одновременно. Подавшись назад, Тэхён приставляет головку ко входу, и уже от одного этого Чонгук блаженно выдыхает, ведь так правильно, так необходимо, ему это нужно. Течка сглаживает все шероховатости, позволяя брать омегу без подготовки, ведь именно в этот период организм готовится к зачатию, а посему максимально облегчает и упрощает процесс. Тэхён без предупреждения резко толкается на всю длину и застывает в таком положении, не двигаясь, пока его драгоценность срывает голос; это не первый оргазм для Чонгука, но впервые тот получен не от ласк, а от единения с альфой, пусть и не совсем в привычном ключе.       — Тише, Чонгуки, — ласково ушёптывает омегу Тэхён, который тесно сжимает его возбуждение, словно уговаривая идти дальше, дать сцепку и зачать детей. — Я обещаю, что всё это будет завтра, когда твой организм привыкнет и полностью перестроится. У нас впереди вечность, никуда тебя не отпущу и никому не отдам, мы всё успеем.       Чонгук поскуливает, когда чувствует, как Тэхён, погревшись в нём, выходит, чтобы довести себя до оргазма, вновь толкаясь меж его бёдер. Тому хватает всего пары движений, чтобы кончить, но должного удовлетворения не чувствует ни один, ни другой. И всё же Тэхёну важнее здоровье омеги, поэтому и неделю, и месяц, и ещё восемнадцать лет ждал бы, если бы это было необходимо, — альфа ни о чём не жалеет. Переведший дух Чонгук поворачивается к нему лицом, тычется слепым котёнком губами в подбородок, Тэхён сам его направляет, целуя сразу глубоко, к себе прижимает крепче, отгораживая от мира объятиями, в которых безопасно.       А утром следующего дня, когда Чонгук к нему снова тянется, потому что инстинкты и чувства уже не разделяются между собой, они наконец-то едины так, как изначально друг друга хотели. Поначалу Чонгук неслабо испугался, когда узел начал набухать, растягивая его так сильно, что пугающие мысли о грядущей боли вызвали панику, вынудив омегу инстинктивно попятиться, попытаться уйти от такого проникновения. Тэхён же, крепко обхватив его поперёк спины, прижал к себе, усадив на свои бёдра, пока поскуливающий от распирающего чувства Чонгук силился разжалобить альфу.       — Не изводи себя понапрасну, — не было нужды считывать мысли, когда те у него на лице написаны. — Ты — моя пара, для меня создан, сцепка не причинит тебе боли. Ты справишься, хорошо меня примешь.       Чонгук взахлёб всхлипывает, не убеждённый, и Тэхён старается его отвлечь — целует мягко, играясь с языком, массирует чувствительную поясницу, пальцами другой руки растирая нежно соски, и Чонгук поддаётся на ласки, расслабляется, запоздало осознавая: никакой боли не следует.       — Вот так, мой прекрасный, драгоценный омега, — одобрительно урчит дракон. — Ты действительно сокровище. Такой замечательный для меня, идеально принял своего альфу, справился.       Чонгук вновь всхлипывает, но теперь по другому поводу, краснеет щеками — похвала приятным бархатом укутывает, словно в кокон. Стонет тихо, когда Тэхёна накрывает оргазм, тот заполняет омегу семенем, и это впрямь ни на что по ощущениям не похоже — когда узел распирает изнутри, не позволяя сперме вытечь. Альфа укладывает их обоих так, чтобы они лежали лицом друг к другу, бедро Чонгука закидывает на свою талию, отчего тела прижаты плотно, между ними ни сантиметра пространства; на загривке, чуть пощипывая, заживает метка альфы, которую Тэхён поставил ему буквально пару минут назад, и омега готов поклясться, что ещё не чувствовал себя счастливее. Когда знаешь, что принадлежишь кому-то, кто заботится о твоём комфорте и стремится защищать, оберегать, любит тебя искренне просто потому что — это больше, чем всё, о чём Чонгук мог мечтать, сидя в своих покоях в обнимку с романами.       А от осознания, что сильнее твоей пары, которая так сладко пахнет родным домом, в этом мире нет никого, тянет плакать, чем Чонгук, собственно, и решил заняться, спрятав лицо у альфы между ключиц. Тэхёну нет нужды спрашивать, в чём дело, а потому и беспокоиться попусту, ведь для него омега родным пахнет не меньше, и всё же его судьба к нему была гораздо суровее.       — Мне так жаль, что из-за меня тебе столько лет пришлось просидеть на цепи в холодном подземелье, — шмыгает носом, не скрываясь.       — Ты жалеешь о пустом, — ласково мурлычет Тэхён, поглаживая его по пояснице. — Твой отец — корень всех зол вашего королевства, из-за своих амбиций и гордыни отказался от союза, который подарил бы ему неисчислимое количество привилегий. Но о них может забыть после того, как поднял на тебя руку. Я простил бы ему себя, восемнадцать лет — мгновение в жизни дракона, но не то, как он с тобой обращался.       Чонгук немного алеет щеками, поскольку обсуждать такие важные вещи, сидя при этом плотно на узле — весьма смущающе, но любопытство пересиливает любую робость.       — Мгновение? — искренне удивляется, внимательно в родное лицо вглядываясь. — Ты выглядишь старше всего зим на десять, сколько же тебе лет?       — Почти два с половиной века, — улыбается Тэхён, наблюдая, как забавно округляются бусины-глаза. — На самом деле, я ещё относительно молод по драконьему летоисчислению. А теперь и ты стареть станешь медленнее.       — Как это?       — Во время укуса я ввёл в твою кровь свой фермент, который позволит тебе прожить жизнь, гораздо большую, чем жизнь обычного человека. И чем чаще я буду тебя кусать, тем сильнее будет замедляться процесс твоего старения. Мать-природа позаботилась о том, чтобы драконы, будучи практически бессмертными, не потеряли свою пару так скоро, учитывая наши различия. Однако есть и минус: если каким-то чудом я погибну, ты погибнешь тоже. Поэтому несвободные драконы предпочитают скрываться подальше от чужих глаз и так трепетно оберегают себя и свою пару.       Чонгук от такой новости готов был расплакаться: до этого момента и не задумывался даже, что их так многое разделяет, насколько они друг на друга не похожи. Но тот минус, который должен был его напугать, на самом деле не пугал нисколько — Чонгук навряд ли долго протянет без своего дракона, если того вдруг не станет, сам от тоски по альфе сгинет. Правда, в смерть Тэхёна не верит тоже: человечество ещё не изобрело оружие, способное не то что убить Бахамата — минимальный ущерб причинить.       — А даже если кто-то и попытается, им сперва предстоит с моими стражами столкнуться.       — Кстати, об этом… — Чонгук шипит, когда спадает узел и Тэхён выходит из него осторожно. — Я бы на твоём месте их уволил. Как они позволили тебе столько зим на цепи просидеть?!       Альфа смеётся, но начинать объяснять не торопится — вместо этого укладывает несопротивляющегося омегу на живот, чуть разводит бёдра в стороны и, устроившись между, нежно целует половинки, медленно спускаясь к колечку мышц. Чонгук делает резкий вдох, когда чувствует губы между ягодиц, но смущаться или — упаси Бог! — возмущаться не пытается, ибо бесполезно спорить с драконом, который решил вылизать своего омегу, да и приятно это, пусть теперь вместе со щеками полыхают и уши. Невольно вспоминается предыдущий раз, когда Тэхён прикасался своим языком к его дырочке, ещё будучи в шкуре дракона, но сильной разницы омега не чувствует, потому что и в этом теле язык чувствуется внезапно длиньше человеческого. Тэхён зализывает бережно промежность, слюна немного остужает натруженные мышцы, Чонгук стонет от удовольствия, и альфа вновь рокочет — доволен тем, что довольна его пара.       — Они не могли мне помочь, моя драгоценность, — закончив своё важное дело, укладывает омегу себе на грудь и всё же снисходит до ответа. — Их сила зависит напрямую от моей магии, без неё они не способны существовать. Поэтому, когда твой отец заковал меня в железные кандалы, а мою магию заглушили, они просто… уснули.       Поражённо похлопав глазами, Чонгук поднял голову.       — Выходит, они все эти годы спали?       — Они застыли именно в тех положениях, в каких ты их вчера застал, — кивнул альфа, заправив прядку волос Чонгуку за ухо. — Потому и выглядели такими удивлёнными: я улетал за младенцем, а вернулся с половозрелым омегой.       — А ты… Что бы ты делал, если бы отец согласился тогда отдать меня?       Тэхён любовно вглядывается в блестящие любопытством глаза, в которых плещется нежность по отношению к нему, и вспоминает свои желания с восемнадцатилетним сроком давности, которые и теперь ничуть не угасли — разве что небольшие изменения претерпели.       — Растил бы и воспитывал, — делится тихо, но голос такой теплотой наполнен, что комок в горле мешает Чонгуку дышать. — Ты бы никогда не узнал, что такое холодность и безразличие родителей, безжалостность отца к сыну, который ничем его ярости не заслужил. Заботился бы, защищал и любил сильнее, чем кто-либо когда-либо кого-либо любил. Не уверен даже, что кто-то в принципе способен любить так же сильно, как я тебя полюбил ещё до твоего рождения, моё сокровище.       — Тэхён…       Омега тихо скулит, расчувствовавшись на признание любимого дракона, и лезет выше, чтобы начать лихорадочно покрывать поцелуями родное лицо. Тихий смех в ответ на незамысловатую ласку расслабляет, от ладоней, что вдоль спины и по бёдрам поглаживают, затапливает нежностью, но лёгкая боль в сердце не отпускает до конца; сейчас, зная всё, Чонгук о многом, в отличие от Тэхёна, жалеет, ведь у него нет вековой драконьей мудрости и терпения, да и даром всепрощения он тоже обделён.       — Я бы хотел жить здесь с тобой всё это время, — уткнувшись носом в тэхёнову щёку, дышит любимым запахом. — Чтобы ты был рядом всю мою жизнь. Я понимаю, что ты не винишь меня в своём заточении, но я не могу не думать, что тебе пришлось ждать меня гораздо дольше, чем мне — тебя.       — Не согласен, — прихватив за подбородок, вынуждает посмотреть себе в глаза. — Я знаю, что твоя жизнь в замке не была похожа на сказку. Знаю, как относились к тебе те, кто должен был защищать и оберегать от боли, а не причинять её. Знаю, что ты так же, как и я, ждал меня всё это время, поэтому не думай, что тебе пришлось легче. Мы с тобой страдали вдали друг от друга одинаково.       — Но ведь я не знал, что ты всё это время был так близко, — глаза Чонгука, обычно владеющего своими эмоциями, заблестели хрустальными каплями; наверное, надоело быть всю жизнь сильным — захотелось скинуть, наконец, со своих плеч этот груз и стать слабым рядом с тем, кто от всех бед укроет. — Не мучался, осознавая, что ты где-то там — совершенно один, закован во тьме. Если бы я знал…       — Нет смысла жалеть о том, что уже не можешь изменить, моя драгоценность, — утешает свою пару Тэхён, укладывая Чонгука спиной на постель, и начинает медленно поглаживать мягкий живот. — Зато в наших силах сделать всё для счастливого будущего.       Чонгук мягко накрывает его ладонь своей, ощущая тепло, отчего-то уверенный, что уже совсем скоро почувствует в себе другого рода изменения — которые сделают их маленькую семью чуточку больше. С нежностью наблюдает, как Тэхён склоняется над ним, чтобы влажно чмокнуть пока ещё пустой живот, потом ещё раз, и ещё, и ещё, и уже не может остановиться, заставляя Чонгука улыбаться и ласкать свою пару нежным взором. В этот момент у него даже сомнений нет в том, что все их страдания и ожидания окупились.

_______________

      Полгода спустя       Забудьте всё, что Чонгук до этого говорил о своём счастье, потому что именно во время беременности действительно узнал, что это такое.       Начнём с того, что Тэхён не стал для него чрезмерно опекающей курицей-наседкой, запрещающей даже с постели подняться без посторонней помощи и нервно реагирующей на каждый чих; наоборот поддерживал любое желание своего омеги, будь то прогулка по окрестностям или поедание мяса в три часа ночи. Но и самому Чонгуку повезло, ведь его не мучали безумные капризы, о которых читал в своих романах, да и тошнота обошла стороной — должно быть, повлияло то, что он вынашивал дитя дракона, а не человеческого ребёнка. Поначалу его одолевали беспочвенные страхи о том, что его живот будет огромен, ведь на свет появится дракон, а не младенец, который лишь со временем научится превращаться в человека, но к шестому месяцу, когда уже подходил срок, тот был таких же размеров, что и живот любого беременного от альфы-человека омеги на девятом месяце. Драконы в чреве формировались чуть быстрее обычных детей, и Чонгука эта деталь немало обрадовала: хотелось поскорее подержать на руках своего крошку.       И всё же, Тэхёна рядом с ним было очень много. Тот умудрялся окружать его заботой и вниманием так, чтобы почаще проводить время с омегой, и при этом это внимание не казалось навязчивым, чрезмерным. Это не могло не восхищать, но даже если бы альфа и вис над ним ежесекундно, сдувая несуществующие пылинки с хрупких плеч, Чонгук и слова бы против ему не сказал — восполнял недостаток любви в своей жизни. Ему приятно чувствовать себя нужным, занимать важную часть в чьей-то жизни, а не оставаться простым приложением к мебели, о котором если и вспоминают, то с лютой ненавистью. О своих родителях он, кстати, больше ничего не слышал, да и не стремился что-то в этом порядке менять.       За время жизни со своим драконом Чонгук узнал немало важных деталей. Заведя однажды разговор о том, как человечество вообще осмелилось начать истреблять драконов, если те тоже люди в какой-то степени, Тэхён поведал ему, что данная особенность ото всех держится в тайне. Если бы все знали, что драконы имеют две ипостаси и могут свободно превращаться в человека, их истребление всё равно не прекратилось бы, а вот люди наоборот начали бы подозревать всех и каждого. Слишком много невинных жизней унесли бы людские пороки. Да и самим драконам так было куда проще — заявись Тэхён сейчас на рыночную площадь, никто не кинется на него с вилами и факелами, обзывая отродьем тьмы и науськивая других на расправу. Подумав, Чонгук с ним согласился, и тема старой жизни была закрыта.       Конечно, первое время после их появления в замке Бахамата было довольно сложно. Стоило чонгуковой течке закончиться, как Тэхён пропал почти на сутки, отправившись возвращать свой трон, утраченный за время отсутствия. Да, оказалось, что у драконов тоже есть своя собственная система правления, позволяющая вершить судьбы подданных, подобно людским монархам, но это омеге не показалось удивительным, всё закономерно. За восемнадцать лет отсутствия Бахамата многое поменялось, но не его мощь, сила и влияние. Среди драконов по-прежнему преобладали те, кто его уважал, остальные или боялись, или не решались связываться без должной поддержки, оказать которую могли лишь беспросветные остолопы, но таких среди драконов, к счастью или сожалению, не нашлось. Радовало, что хотя бы из своего замка мерзавцев выгонять не пришлось, но лишь потому, что тот был надёжно спрятан сильной магией платинового дракона, и никто понятия не имел, где его искать.       Около двух недель Чонгуку удавалось видеть своего любимого мужа только урывками, но после новости о беременности Тэхён большую часть своих обязанностей переложил на Намджуна — самого мудрого из своих золотых стражей-советников. Иногда, когда скинуть дела на чужие плечи не получалось, Чонгука развлекали Чимин или Хосок; Юнги вообще предпочитал на глаза сильно не показываться, сторонился чьего бы то ни было общества, а Сокджин в основном составлял компанию Намджуну, околачиваясь поблизости — особенно если тот летал по поручениям Тэхёна. Эти пятеро сильных альф вызывали у Чонгука доверие и радость от того, что его собственный альфа не один, есть кому прикрыть спину. И всё же больше всего омега любил те дни, когда муж был рядом — шептал на ухо о чувствах и бесконечно нежно целовал живот, с нетерпением ожидая рождения малыша и своего отцовства, или, обернувшись драконом, окольцовывал его своим телом, оберегая.       Этот важный день в жизни обоих случился в середине сентября. С детства боящийся боли, Чонгук дрожащими пальцами хватался за Тэхёна, умоляя не оставлять его одного, и совсем не верил заверениям, что боли его драгоценность не почувствует. Однако той и в самом деле не наблюдалось — всё благодаря особым феромонам, которые малыш-дракон выделяет при рождении. Чонгук больше вымотался морально из-за всех своих переживаний, чем физически; он был подготовлен к тому, что на руки возьмёт не младенца, и всё же с удивлением рассматривал платиновую крошку с пока ещё мягкой чешуёй. Но даже без когтей и с ещё закрытыми глазками тот уже был мини-копией своего сильного отца, который при первом взгляде на своего малыша слёз сдержать не сумел.       — Спасибо, сокровище, — шептал сокровенное, прижавшись губами к чонгукову лбу, — за эту маленькую драгоценность.       — Тебе спасибо, — всхлипнул расчувствовавшийся новоиспечённый папа, который, кажется, лишь теперь начал осознавать, что стал родителем. — За то, что не сдался, дождался меня и забрал.       — Никогда бы тебя не оставил, — убеждает, и Чонгук в его словах нисколько не сомневается. — А теперь нас у тебя двое.       Двое прекрасных альф, что осветили жизнь омеги.       — Ещё хочу, — вздохнув устало — всё же, роды довольно сильный стресс для организма, — Чонгук наиграно капризно выпятил губы, которые Тэхён тут же накрыл поцелуем. — Большую семью хочу.       — Будут ещё, моя драгоценность, — с улыбкой обещает Тэхён, потираясь носом о его нос. — Сколько захочешь.       — В первую же течку? — продолжает настаивать. — Обещай!       Дракон на такое желание лишь смеётся утробно и рокочет довольно, стоит Чонгуку начать тереться лицом о его шею, ластясь.       — Обещаю, мой прекрасный омега.       Расслабившись, Чонгук принялся ворковать со своим малышом, что тихонько урчал, отзываясь на звук папиного голоса, к которому привязался ещё будучи в утробе, и мордочкой ластился к нему под челюсть, вдыхая родной смешанный запах родителей. Наблюдая за таким своеобразным общением папы и сына, Тэхён не мог перестать улыбаться.       Определённо, лишив света и свободы на восемнадцать лет, судьба дала ему куда больше.