Пластилиновая голова

Человеческое тело всегда было лишь не более, чем сложным механизмом, на изучение которого можно было бы отдать собственную жизнь. Разглядывание чужих внутренностей, уделения особого внимания врождённым патологиям, к тому же исследование множества вирусов играло отдельную, не менее важную, роль. Несмотря на то, что он никогда не был приверженцем принятия во внимание ментальное состояние любого из своих подопытных, Доктор любил другую сторону этой заржавевшей медали. Психологическое давление под различными жизненными обстоятельствами, полностью охватывающие разум испытуемого, медленно сводящее его с ума, — это зрелище стоило потраченных сил, ведь как может наскучить наблюдение за тем, как человек, ранее ходящий и имеющий обе руки, будет жить после их ампутации, запертый в белой комнате с одной кроватью, залезть на которую было огромнейшим трудом. Это было интересно, а вскоре начало приносить дополнительную прибыль, помимо загрязнения рук в органах различного рода товара. Богатеи любили захватывающее зрелище, способное пощекотать их нервы, показать, что в жизни есть ещё хоть небольшое веселье и счастье, которое они могут обрести благодаря своим финансам. Однако, стоит признать, что здесь также имеется склонность к садистским наклонностям. Наклонностям, имеющиеся у каждого человека, единственным отличием которых было их разное проявление. Самое главное, что никто и не отрицал удовлетворения от вкушения столь запретного плода, порицаемого в обществе, лишь скрывали от непонимающих ушей и глаз; как же было приятно ощущать трепет в груди, когда впервые пачкаешь руки в чужой крови, ощущая явное превосходство, провозглашая себя, как авторитет, того, чье слово — закон! Низшее отродье могло только идти, склоняя голову, а после и вовсе, опускаясь на четвереньки, начинать вылизывать дорогие лакированные туфли до блеска, проводя языком по настоящей коже, отдавая всю свою благодарность за возможность трогать нечто настолько дорогое своим грязным ртом, в виде указанных выше действиях. Наблюдать за этим со стороны, устраивая феерическое шоу для обеих сторон: жертвы и хозяина, — было поистине чудесной возможностью утолить собственную жажду, которая самой настоящей Сахарой пустовала не в горле, а в мозгу. Жажда крови, власти и наблюдении за глупцами, что следуют своим инстинктам, подливая лишь больше масла в огонь — вот оно, удовольствие! Вот она власть, и вот она — эстетика, которую показывает человек! Если люди были актерами в пьесе величайшего Иля Дотторе, то сам Иль был искусным режиссером. Исходя из своей любви к прекрасному, которую большинство людей и понять толком не сможет, Зандик испытывал определенное стремление посетить ежегодную выставку от даршана Кшахревар Академии Сумеру, несмотря даже на прошлые обиды, повлекшие за собой исключение мужчины. Это было, можно сказать, привычкой, позволяющей раствориться среди красот, сотворенными человеческими руками; остудить свой пыл, позволяя себе расслабиться, рассматривая множество картин, которые для некоторых людей со слишком обыденным взглядом на мир не понять, заканчивая расхождением по вокруг Академии, уходя на рассвете солнца, скрываясь под оранжево-желтыми лучами. Наслаждение от искусства было отдельной формой удовольствия, которой он никогда не отказывал. Отказывался ли Иль Дотторе от вообще чего-нибудь? Никогда. Выставка всегда проводилась в середине июня, когда экзамены даршана Кшахревар уже закончились, и можно было уделить время не только посещению дополнительных занятий на каникулах, но и развлечениям, хотя мудрецы все ещё против такого решения в трате своего времени. Однако, с годами, да и смене уже не одного поколения, их реакция стала в разы более снисходительной. В июне также уже начиналась, как говорится, адская жара, длящаяся с конца мая до конца сентября, если не повезет — чуть ли не до начала ноября. В этот период температура всегда достигала высоких меток, один год даже был рекорд пятидесяти трех градусов Цельсия. Как рассудил Дотторе, данную пору выбрали благодаря свободному времени экспонентов, а также удобству в показе некоторых шоу с плавкой восковых фигур, а также смене цвета при разных температур у других экспонатов, — это было по истине загадочное зрелище. Дотторе также никогда не изменял себе во времени посещения выставки. Он всегда приходил после четырех часов дня, а уходил, когда солнце уже начинало медленно уходить за горизонт. В этот день было также. Несмотря на свою хаотичную натуру, мужчина всегда делал подобные мелкие дела без изменений. Единственное, что было отличным сегодня от прошлых посещений — это наряд. Одежда Зандика всегда менялась в будние дни, он был великим любителем принарядиться, но в отношении подобных редких мероприятиях, мужчина был приверженцем определенного неизменного одеяния. Обычно на выставку Иль выбирал белую рубашку с черным костюмным жилетом и брюками такого же цвета, также сверху надевался белый тренчкот и главным аксессуаром являлся хлопковый тёмно-синий шарф, приближенный к фиолетовому. Зандику всегда нравилась комбинация нескольких цветов на одном полотне, но сегодня ему захотелось иного... Далекого от привычного, но идеально подходящего для названия выставки "Paradise lost". Монотонный черный кожаный костюм с маской, ассоциирующуюся с чумным доктором, — подходит идеально. Потерянный рай можно интерпретировать как потерю собственной души, когда волна грехов накрывает, словно цунами, унося как можно глубже в эту пучину нескончаемой черноты. Дотторе, будучи уже давно погребенным заживо, — он не испытывает никакой грусти по этому поводу — считает, что чёрный цвет идеально показывает то, насколько гнилая его душа. Остается лишь узнать, заметит ли это кто-то? Академия Сумеру была одним из наиболее старых зданий во всем Тейвате, которое продолжало работу в том же темпе, что и всегда. Каждый год выпускалось более, чем пятьдесят гениальных умов со всех имеющихся даршанов, а уже дальше шли несчастные контрактники, внимание которым особо не уделялось. Академия была подвергнута реставрации, потому что дерево, на котором она раньше находилась, было уже слишком устаревшим и неудобным в своем расположении, что очень замедляло передвижение горожан по городу. Вследствие этого, было принято решение о пересадке дерева в Национальный парк Сумеру, где оно числилось как одно из наиболее древних растений Тейвата и было занесено в красную книгу. Саму Академию отстроили на новый лад, вписав её в соответствующий стиль города девятнадцатого века. Самой любимой частью здания у Дотторе являлся главный двор, уже дальше первый и двенадцатый этаж, также корпус даршана Амурта и Кшахревар, а напоследок — задний двор, где царила та самая атмосфера его молодых годов, проведенных в стенах Академии. Зандик складывает руки за спиной, медленным шагом проходя внутрь здания, когда стеклянные двери открылись пред ним. Только войдя, его глаза уже цепляются за выставленные экспонаты в самом главном холле, которые были достаточно похожи меж собой цветовой гаммой, тематикой и стилем автора. Неужели решили в этом году позволить выставке находиться на каждом этаже Академии, отдавая по одному на студента? Иль проверяет время на часах, висящих на запястье, и идет дальше, ощущая приятный холод из кондиционера, дующий прямо в спину, и дающий возможность спокойно задышать после жары с которой пришлось встретиться. Хоть движение его глаз и скрыты под маской, Зандик обводит каждый угол первого этажа, выискивая то, что вызвало бы то самое давление в груди и животе с лёгкой головной болью. Ничего, совершенно ничего, что завлекло бы так, как хотелось. Разочарование. Иль убирает руки в передние карманы брюк, оставляя лишь большие пальцы наружу, и устремляется к закрученной лестнице, обвешанной золотыми рыбками. Осанка выровнена настолько, что поставь ему на голову стеклянную вазу та бы даже не пошатнулась, а на плечах, в чистое дополнение, не помешало бы добавить два блюдца. Он слишком выделялся на фоне множества пестрых цветов, переливающихся меж друг другом, обозначаемые как проходящими мимо людьми, так и экспонатами, представленными на втором этаже. Каждый этаж был по-своему отличающимся, имел определенную тематику, которую задал автор, и это похвально. Но сколько ни ходи кругом, ничего не было способно зацепить Иля так, чтоб его сердце вспыхнуло, познав новое совершенство столь скудного и серого мира, где ничего, помимо стандартных тем неравенства и прочей бурды, не было выставлено на первый план. Будучи угнетателем, Дотторе не интересовали чувства угнетаемых, ведь самым главным было нахождение необычайных красот, указавших на то, что на Земле ещё есть то, чего он не позвал. Есть загадка, способная стать ключом к открытию собственного сердца, если быть точнее, то его нахождению. — Как печально, — вздыхает мужчина, медленным шагом спускаясь с шестнадцатого этажа. Дотторе мог бы воспользоваться лифтом, но каков смысл? Несколько минут позже, несколько быстрее — разницы никакой, ведь он все равно прибудет к одной точке. Хотя, должен признаться, разница колоссальная. Взгляд устремляется в окно за которым уже начало постепенно темнеть и внизу, где была тропа на задний двор, стояло совершенство. Взрыв эмоций настолько глубоких, сравнимого с криком души, что лицо Зандика вспыхивает как у безумца: глаза расширяются, щеки краснеют, а дыхание сбивается. «Сторонись!», вскрикивает мужчина, быстрым шагом пробегая по этажам вниз, что уже на пятом чувствует одышку, но не останавливается ни на секунду. Как он мог не заметить это творение раньше, пропустить, словно меж строк, выделенных жирным шрифтом?! Дотторе бежит в погоне за тем, чего ждал долгие годы, и наконец — оно предстает пред ним, как подарок самого Господа, чье существование Зандик вертел на одном длинном месте, да будем без подробностей. Скульптура была всплеском чистых эмоций, чья буря поистине заворожила. На круглой платформе светло-голубого цвета с золотыми полосками фигурировало лишь несколько основных цветов: белый, золотой и такой же светло-голубой, образовывающие некий водоворот, будто волн. Из середины выходило несколько золотых длинных палочек с приплюснутым овалом на конце. Данной композиции хорошо бы подошло описание бунтарства чьих-то чувств, которые были заперты внутри человека, но наконец выпрыгнули наружу в феерическом танце. Под светом от заката это выглядело как нечто, прекраснее всего того, что Зандик встречал в прошлом. Именно это то самое настоящее, которое он искал. Вот оно, прямо перед ним во всей красе столь прекрасной, что мужчина забывает, как дышать. Зандик не задыхается, но готов умереть прямо здесь, чтобы эта скульптура была единственной вещью, увиденной им в конце своего пути. Даже если он попадет в рай, то этот миг был истинным Раем на Земле. — Вы достаточно долго рассматриваете данную скульптуру, — разносится голос с ноткой смеха, — неужели так понравилась? Иль старательно сдерживает разочарованный выдох, делая глубокий вдох для расслабления. Почему именно в такой момент эйфории его отвлёк некто слишком любопытный и зазнавшийся в себе человек. Раскромсать бы его морду посильнее, чтоб уж навеки остался видимый шрам уродства... Зандик поворачивается к источнику звука, хлопая ресницами и даже как-то вновь выпрямляясь, выпячивая грудь. Необычный экземпляр, стоит признать. Незнакомец выглядит одновременно неопрятно, но и слишком хорошо, чтобы характеризовать его, как нечто скучное. Спортивные штаны, белая футболка и клетчатая рубашка сверху, а под подмышкой шоппер. На лице очки с круглой оправой, а крашеные в блонды волосы завязаны в растрепанный хвост, держащийся на невидимках и одной резинке. Однако, даже при таком уставшем виде на лице сверкает улыбка с легким румянцем на щеках. «Может из-за холода покраснели?», предполагает Зандик, хотя на улице тепло. — Меня привлек посыл скульптуры, который я увидел в данной композиции автора, — Дотторе смотрит на блондина, чьи глаза почти на уровне его, лишь чуть-чуть выше. — Интересно поинтересоваться, что именно такого необычного вы нашли в ней, — незнакомец разворачивается к архитектурному творению, складывая руки за спиной. Дотторе засматривается на то, как юнец старается содрать кутикулу одного из пальцев, — расскажете, если не секрет? — внезапно продолжает, возвращая Зандика к реальности. — Всплеск эмоций, — кратко отвечает, оставляя даже эти два слова висеть в воздухе для собственной интерпретации со стороны собеседника. Глаза блондина удивлённо распахиваются. Лопнувшие сосуды на глазном яблоке стали заметнее. — Интересно, — Кавех поправляет спадающий с плеча шоппер, — тот взрыв, который находится внутри человеческого сердца и головы. — Я бы выделил только голову, — Дотторе вдавливает указательный палец в свой висок. — Почему же? — Потому что человек — это лишь мозг в черепной коробке. Наше тело не способно что-либо ощущать без него. Даже мы сами не способны существовать без мозга, где хранится абсолютно вся информация касаемо окружающего мира и тело, в котором он находится, — Зандик пожимает плечами, — исходя из этого, наши чувства не находятся в сердце, они лишь в голове, то есть мозгу. — Вы смотрите на вещи изнутри, при этом не приплетая к ним собственное виденье, — уставшие глаза вновь устремляются к лицу Иля, — реалист. — Возможно, и нигилист. — Тогда мы с вами совершенно разные, — голова незнакомца откидывается назад, рассматривая темнеющее небо. Левая рука поднимается, ладонь раскрывается, кружась пред глазами, — никогда бы не подумал, что такие люди могут любить искусство и видеть в обычных брызгах некий скрытый смысл. — Какие "такие"? — Как вы. Слишком серьезные, флегматичные, — мужчина выпрямляется, — люди, чье лицо не отражает абсолютно ничего. Только пустой холст. — Было бы честью, если бы меня, пустой холст, усовершенствовал художник. — Меня зовут Кавех, — протянутая рука висит в воздухе до того момента, пока не соединится с холодной кожей Дотторе. Рука Кавеха теплая и мягкая, полная противоположность его собственной. Вероятнее всего, у них нет совершенно ничего общего. — Зандик. Рад знакомству с вами, — руки разъединяются, и Иль готов поклясться, что был бы не против простоять так, имея хоть малейший физический контакт с Кавехом, чуть дольше. Даже биение сердца ощущалось более быстрым, скапливался внутренний жар. — Я даже удивлен, что ваше имя сумерское, — блондин с неловкой улыбкой на лице заправляет прядь челки, не сплетённую в косу, за ухо, — ведь вы совершенно не похожи на жителя Сумеру. — Мой род проживал на территории Сумеру более, чем несколько столетий. Мои прапрадеды застали переполох в Пустыне из-за возвращения Алого Короля, — Дотторе склоняет голову набок, окидывая взглядом скульптуру, а после — Кавеха, — это же ваше творение искусства, не так ли? Глаза мужчины распахиваются в удивлении, а рот немного прикрывается. Лишь спустя секунду брови хмурятся, а шоппер вновь спадает с плеча, из-за чего приходится отвлекаться на его поправление. — Как вы узнали? — шепчет Кавех, словно желая, дабы никто кроме него и нового знакомого не услыхал столь чудную новость о создателе главного экспоната сегодняшней выставки. — Ваш внешний вид, а также, — Дотторе делает небольшую паузу, указывая пальцем на этикетаж, где написан вступительный текст, название скульптуры и псевдоним "Свет Кшахревар", — чудное имя. — Но как же вы смогли догадаться, что Свет Кшахревар не кто-нибудь другой? — чуть язвительно шипит Кавех, щурясь. — Вы сами подтвердили мою теорию своей реакцией, — Зандик усмехается, вытягивая шею, наклоняясь ближе к лицу (чел который сделал экспонат), — ваша искренность поражает, в хорошем смысле. Я бы с удовольствием перелистывал каждую страницу мемуар, коим являетесь вы сами. — Это лесть, — отчаянно скулит студент, искривляя недовольную гримасу. — Вовсе нет. Я бы предпочел называть это приглашением посидеть в более укромном месте для обсуждения чудес искусства, в особенности вашего творчества. — Тогда вы уже получили мое согласие. Завтра я свободен, — кто это, если не Кавех, который всегда был падок на комплименты и внимание, в особенности от привлекательных и начитанных мужчин, — Зандик казался со стороны именно таким. К тому же, довольно малое количество людей из его близкого круга общения на самом деле интересовалось искусством, а его бывший сосед по комнате самый настоящий ублюдок, не обращающий абсолютно никакого внимания в сторону его работ. Даже морская ракушка будет более привлекательна и снисходительна, чем эта грубая наждачная бумага. Кавех должен признать, что компания Зандика — самая лучшая в его жизни. Нет, он всем сердцем любил своего лучшего друга, Аль-Хайтама, но его новый знакомый, внезапно вторгнувшийся в спонтанную и яркую жизнь скульптора, — это нечто волшебное. Словно блондин стал способен видеть мир благодаря третьему глазу, и единственным подарком, скрытым от чужого взора, был загадочный сумеровец. Время, проведенное с Зандиком, приносило новый поток знаний, а также быстро пролетающие минуты, становящиеся часами. Искреннее наслаждение компанией мужчины полыхало в груди, делая их встречи все более частыми: как по случайности, так и назначенные заранее. Чаще всего часами говорил только Кавех, рассказывая огромнейшее количество жизненных историй, Зандик изредка комментировал, давая пищу для размышлений в монологе скульптора. Так прошли четыре месяца, открывая новый этап во взаимоотношениях двух мужчин, — любовь. Кавех буквально таял от всех романтических комментариев и подарков со стороны дражайшего любовника, отдавая ему свое сердце сполна. Не это ли судьба? Совершенно случайная встреча, обернувшаяся историей любви, как в романах на шестьсот страниц. Однако, были детали, которые заставляли задуматься: «А все ли так хорошо, как есть на деле?» Не сказать, что скульптор был параноиком, пекущийся о каждом неправильно сделанном шаге другого человека; не страдал от навязчивых мыслей и жил так, как шёл свой черед. «Но разве я не должен ходить к нему домой тоже?», подпирая голову рукой, интересовался Кавех, когда хандра накрывала вновь. Было странно, и он не мог понять ответа на данный вопрос. Дело было в доверии? Самом живописце? Или было что-то, чего знать ему не надо? Пытаясь заговорить об этом со своим партнером, Зандик всегда переводил тему. — Ты снова постриг челку? Тебе идёт, — шептал мужчина, заправляя золотистую прядь за ухо, — всегда восхищаюсь твоими серьгами, — наклоняясь ближе к шее Кавеха, продолжал он. Возможно, скульптор был по-настоящему глуп, раз позволял так легко обвести себя вокруг пальца, когда ему на блюдце подавали столько комплиментов. И студент бы солгал, сказав о том, что ему говорили их редко, в особенности разные люди. Кавех был чуть ли не главным лицом своего факультета! Но комплименты Зандика — это совершенно другое. Вопросы о личности своего парня также закрадывались в голову. Казалось, что абсолютно вся информация о нем была скрыта за несколькими слоями бетона, и у Кавеха совершенно не хватало ни сил, ни ресурсов, чтобы разрушить их. Если Зандик знал о нем все, начиная от любимого цвета и заканчивая последним походом в туалет, то скульптор лишь догадывался. Он совершенно размыто осознавал, что на деле нравилось мужчине, стараясь угодить как из личного вкуса, так и отчаянно выискивая в своей памяти моменты, где мог быть намек на предпочитаемую ткань. Как оказалось, это лён. Лунный свет проникал в комнату через висящую на карнизе органзу, освещая небольшой полосой кровать, а также два тела, лежащих на ней. Положив голову на костлявую грудь, чувствуя неприятное давление ребер в свой подбородок, Кавех водил пальцем по плоскому животу. Остальная часть их тел была закрыта одеялом. — Любовь моя, поведай мне, какое твое любимое занятие вне работы? Разве можно всегда уделять внимание только хирургии? — карие глаза, казавшиеся с отливом алого цвета из-за светодиодных ламп, устремились прямо на бледное лицо с большими синяками под глазами от частых недосыпов из-за ночных смен, если верить словам Зандика. Встречается недолгое молчание, когда черные брови с небольшим количеством седых волос, хмурятся. — Мое любимое занятие вне работы — это время, проведенное с тобой. Как интимное, так и простые разговоры обо всем, — невесомый поцелуй в лоб, — твой голос прекраснее и мелодичнее любого пения птиц, — холодные, морщинистые, руки с несколькими мозолями и царапинами на пальцах, касаются фарфоровой кожи. Такой ответ не устроил Кавеха, но он в очередной раз поддался порыву вспыхнувших чувств, припадая припухлыми и покрасневшими губами к Зандику. Он даже не заметил, как таким образом пролетело два года. — Это твой день, Кавех. — Нет, это наш день, — поправляет уже не студент, крепко держась за пальто мужчины, чей внешний вид стал ещё более уставшим, но не менее красивым для него. Повторюсь, Зандик был абсолютно всем в жизни Кавеха, если не самой жизнью: кислород, вода, пища, — он заменял все и был абсолютно всем. — Будь по твоему, дорогой падисар, — небольшая пауза, — у меня есть для тебя особый подарок. — Правда? Что же это? — Ужин при свечах в моей квартире, — чуть тише произносит Зандик, замечая искренне удивление и неверие в глазах партнера. — Ты шутишь! — выпаливает скульптор, шлёпая мужчину по плечу. — Я приготовил его сам. Кавех улыбается, отпуская пальто Зандика, отводя голову в сторону. Глаза стали значительно мокрее, и он, честное слово, пытался утереть их быстрее, чем они покатятся роем по щекам, но не успел, — пара капель дошли до подбородка, капая на землю. — Любовь моя, почему же ты плачешь? — хирург касается руками плеч блондина, отвешивая легкий поцелуй в солёную щеку, даже слизывая пару капель, вызывая смех у расплакавшегося Кавеха. — Фу-у! Ты что делаешь? — смех становится лишь громче, когда скульптор прикрывает ладонями щеки, уворачиваясь от надутых губ Зандика. — Лишь веселю тебя, чтобы в нашу вторую годовщину было как можно меньше слёз. — Я просто очень счастлив, правда... — Я знаю, любовь моя, я знаю. До того момента, пока Кавех не оказался прямо перед дверью в подъезд, ведущей к квартире его парня, он абсолютно не верил в то, что это реально. Скульптор не ждал этого события каждую секунду, даже иногда вовсе забывал о том, что Зандик живёт где-то ещё, помимо уютной квартиры блондина. Однако, когда оно все же произошло наяву, — это потрясло до глубины души, заставляя просто следовать за привычным стуком каблуков, вскоре слыша дзиньканье ключей и щелчок, уведомляющий об открытии двери. Шок. Кавех предполагал, что Зандик живет богато, как-никак его привезли в один из самых дорогих районов Сумеру, но чтобы настолько, — это было удивительно. Аккуратно снимая кроссовки, боясь испачкать хоть крошкой грязи идеально чистое покрытие, скульптор прошел чуть дальше, неловко вертя головой туда-сюда, осматриваясь. Он и сам жил не бедно, но увидев окна в пол, показывающие вид на весь ночной город, засомневался в разы больше. Как можно было встречаться с Зандиком два года и даже не знать о том, что его жизнь протекает в таком месте? «Даже собственная барная стойка», всматриваясь в полки, набитые алкоголем разного вида, думает скульптор. — Думаю, мне стоит извиниться за то, что я так долго скрывал это место от тебя, — Кавех вздрагивает от внезапного прикосновения к своему плечу, оборачиваясь на Зандика с неловкой улыбкой. «Дело и правда было в доверии», ещё одна тревога была унята. — Вовсе нет, — мужчина переводит взгляд в сторону кухни, — я просто немного удивлен. Подобный вид был очень неожиданным. — Хотел бы рассмотреть его получше? — Что ты имеешь в виду? Уже давно стоило признать, что идеи Зандика, касающиеся их сексуальной жизни, были в разы более эксцентричны, чем его собственные. Возможно, у него ранее никогда не было партнера, способного удовлетворить абсолютно все сексуальные фантазии, а может, наоборот, было слишком много и он привык к полному согласию в их исполнении. Кавех не знал и знать не хотел, к какой категории относится он сам, но прямо сейчас его руки держались за худощавые бедра Зандика, прижимая его тело к стеклу. Кровь бурлила внутри в разы более активно, а лицо горело от жара, словно его окатило водой с температурой в пятьдесят градусов Цельсия. Ощущение того, что пред скульптором расстилается весь город, пока он открывается плотским утехам, приносило в разы более тянущееся удовольствие, нежели обычно. Его движения были медленными, как натянутые струны, которые гитарист боится порвать при очередной слишком активной игре. Дыхание сбивается, а стук сердца отдается в ушах. По сравнению с прохладным телом Зандика, Кавех пылает. — Будоражит, не так ли? — хрипит мужчина, прижимаясь туловищем к стеклу, после своих слов кусая нижнюю губу, которая была смочена обильным потоком слюны из его рта. Кавех рвано кивает, возобновляя движения бедрами. Что-что, а тугое тепло внутри мужчины не могло не привлечь внимание блондина. Было бы грешно отказаться от настолько распутного вида Зандика, когда его вставшие соски трутся об окна с тихим скрипом. — Я всегда... Ха... Знал, что ты любишь, — Кавех наклоняется ближе к выпирающим лопаткам, целуя виднеющуюся кость, оттягивая кожу, усыпанную роем прыщей, зубами, — когда за тобой наблюдают. Ты бы был только рад трахаться на виду у всех, кончая от моего члена внутри, — голос скульптора ещё хуже, чем мужчины, находящегося под ним: хрипящий, будто ещё немного и он разразится громким кашлем, пытаясь вырвать свои легкие; тихий, словно кто-нибудь мог их услышать; возбуждающий и заставляющий Зандика лишь сильнее всхлипывать от более грубого толчка. — Всё-то ты знаешь. — Если бы не знал, подпустил ли бы ты меня так близко к себе? — Скульптор плюет себе на руку, тянувшись к интимным частям хирурга, проводя пальцами по всей длине, уделяя внимание сначала яичкам, а после — головке, начиная растирать мокроту по венозной коже, оттягивая крайнюю плоть все дальше и дальше, показывая все скрытые прелести Зандика. Слюна скапливается во рту. — Представляю, как бы ты сжимался в случае прямого наблюдения за нами двумя. И эти слова, разогревшие фантазию Зандика до предела, помогают ему испустить все свое животное желание горячего секса в руку Кавеха, пропуская некоторые капли меж длинных пальцев на пол. Остывший, поздний ужин был съеден после чистки тел и места преступления. Скульптору даже было позволено остаться на ночь, проводя время на большой двухспальной кровати с ортопедическим матрасом, что за достаточно долгий период времени, когда тело мужчины находилось в постоянном напряжении, было приятным дополнением. Кавех смог расслабиться и выспаться, несмотря на храп Зандика, а также его эксцентричные позы для сна. Глаза открылись в привычное для Кавеха время — двенадцать сорок пять. Однако, комната была в разы прохладнее, чем ночью, а вторая половина кровати пустовала. «Может, на работу ушёл?», думает скульптор, протирая глаза пальцами, задевая складки верхнего века ногтями. Ему всегда нравилось отращивать их на пару миллиметров, визуально делая руки ещё более удлиненной. Провести несколько часов в постели ему не дал зашедший в комнату Адрик. Вид был ещё более неопрятный, чем обычно: волосы взъерошенные и запутанные, левая щека запачкана чем-то прозрачным с желтоватым оттенком (растительное масло что ли?), а одежда выглядит настолько мятой, что Кавех не мог поверить: точно ли он спал с этим человеком в одной комнате? — Неужели все скульпторы так долго спят? — прищурив глаза, интересуется Зандик, направившись к кровати медленной походкой. Теперь, ранее охладившееся место, вновь нагревается под весом хирурга, севшего на свободную сторону полубоком, избегая прямого давления веса на свой таз. — Возможно. Разве ты знаешь каких-либо скульпторов, помимо меня? — Конечно знаю, — Адрик ставит локоть на одну из ног, закинутую на вторую, и подпирает голову рукой, — но так близко, только тебя, — эти слова задобрили Кавеха. — В любом случае, разве тебе не пора на работу? Многие говорят, что у хирургов нет выходных, — и эта поговорка прекрасно виднелась у Зандика в его синяках под глазами и общему неживому внешнему виду. — Эти люди правы, — мужчина вдавливает подушки пальцев в щеку, — но иногда, в очень редкие дни, я могу позволить себе прийти позже обычного времени. Но уже вскоре мне придется уходить, — Зандик вздыхает, — и тебе тоже, — продолжает он. Кавех уже хотел поинтересоваться, можно ли остаться. Впрочем, у него все равно горит дедлайн одного из проектов. — Хорошо. Напомнишь, где твоя ванная? Вдвоем они выходят из квартиры в одно время, задерживаясь у подъездной двери, где прохладный ветер обдувает лица, а Кавех осыпает серией кратких поцелуев щеку Зандика, игнорируя недовольные замечания. — Сорок пять, — отстраняясь, произносит скульптор. — Что означает данная цифра? — То, сколько раз я повторно влюбился в тебя. — Быть такого не может. — Мне стоит поцеловать твою вторую щеку тысячу и один раз? — Не стоит, иначе я погибну. — Неужели я так плохо целуюсь? — ответил бы Зандик: «Не плохо, а слишком хорошо», — да решает оставить данный вопрос закрытым, пряча руки в карманы трико и разворачиваясь в противоположную от Кавеха сторону. — Не забудь написать мне сообщение, как доберешься до работы! — кричит скульптор вслед своей любви, махая рукой. Но могла ли ложь стать искусной заменой правды, знать которую может никогда и не желалось? Хотел ли Кавех смотреть на мир, видя все скрытые намерения и разрушить пелену, не дающую взрослому человеку быть готовым к познанию тайны не только человечества, но и самого себя? Зная, что его ждет шоковое состояние, и имея возможность перемотать время назад, он бы с уверенностью ответил "нет". Но его любопытство всегда несло за собой только утери, разочарование и боль. Все это приводило к жестокому концу. Хронологию событий сложно сопоставить в идеальном порядке, но общую картину можно сложить и из кусочков, предоставленных нам. Третий год их отношений заиграл новыми красками, открывая все больше и больше ранее скрытых тайн. Впрочем, Кавех оставался довольный таким интересным и одновременно загадочным сердцем дражайшего Зандика. Он узнавал многое и внимательно вслушивался в каждое произнесённое слово своего партнера, запоминая любую отличительную деталь, делая пометку в голове о том, чтобы, не дай Руккхадевата, не забыть об этом. Особенно скульптор интересовался вопросами, касаемо прошлого Адрика, уделяя внимание информации о его семье. Было любопытно узнать о том, что Зандик лишился матери в раннем возрасте из-за её неизлечимой болезни, что и стало фундаментом желания связать свою жизнь с медициной. Тогда Кавех любезно поведал о том, что с детства увлекался иными красотами окружающего мира, воплощая их в своих картинах на всех предметах кругом и лепке из пластилина. «Забавно, что мы оба с детства увлеклись нашими будущими профессиями», акцентировал скульптор. С третьим годом, создавалось ощущение, что Кавех словно поселился в квартире Зандика, проводя там намного больше времени, чем раньше. Ему уже не приходилось уходить по утрам вместе с Адриком, после расходясь разными дорогами и встречаясь в конце дня. Но полная власть над пустующим домом повлекла за собой эгоистичное желание познать больше тайн. Точно было ещё что-то скрытое под маленьким слоем выданной ему правды. Кавех был уверен и эти мысли вновь и вновь поедали его разум, пока он не застал себя на действии совершения преступления. Быть точнее, обыску каждых уголков квартиры. Жадные руки лазили и там, и сям, пока не достигли дивана в гостиной. Именно там, под одной из поднятых съемных подушек сидения, были найдены коробки из-под обуви. Вроде бы и ничего примечательного, но Зандик никогда не оставляет у себя всякий хлам. Это было подозрительно, поэтому спустя пару секунд, скульптор доставал все коробки наружу, ставя их на пол. Всего их было десять, каждая от разной фирмы, подписана номером из шести цифр и одной буквой в конце. Также писался, как предположил Кавех, первый год использования коробки. Наиболее старый две тысячи пятнадцатый, новый — две тысячи двадцать пятый, то есть нынешнее время. Скульптор наполняет легкие воздухом рваным вдохом, вздрагивая при выходе, и настраивается на то, чтобы открыть самую первую коробку. По наполнению казалось, что там множество тонких предметов, предположительно твердый картон или его подобие. — Тяжелая, — Кавех ставит загадочную находку обратно на пол, кладя обе руки на крышку, и, наконец, открывая её. Фотографии. Огромное количество фотографий разных людей. Неужели Зандик увлекался фотосъемкой? Скульптор хмурится, доставая первую половину содержимого, начиная перелистывать каждую из них, не замечая ничего странного. Хотя это было ложью. Лишь на шестьдесят третьем снимке, сделанным в женском туалете, Кавех понял, что это все — тайная съемка. Сталкеринг? Явно нет, потому что каждый человек был запечатлен лишь один раз и никогда не появлялся снова. Один из странных фетишей? Может быть. Первые две коробки своим содержимым ничем не отличались друг от друга, в отличие от третьей, две тысячи семнадцатого года. Кавех потерял дар речи, даже не зная, как наиболее благоприятно для своей психики трактовать увиденное. — Чёрт, это жестоко, очень жестоко, — руки мужчины дрожат, прикасаясь к первой фотографии, где запечатлено залитое слезами лицо оголённого юноши. Руки и ноги связаны, на них видно огромное количество синяков и кровоподтёков, а кисть левой руки вовсе отсутствует, замотана окровавленными бинтами. Кавех не понимал, как ему нужно реагировать на подобное. Очевидно, что все снимки дело рук Зандика, оправдывать кадрами из фильмов и прочего было бесполезно, особенно в случае того, что они все сделаны на полароид. Кадры, запечатлённые в других коробках, ухудшались по своей картине с каждым годом, и дойдя до самой последней Кавех разрыдался с громким воем, склоняясь над фотографиями трупов, убитых в мучениях. Скульптор знал, что это были жестокие смерти, хуже всех, которые когда-либо прежде озвучивали СМИ. Ампутированные конечности, изуродованные тела настолько, что виднеются внутренние органы, а где-то сфотографировано лишь сердце в пластиковом контейнере. Кавех запускает руку в волосы, сжимая их у корней со всей силы, пачкая слезами содержимое коробки, и рыдая лишь больше от полного осознания того, что вся личность Зандика была ложью. А точно ли он был Зандиком Адриком? Какие из его слов были правдой, если теперь вся его сущность открылась вместе с крышкой, ломая образ, возведенный в голове скульптора. Божество в лице Адрика стало падшим ангелом, Дьяволом, чьи истинные намерения по отношению к Кавеху были непонятны. Была ли это игра? Личная потеха? Что вообще значил окружающий мир для этого незнакомца? Мужчина сидел на полу рыдая долгие часы, пока слезы не иссякли, засыхая своим последствием на щеках. Ноги затекли, руки не переставали дрожать, но скульптор все равно поднимается, опираясь на кофейный столик. Тьма, ставшая пустотой его сознания, окутала все пестрые краски, делая мир серым и неприятным. Если бы Кавех так и стоял посреди гостиной, то уверил бы себя в том, что совсем скоро огромный паук заплетёт его в паутину, после съедая. Даже неизвестно, проявились бы хоть какие-нибудь чувства? Плакать он устал, на злость соответственно тоже нет сил, а остальной спектр эмоций недоступен. Щелчок входной двери дает осознание того, что уже настал вечер. И Кавех даже не пытается спрятаться, все также стоя в ожидании, когда голодный монстр найдет его. Зандик не был пауком, он был волком, действующий без стаи и озлобленный на всех зайцев вокруг. А может, за его спиной стояло множество подобных ему, следуя каждому приказу, ведь Адрик — вождь. Скульптора не интересовал ни один из этих вариантов, как и все прочее. Сможет ли он вообще выйти отсюда живым? — Кавех, я дома, — раздается голос, режущий барабанные перепонки, оставляя их в миге от полного взрыва. Кавеху бы хотелось оглохнуть, ослепнуть и потерять все свои конечности, чтобы не иметь возможности как-либо контактировать с этим извергом. — Вот ты где! — Зандик входит в гостиную хмурясь, — что случилось? Ты чем-то расстроен? — шаг вперед до того момента, пока глаза не опустятся к ногам скульптора, замечая причину такого состояния. Подобного стоило ожидать. В любом случае Иль Дотторе не смог бы скрывать другую сторону своей личности так долго, и три года — это уже достижение. — Слушай, я могу все объяснить. Давай спокойно поговорим об этом без всяких истерик? — Зандик подходит ближе и останавливается сразу же от внезапного крика Кавеха, — и без криков, хорошо? Медленно дыши, я помогу тебе успокоиться, — ещё один шаг. — Не подходи ко мне! — рычит скульптор. Нежное, чистое и такое идеальное лицо ещё больше портится от разъяренной гримасы. Проявляются морщины на лбу. «Так не должно быть», думает Зандик. — Я лишь хочу помочь, понимаешь? Ты снова всё перекрутил в своей голове, принимая ближе в разы более неблагоприятный итог, а не правду. — Как я могу верить твоим словам, когда ты три, чёртовых три года, скрывал такое, — Кавех пинает одну из коробок, — от меня?! Как я могу верить словам о твоей любви и искренности по отношению ко мне, если я не знал, что мой парень гребаный убийца? — от крика голос скульптора постепенно начинает хрипеть. Руки сжимаются в кулаки, грудь вздымается и опускается от частоты дыхания, а стук сердца отбивается на кончиках пальцев. С каждым шагом Адрика, Кавех отходит на два назад, пока его спина не прижмётся к одному из окон. — Я не убийца, понятно тебе? Не убийца, — Зандик вздыхает, запуская руку в волосы и останавливаясь на месте, — и ты правда нравишься мне. Даже сейчас. Мы можем просто забыть об этом происшествии, расставив все точки над "И" в твоих переживаниях. Ничего в наших отношениях не изменится, правда. Я всё ещё люблю тебя, — Адрик шуршит руками в карманах пальто, доставая бархатный коробок, — вот! Я даже хотел сделать тебе предложение, понимаешь? Понимаешь как, блять, ты дорог мне?! — сорвавшись на крик, хирург приводит Кавеха ещё в большую ярость. — Это все ложь! Сколько ты будешь вешать мне эту лапшу на уши, когда я уже увидел тебя настоящего? — скульптор двигается в сторону, быстро осматривая помещение для перспективного побега, — какой нормальный человек будет мучить людей так жестоко? Думаешь, я не видел фотографии детей, которые даже не достигли подросткового возраста, но им уже вспороли кишки?! — Хватит кричать! — эти слова подействовали как старт для того, чтобы Кавех рванул в сторону выхода. Зандик туда же за ним. Агрессия хирурга достигает своего пика, ураганом бушуя внутри. Как эта неблагодарная тварь может пытаться сбежать, выходя сухим из воды? Адрик делал для него все: покупал подарки, уделял свое время и даже предоставил такую прекрасную квартиру, оснащенную всеми удобствами. И теперь после такого он должен получить плевок в лицо?! Да никогда в жизни! Его Кавех никогда не уйдет. — Сука! Тупая сука, — схватив скульптора за рубашку, резко потянув на себя, Адрик крепкой хваткой вцепляется в золотистые волосы, ощущая царапающие ногти на своей коже, — разве нельзя быть просто послушным и хорошим мальчиком, не влезая в чужие дела? Что, ты разве был чем-то недоволен?! — Зандик рычит, ударяя чужую голову об стену, ещё несколько минут вдавливая череп в бетон. Сопение носа единственный звук, разрушающий напряжённую тишину. Чужие руки больше не вцепляются в кожу, и Адрик вопросительно смотрит на обмякшее тело в своей руке, резко меняя позицию хватки. Теперь он держит Кавеха за плечи, рассматривая умиротворённое лицо. Подносит один из пальцев к носу, не чувствуя тепла, вскоре перенося его к шее, нащупывая замерший пульс. — Чёрт, — Зандик прижимает тело скульптора к стене, опуская губы на ещё теплую кожу, целуя солёные щеки, медленно опускаясь к губам, — тебе просто стоило быть чуть более хорошим, правда. Тогда я бы никогда не ударил тебя, — Адрик поглаживает руками живот через рубашку, целуя шею, — ты сам виноват в произошедшем, понимаешь? Не я, а ты. Кавех, дорогой мой Кавех, надо было быть менее любопытным и не пытаться сбежать, — хирург сжимается талию, кусая плечо, сплетая их тела вместе. Тепло Кавеха ещё держится на его коже и Зандик нескончаемо рад происходящему. В голове мужчины уже образовался план, как вернуть своё наилучшее творение к жизни. Конечно, скульптор уже никогда не сможет дышать, но его красота навсегда сохранится в доме Адрик. — Мы будем вместе навсегда, моя любовь. Поговорим о нашей ссоре чуть позже, когда успокоимся. В стрессовые моменты жизни самое главное — это дышать. — Дорогие коллеги, думаю, что спустя пяти лет молчания, я должен представить вам мое наилучшее творение, ради которого мы все здесь собрались, — Иль Дотторе отходит в сторону, показывая собравшимся пешкам под его крылом и людям из высшей касты общества, скульптуру. Открывающую свои необычайно прекрасные мышцы в наиболее раскрытом формате, показывая застывшую позу нескончаемой любви лишь к одному человеку, — Зандику.

***

— Я воспользовался методом Гунтера фон Хангенса, впервые в своей жизни совершив акт пластинации человека, — Дотторе складывает руки за спиной, на лице играет язвительная улыбка, оголяющая хищные клыки, — этот человек мой возлюбленный, Кавех, который погиб при несчастной случае. В его честь, я решил навсегда оставить его в живых благодаря данному способу, — Адрик поворачивается к зрителям, — к тому же, вы все приглашены на нашу свадьбу, которая состоится через месяц. Подробности данного события вы получите за две недели до его начала.