Одна на миллион

      Несмотря на характерный для сказочной золотой поры пейзаж с обилием естественных оранжево-жёлто-красных оттенков, ровный, идеально подстриженный газон вокруг старинной городской академии Невермор по-прежнему нежил глаз по-летнему сочным насыщенным зелёным оттенком. Осень в этом году выдалась тёплой, мягкой, почти сухой, с минимумом дождей и противной промозглой сырости, что по обыкновению не позволяли насладиться красотами и богатством нарядного багряного сезона, разгоняя по домам простудами, серостью и холодом тянущихся на улицу горожан и вынуждая их кутаться в пледы и гонять чашку за чашкой горячий чай с имбирём и малиной. Сонное октябрьское, но всё ещё припекающее солнце лениво проглядывало сквозь неплотные, быстро бегущие и заметно рассеявшиеся с утра облака, на пару со свежим послеполуденным ветерком заставляя себя радовать и ласкать людские лица, и гуляющая по широкой гравийной дорожке вдоль парка высокая светловолосая женщина в дорогом бежевом пальто с наслаждением вдохнула полной грудью. Прохладный осенний воздух успокаивал и расслаблял, насыщая переутомлённую голову целебным кислородом и отвлекая от скопившихся в ней мрачных мыслей, и она в который раз порадовалась тому, что живёт и работает в чистой экологичной зоне на краю роскошного лесного массива, куда в любое время можно было сбежать от будничных забот и суеты и передохнуть в безмятежной природной обстановке.       Совершающая неторопливый одиночный послеобеденный променад и любующаяся чудесной погодой пепельная блондинка остановилась, заметив вдалеке маленькую, одетую во всё чёрное фигурку. Уже шестой раз за сегодня. Уэнсдей Аддамс сидела на скамейке недалеко от входа в академию и смотрела на неё. Неизменно одинокая, задумчивая, отстранённая, погруженная глубоко в себя и пребывающая будто совсем не здесь, она не сводила с директрисы академии Невермор напряжённого взора и, казалось, пыталась вступить с ней в телепатический контакт посредством одной лишь мысли.       До чего всё-таки странная девушка. Необычная, загадочная, готичная, в какой-то мере даже пугающая. Сколько студентов шептались и сплетничали за её спиной, гадая о том, ведьма она, сумасшедшая или же просто фрик, и раз за разом откровенно сторонились нелюдимой, безэмоциональной, похожей на пришельца с неведомой планеты студентки, будто в страхе заразиться её мрачностью, отрешённостью и нездоровой любовью к чёрному цвету.       Невзирая на равное, уважительное и дипломатичное отношение ко всем своим ученикам, директриса Уимс находила определённый смысл в подобной позиции. Человеческой натуре было свойственно бояться всего нового и неизведанного, и хотя в её академии учились монстры, изгои и экстрасенсы, считающиеся здесь нормой, среди них также имелись особо выдающиеся субъекты, которых было трудно принять даже в их паранормальной компании.       А такая, как Уэнсдей Аддамс, уже одним только своим внешним видом вызывала непонимание и осуждение.       Смущённая пристальным, почти неприличным созерцанием Лариса поёжилась и, отвернувшись от неслучайной наблюдательницы, продолжила прогулку. Сколько раз уже она вот так же, как сейчас, ловила на себе этот внимательный, изучающий, небеспристрастный взгляд тёмно-карих, почти чёрных глаз, что, казалось, даже на расстоянии без труда проникал в душу женщины и считывал все её мысли, тревоги и переживания, как сверхчувствительный эмоциональный сканер. В коридорах школы, на улице, общежитии Офелия-холл во время обхода, а порой и в самом городе она и то и дело замечала поодаль знакомую девичью фигуру в тёмном облачении и с двумя длинными тонкими косичками, безмолвной тенью следующую за ней, и никак не могла взять в толк, что ей от неё нужно. Она приглядывала за ней, контролировала, охраняла? И если так, то от кого или от чего? Врагов у влиятельной и уважаемой директрисы академии не было, а спасти одинокую, преданную, отчаявшуюся в жизни женщину от её же собственных страхов и комплексов, что, пожалуй, были даже хуже врагов, вряд ли кому-нибудь было по силам.       Особенно чуднóй, замкнутой, мало что понимающей в чужих взрослых делах шестнадцатилетней девушке.       Полная беспокойных предположений и необнадёживающих выводов Лариса сделала ещё один круг вокруг здания и вернулась в свой кабинет, игнорируя чужую пару неотрывно следящих за ней глаз. Аддамс могла сколько угодно прожигать ей спину одержимым, пылающим, чувствующимся почти физически взглядом — всё равно директриса не собиралась реагировать на её очевидные попытки добиться какого бы то ни было внимания и установить с ней ментальную связь.       Если подозрительной интровертной брюнетке по какой-то причине вдруг захотелось общения, ей однозначно стоило выбрать для этой цели кого-то другого.       Остаток дня прошел спокойно, если не считать срочного вызова кареты спецпомощи одному разбушевавшемуся прямо посреди лекции оборотню и внезапно сломавшегося в самый неподходящий момент Макбука. Активный рабочий чат с главой Департамента образования отключился, и Лариса чуть слышно выругалась, раздосадованная прерванной перепиской. Она набрала коллегу по телефону и с извинениями завершила разговор, а после вышла из кабинета проветриться и взять в автомате стаканчик кофе. По обыкновению, женщина собиралась провести на работе ещё пару часов, и хотя на сегодня её ноутбук своё уже отработал, грозя оставаться бесполезным куском металла ещё и завтра, отправляться в большой, холодный и пустой дом главе академии хотелось меньше всего.       Кофе-автомат зажевал купюру, выплюнул её, проглотил и, характерно зажужжав, затих. Процесс приготовления напитка прервался, и женщина терпеливо застыла у агрегата в ожидании, когда система выйдет из ступора и продолжит свою работу. Маленькое зелёное табло высвечивало неутешительную ошибку № 00017. Когда по истечении двух минут ничего не произошло, Лариса с огорчением поняла, что любимого кофе она сегодня не дождётся.       Да, сегодня явно был не день техники. И, конечно, как по заказу, именно у неё. Сначала Макбук, теперь кофемашина. Оставалось надеяться, что хоть личное авто останется на ходу. Вздохнув, директриса собиралась вернуться к себе и посмотреть, не завалялся ли где-нибудь в старых запасах пакетик чая, как вдруг вынырнувшая из-за её спины рука как следует стукнула по тёмному металлическому корпусу, быстро и эффективно возвращая аппарат к жизни.       — Он заедает. Возьмите вот этот, хорошо бодрит.       Тонкий палец с выкрашенным в насыщенный чёрный ногтем щёлкнул кнопку с названием «Американо», и спустя полминуты оживший автомат с лёгкостью выдал горячий ароматный напиток. Это было весьма странно, учитывая, что Лариса заплатила два доллара за обычный чёрный кофе, в то время как американо стоил два с половиной.       — Благодарю... мисс Аддамс.       Формальная благодарность прозвучала менее мягко и доброжелательно, чем планировалось, и мисс Уимс, приняв из чужой учтивой руки бумажный стаканчик, попыталась улыбнуться знаменитой, вездесущей, следующей за ней по пятам студентке в тёмно-сером форменном блейзере академии Невермор. Предельно серьёзное, сосредоточенное, не в меру бледное девичье лицо под длинной прямой чёлкой оставалось непроницаемым, а взгляд — задумчивым и глубоким. Вблизи он казался ещё более неравнодушным и изучающим, фиксирующим и считывающим, казалось, каждое микродвижение и сокращение лицевых мышц, напрямую связанных с мыслями и испытываемыми в данный момент эмоциями, и смущённая его целью и вероятной осознанностью всего с ней происходящего директриса не смогла его выдержать.       Зачем, чёрт подери, она следит за ней и чего в итоге хочет добиться? Может, это реальное преследование? Патологическая одержимость? Особая форма манипуляции? Мания? Не решившись ничего спрашивать во избежание получения пугающего ответа, Лариса развернулась и, стуча высокими каблуками, молча вернулась в свой кабинет. Всю дорогу до ближайшего поворота она спиной чувствовала скользящий по ней и охватывающий с ног до головы взор пронзительных карих глаз, но ни разу не обернулась, дабы не тешить вниманием и взаимной заинтересованностью свою неугомонную преследовательницу с самой известной в школе фамилией.       Нет, всё-таки с этой девушкой правда что-то сильно не так.       Уединившись в директорской, женщина вдохнула манящий кофейный аромат и глотнула любезно предоставленный напиток. Он действительно оказался крепким, насыщенным, бодрящим и на порядок вкуснее того, который она обычно предпочитала. Юная Аддамс на удивление и впрямь имела хороший вкус, и Лариса втайне порадовалась предложенному ею варианту.       Бросив огорчённый взгляд на тусклый безжизненный экран ноутбука, элегантная пепельная блондинка в деловом костюме опустилась в кресло возле камина и с упоением сделала ещё несколько глотков из небольшого бумажного стаканчика. Почему-то кофе из автоматов частенько казался ей лучше, чем свежесваренный зерновой, и она гадала, было ли это связано с сортами и обработкой плодов растения или же просто к ним в академию попал столь удачный экземпляр самой кофемашины. Изысканная благородная горечь оставляла богатое послевкусие, и Лариса, откинувшись на спинку кресла, позволила себе расслабиться и отвлечься от рабочей суеты. Сухие осиновые поленья уютно потрескивали в большом, величественном, отделанном тёмным камнем камине, навевая ностальгию и погружая в невольные воспоминания, и женщина не заметила, как мысленно вернулась в то время, когда слова «любовь», «забота» и «счастье» окутывали сердце надёжным защитным коконом и были знакомы ей отнюдь не понаслышке.       В памяти всплыл похожий осенний вечер, тёплый и безмятежный, полный восхитительной гармонии и романтики, который она с волнительным упоением и радостью проводила в компании, объятиях и постели... Некогда дорогое и значимое имя тотчас вызвало болезненный сердечный укол с ненавистным пощипыванием век, и она поморщилась, не в силах справиться с резко накатившим приступом обиды, горечи и фрустрации. Они встречались пятнадцать месяцев, и за это время, в разы большее, чем обычно, Лариса почти уверовала в то, что встретила своего мужчину. Нежный, заботливый, учтивый, он не сводил с неё глаз, заваливал дорогими подарками и делился планами и мечтами о совместном будущем где-нибудь в красивом уединённом месте наподобие австрийского Гальштата. Влекомая яркими живописными описаниями объехавшего полмира ухажёра Лариса наглядно представляла тихую спокойную семейную жизнь вдали от шумной суетной цивилизации, с каждым днём кажущуюся всё более реальной и близкой, ведь ради долгожданного счастья она и в самом деле была готова пожертвовать и оставить в прошлом абсолютно всё, включая любимую, родную, гордо поддерживаемую и укрепляемую трудами десятков лет академию...       Увы, но время шло, а мечты и планы влюблённого кавалера так и оставались лишь мечтами и планами, и в один прекрасный день Сезар объявил, что им нужно расстаться. Причину он не озвучил, сказав лишь, что так будет лучше для них обоих, но Лариса и без того понимала, что дело, само собой, в другой женщине. Идеальный образ любящего, преданного, увлечённого, посвящённого лишь ей человека стал стремительно блёкнуть и растворяться в небытие с тех пор, как Сезар стал всё реже приходить с работы вовремя и всё чаще приносить с собой шлейф чужого, молодёжного, незнакомого ей парфюма.       Пока однажды он не пришёл забрать свои вещи из её дома насовсем.       Недавняя новость подруги о том, что последний возлюбленный Ларисы — тот самый красивый влиятельный импозантный мужчина родом из Франции — женился на молодой инфантильной фотомодели без образования и нормальной работы, но с третьим размером груди, надутым силиконом лицом и ногами почти от ушей, перебравшись жить вместе с ней в многомиллионный Чикаго, почему-то ничуть её не удивила, зато забросила очередной постыдный и унизительный камень в давно цветущее озеро самолюбия и уверенности в себе. Ну почему, почему с ней всегда так? Неудачи на личном фронте преследовали Ларису с юности, и не обделённая умом, харизмой и внешними данными женщина никак не могла взять в толк, что же с ней не так. Мужчины быстро увлекались ею, баловали свиданиями, вниманием, презентами и теплом, рассыпались в волшебных признаниях и были чрезвычайно страстны в постели, но более серьёзных и долгосрочных намерений почему-то никогда не имели. По завершении конфетно-цветочного периода кавалеры неизменно исчезали, часто без всяких объяснений, оставляя ничего не понимающую женщину в объятиях единственного, по-настоящему преданного ей одиночества и с нерушимой поддержкой бутылки вина, и на какое-то время несчастная, отчаявшаяся в себе и людях Лариса честно оставалась с ними, теряясь в мутном хмельном забытье и бесконечных вопросах, почему она раз за разом, как ненужный балласт, выбрасывается за борт корабля.       Возможно, дело было лишь в природном мужском непостоянстве и их инстинктивной тяге к новизне и разнообразию, а, возможно, просто возраст и заметные перемены во внешности делали своё чёрное дело и автоматически отправляли её на второе, третье, пятое, а затем и самое последнее место в главном чарте прелестных пассий, жаждущих властвовать и создавать свою уникальную атмосферу в мужском изменчивом сердце. Остающаяся ни с чем Лариса обречённо понимала, что предельный максимум в отношениях, на которые она может рассчитывать, обидно достигался ещё на первом и самом прекрасном этапе их развития — влюблённости, быстро переходящей в пресыщение, отвержение и осознание мужчинами того, что серьёзная взрослая ответственная женщина, мечтающая о семье и детях, — совсем не тот человек, с которым они хотят связать свою жизнь.       То ли дело молодые беспечные профурсетки с идеальными телами и минимумом мозгов, не ожидающие от них ничего, кроме последней модели Айфона, абонемента в салон красоты или спа-комплекс и поездок на далёкие солнечные Мальдивы. Разбрасываться бумажками из кошелька, наращивая материальное, было куда проще, чем сплачиваться духовно, хранить верность и поддерживать моногамный интерес, а уж о заведении детей и ещё большем укреплении брачного союза там вообще даже не шло речи.       Наблюдая и анализируя свою историю жизни, Лариса находила, что самый лучший, безопасный и надёжный для её нервной системы способ — это быть без отношений вообще.       Из депрессивных тягостных размышлений её вырвал звук открывшихся дверей, и женщина, глубоко вдохнув и прогоняя выступившие на глазах слёзы, нехотя покосилась на решившего столь не вовремя пожаловать к ней гостя. Бессознательная часть неё ещё с первой секунды догадывалась, кто это может быть, учитывая, что без стука и приглашения в её покои столь смело и бесцеремонно имел привычку входить лишь один человек, но всё же лелеяла слабую надежду на какого-нибудь припозднившегося преподавателя или студента.       Невысокая худощавая фигура в чёрно-серой форме академии Невермор застыла в проходе, пристально глядя на женщину, и директриса, вздохнув и пожалев, что не заперла дверь на ключ, равнодушно отвернулась от неё обратно к камину.       — Вы следите за мной, мисс Аддамс?       Ответ прозвучал не сразу, очевидно, подбираемый среди сотен возможных, а может, незваная гостья просто раздумывала над тем, стоит ли ей делать его прямым и честным.       — Скорее, пытаюсь понять, что у вас случилось.       Лариса усмехнулась. Не иначе как у неё завёлся маленький личный психолог, жаждущий выведать причину ее невесёлого упаднического настроения и исправить его посредством своего активного участия и нежелательных подростковых советов.       — Пока со мной случились лишь вы и ваше чрезмерно навязчивое внимание.       Аддамс промолчала, и она буквально кожей почувствовала, как пронизывающий небезучастный взгляд чёрных, как смоль, глаз опутывает и проникает внутрь неё. Слова и показное безразличие были лишь защитными внешними признаками, но истинные эмоции и чувства, сокрытые глубоко внутри, представляли собой совсем другое, и умная проницательная девушка считывала эту колоссальную, невидимую для других разницу, как чёртов сверхъестественный рентген.       — Вам это неприятно, директриса Уимс?       Женщина не ответила, понадеявшись, что молчание будет воспринято как знак согласия и хоть немного остудит пыл прилипчивой, напористой, начинающей выходить за рамки дозволенного студентки. Мало того, что та без конца следила за ней днём и ночью, не обращая внимания на отсутствие взаимного отклика и интереса, так теперь решилась влезть и нарушить ещё и самое что ни на есть интимное пространство! Возмутительно, настойчиво, упёрто, как если бы не знала таких элементарных понятий, как тактичность и чужие личные границы.       Невзирая на эти простые и очевидные выводы, похоже, чуткая Аддамс углядела в отсутствии ответа директрисы что-то другое, поскольку захлопнула дверь с внутренней стороны и по-хозяйски прошла к стоящему напротив камина кожаному креслу.       — Мне показалось, вас кто-то сильно обидел. За последние четыре недели вы стали удручённой, апатичной, замкнутой, и я солгу, если скажу, что меня это совсем не волнует.       И всё же с чего она так о ней печётся? Прямо-таки места себе найти не может. Впервые за всё время Лариса Уимс осмелилась прямо и открыто взглянуть на стоящую перед ней девушку. Храбрая, дерзкая, прямолинейная, принципиальная, видящая и замечающая больше, чем ей положено, она сложила руки на груди и всем своим видом давала понять, что без исчерпывающего обстоятельного ответа это помещение и заседающую в нем женщину не покинет.       Ну надо же. Проще ведь действительно было поддаться и немного сыграть по её правилам, чем тянуть время и вынуждать себя оставаться в её настырной неравноценной компании ещё дольше.       Вот только Лариса, к счастью (или в данном случае несчастью), была не из тех, кто позволял своим слабостям прорываться наружу и постыдно проявляться в присутствии других.       — Не лезьте в мою жизнь, мисс Аддамс, вас она не касается, — холодно процедила она, на сей раз выдерживая твёрдый, решительный и непоколебимый, как скала, взгляд. — Займитесь лучше своей.       Несмотря на резкую реплику, брюнетка не двинулась с места, упорно продолжая стоять напротив и просверливать глазами в упор директорское лицо, и Лариса обречённо понимала, что подобными банальными требованиями эту невосприимчивую к чужим грубостям и указаниям девушку не прогнать. Удивительным и необъяснимым образом Уэнсдей Аддамс искала малейший повод для встречи и общения с ней, и женщина никак не могла понять, почему стала вызывать у своей странной, мрачной, похожей на потустороннюю сущность ученицы такой повышенный, словно даже не только дружеский интерес.       А что, если она...       — А как быть, если часть моей жизни — это вы? Большая и очень значимая часть?       Лариса вновь промолчала, отстранённо глядя мимо девушки на подрагивающее пламя камина и всеми силами делая вид, что не распознала вложенного в последние слова намёка. Продолжать этот сомнительный, недопустимый, отнюдь не академический разговор ей хотелось сейчас меньше всего, но куда больше женщина с содроганием понимала, что просто боится того, что Уэнсдей Аддамс может сказать ей дальше.       Сказать и, не дай Боже, сделать.       Понимая, что ответа на свой смелый красноречивый вопрос она вряд ли дождётся, Уэнсдей приблизилась к креслу Ларисы и, опустившись перед женщиной на пол, вдруг крепко обняла обеими руками её ноги. Тёмная голова с двумя длинными тугими косичками коснулась уютных тёплых коленей, располагаясь на них, как на подушке, и, ощутив волнующую близость чужого тела и нежно поглаживающие её икроножные мышцы и лодыжки ладони, Лариса в неверии затаила дыхание.       Что она, ради всех святых, делает?       — Вам вовсе не обязательно всегда быть такой сильной, мисс Уимс. Вы не одна и одна никогда не будете.       Машинально коснувшись пальцами лица и затылка девушки, директриса больше не смогла их убрать, принимаясь взаимно гладить непослушную юношескую голову в слепом иррациональном стремлении прижать её ещё теснее к себе... как самую близкую, родную, необходимую и, пожалуй, единственную во всём мире, в которой мысли о Ларисе Уимс с желанием следовать за ней по пятам были первостепенными и не переводились вне зависимости ни от чего.       — Приходится, Уэнсдей...       Аддамс прильнула к бархатистым ухоженным рукам директрисы школы и доверчиво уткнулась в них лицом. Мисс Уимс замерла, позволяя ей насладиться гладкостью, мягкостью и ароматом своей кожи и молчаливо разглядывая преданное ей хмурое юное девичье лицо, выглядящее не старше четырнадцати и сейчас заметно расслабившееся и умиротворённое. Наблюдая подобное коленопреклонение с демонстрацией преданности и самого что ни на есть любовного фанатизма, последние сомнения Ларисы по поводу того, насколько сильно девушка хочет быть с ней, развеялись окончательно.       — Вы вправе не говорить, что случилось, но позвольте просто побыть рядом с вами... чуть-чуть. Пожалуйста.       Лариса промолчала, зная, что ответ был ясен и так; зная, что уже не сможет никуда прогнать от себя эту девушку и продолжать делать вид, что ей она полностью безразлична, и возобновила деликатные поглаживания бледных щёк, лба и губ лежащей на её коленях студентки.       Она не была против, совсем. Нахождение рядом с Уэнсдей Аддамс неведомым образом дарило ощущение лёгкости, спокойствия, умиротворения, защищённости... как долгожданный антидот, волшебная панацея, спасительное лекарство от долгой мучительной болезни, выжавшей из неё все силы. В какой-то момент девушка повернулась и уронила робкий утешающий поцелуй на неторопливо ласкающую её ладонь. Сначала на внутреннюю её сторону и самые кончики изящных пальцев, затем на запястье и оголённую под рукавом пиджака часть предплечья, а затем Уэнсдей подняла голову, и Лариса безошибочно прочла в блестящих тёмных глазах громкое отчётливое желание поцеловать ей не только руку.       Словно во сне женщина наблюдала, как Уэнсдей Аддамс приподнимается и, взаимно касаясь своими ладонями её лица, мягко притягивает его к себе — смело, решительно, безапелляционно. Действие, наглости на которое хватило бы только у неё. Объёмные пухлые девичьи губы томно соприкоснулись с ярко-красными губами взрослой женщины раньше, чем Лариса успела это осознать, и отчаявшаяся, пленённая, нуждающаяся как никогда в тепле, понимании и поддержке директриса академии Невермор пала безвольной романтической жертвой своей настойчивой, фантомно преследующей её повсюду, не дрогнувшей от первичной резкости и добившейся в конечном итоге от неё взаимности ученицы. Польщённая ответным откликом и безмолвным, но таким многоговорящим согласием Уэнсдей прижала Ларису крепче к себе, запустила тонкие прохладные пальцы одной руки в длинные, идеально уложенные на затылке светлые волосы и продолжила целовать ошеломлённую её действиями директрису ещё жарче, любвеобильнее, настойчивее, сильнее, пачкаясь в сочной ароматной помаде, слизывая и проглатывая её, вкладывая в каждое микродвижение губ предельную теплоту, участие, солидарность, поддержку и всецелое понимание того, что одинокой, несчастной, абсолютно разуверившейся в отношениях женщине не нужно было ей объяснять.       Как если бы она заранее знала, как именно лучше всего это сделать.       Как если бы с самой первой секунды предвидела, что мисс Уимс не откажется, что не будет против, что тоже захочет этого.       Даже несмотря на старательно проявляемые в самом начале протесты, недовольство и холодность.       И Лариса в самом деле хотела. Хотела до такой степени, что не знала, где теперь найти в себе силы оторваться от целующей её совсем не как ученица девушки. Сладкое пьянящее чувство разлилось по венам, кружа голову и низ живота, и мисс Уимс приоткрыла рот, впуская ласковый деликатный розовый язычок к себе. Объединяясь и проникаясь, сплетаясь и закручиваясь всё сильнее в медленном райском губном танце, Лариса падала и растворялась посредством него в омуте недопустимой предосудительной близости, вопреки всем запретам и рамкам, стремясь погрузиться как можно дальше на невозвратную ярко-розовую глубину, чтобы впитать, поглотить и насытиться этим неповторимым, завидным и таким жизненно важным для неё чувством взаимности, доверия, уважения, единения и уверенности в том, что проявленная Уэнсдей Аддамс инициатива — отнюдь не мимолетный однополый порыв, гормональная вспышка или обидное секундное увлечение...       Мелькнувшей всего на мгновение опаски хватило, чтобы Лариса шумно выдохнула и, нечаянно прикусив губу Уэнсдей, прервала их глубокий сладостный поцелуй.       — Ты совершаешь ошибку, Уэнсдей Аддамс... большую ошибку, — с горечью вымолвила она и закрыла глаза.       Пухлые девичьи губы тотчас сплелись воедино обратно с её и запальчиво, страстно, убедительно прошептали:       — Большую ошибку я совершаю каждый раз, когда нахожусь вдали от вас... бездействую и позволяю другим мучить и разбивать ваше сердце, которое заслуживает самой большой любви и заботы.       Лариса сглотнула, зажмуриваясь крепче и чувствуя, как предательские потоки слёз обильно наполняют глаза и неудержимо прорываются вниз по напудренным бледным щекам. Она не открывала их, стыдясь и ненавидя саму себя за слабость, беспомощность, уязвимость и чудовищное хроническое невезение на грёбаном личном фронте, ломающем и уничтожающем всю её и оставляющем от неё лишь пустую жалкую оболочку, всё то время, что горячие девичьи губы невесомо и успокаивающе касались её подведённых идеальными стрелками век, высоких скул и женственного подбородка, стирая, высушивая и не оставляя ни следа от солёных мокрых дорожек, в скором времени обещающих расчерчивать её утончённое породистое аристократичное лицо лишь только в приступах счастья. Замерев в ласковых, любящих, бережно поглаживающих её шею и затылок руках, Лариса глубоко вдохнула и попыталась расслабиться, дабы скорее восстановиться и вернуться в стабильное состояние. Хоть чувствовать на себе заботу и утешение Уэнсдей Аддамс было бесконечно приятно и дорого, ей совсем не хотелось злоупотреблять её вниманием и близостью.       — Почему ты... — собиралась спросить она, но была тут же заглушена новым затяжным поцелуем — обнадёживающим, пылким, страстным, многозначительным и дающим понять, что в данный момент какие бы то ни было слова и вопросы были излишни.       — Потому что вы — одна на миллион, мисс Уимс. Точнее... таких, как вы, вообще больше нет. И всё, чего я хочу, — это показать вам, насколько вы красивая, удивительная и особенная. Самая красивая, удивительная и особенная из всех женщин, что только были, есть и будут на этой Земле. И клянусь, что если вы позволите мне это, никто и никогда больше не сможет обидеть вас и заставить усомниться в самой себе.       Не желая вновь пускать к себе коварные ядовитые сомнения, отравляющие и убивающие воцарившуюся между ними идиллию, директриса Уимс несколько раз кивнула и слабо улыбнулась. Она не знала, как и когда после стольких лет внутреннего одиночества и душевного запустения сможет убедить себя во всём услышанном, но искренне верила, что с помощью мрачной черноволосой девочки с двумя косичками и упёртым нравом постепенно вновь обретёт веру в любовь и начнёт относиться к себе иначе.       Так же недвусмысленно, чётко и непоколебимо, как обрела вопреки всему сегодня её.       Время застыло, тягучее и непреложное, наряду с тишиной комфортного кабинета, нарушаемой лишь негромким потрескиванием поленьев в камине и дыханием двух смотрящих друг на друга женщин — разных, неповторимых, уникальных, но вместе с тем чрезвычайно похожих, потерянных и обретённых этим тёплым погожим осенним вечером, что посредством взглядов и прикосновений общались между собой яснее и содержательнее, чем с помощью миллиона слов. Стрелки больших напольных часов показывали без пяти одиннадцать, когда Уэнсдей засобиралась в Офелия-холл, и женщина встала, чтобы её проводить. Хрупкая миниатюрная студентка доставала высокой респектабельной главе школы лишь до груди, но Лариса, наплевав на формальности, без всяких колебаний схватила её и, крепко прижав к себе, ещё какое-то время просто стояла, уткнувшись носом в тёмную макушку, целуя её, вдыхая душистый аромат шелковистых девичьих волос и наслаждаясь скользящими по её талии и бёдрам руками, прежде чем выпустила наконец из своих объятий.       Глядя вслед удаляющейся от неё девушке, считывая и следя за каждым её телодвижением, Лариса Уимс с трудом подавила в себе желание броситься за Уэнсдей Аддамс вслед и, сдержав новый приток слёз, в последний момент чуть слышно позвала:       — Уэнсдей...       Брюнетка обернулась, внимательно глядя на стоящую у своего кресла возле догорающего камина красивую светловолосую женщину в деловом костюме, с чуть размазавшейся по лицу помадой и припухшими от множественных поцелуев губами. Бесконечно очаровательную, завораживающе прекрасную, преступно желанную.       — Ты придёшь завтра?       Девушка улыбнулась и, утвердительно кивнув, скрылась за двойными дубовыми дверями, оставляя трепещущую невыразимой признательностью и надеждой женщину с нетерпением ожидать завтрашнего, все отчётливее и яснее дышащего самым необычным именем её самой необычной студентки дня.