молчание

так осколки впиваются в лёгкие, не давая дышать и противиться, чьи решения кажутся лёгкими — те окажутся самыми сильными, то известно давно и отчаянно по закону ведь жанра Вселенной, но не увижу я смысла в молчании. только то уже льётся по венам. я желанию лишь только спасения — но добиться его я беспомощна, я глупа ведь, слаба, неуверенна и нуждаюсь в подсказке и в помощи, я сама неспособна на дерзости (или, может, я так только думаю: потому что боюсь неизвестности, потому что решать необдуманно — это значит и риск, и опасности, перемены неся неизбежные... легче вновь убедить всех, что счастлива, притвориться, что зрею надеждами, хоть внутри — словно вакуум жуткий, ни дыхания нет, ни ответа, улыбаюсь на чьи-то я шутки, когда впору — рыдать до рассвета). не найти мне в пустыне оазиса, не найти в беспросветности лучика, говорят, что молчанье — согласие; но немею я вмиг, и в беззвучие превратится всё то, о чём стоило в полный голос кричать до хрипения, то, что ранее нас беспокоило, теперь кажется только мгновением, только мелочью, точкой в громадине наших дней, наших лет недосчитанных, зреет в первой, в последней ли стадии то, что нами уже — пережитое, заалеют восходы над крышами, но я бросила дом свой уверенно. как мне «нет» так сказать, чтоб услышали? как мне «нет» так сказать, чтоб поверили? я хочу обратиться посланием — вот прочли бы меня, может, поняли, что скрываю за вечным молчанием, что держу ледяными ладонями, что пишу вечерами всё чáще я, закрывая от всех строки рваные, обратиться бы в солнце над чащами, стать хоть раз бы твоим осознанием, чтобы правда была хоть и жгучая, но от горечи более нужная, чтобы свет разливался под тучами, чтобы войны окончились дружбою, чтобы мир был и тёплым, и правильным, не пуская в себя что-то ложное; я хочу — и молчу, но молчание будет скоро для нас — невозможное. и тогда я пишу свои правила — но пишу я их белым по белому. не узнает никто, что оставила. не услышит никто, во что верила.