abc superlight

✧

Город засыпает. С грохотом ото сна восстает пустота. Тошнотворно-серая, тягучая, вроде кедровой смолы. Она пахла лесом, вглубь уходящей чащей, землей под ногтями и чем-то кислым. Сплюнуть ее не выходило – а иначе хрупкий череп не сдавался бы так скоро под натиском стен. Стены оказались способны переломать кости, прополоскать желудок или же стать опорой. Но чаще всего они просто слушали. Шершавый бетон, окрашенный в цвет вчерашнего ужина, навечно оставался единственным и верным собеседником. У Бомгю одно желание – забыть. Буквы, цифры, насквозь пропахшие табаком фразы, а больше всего прочего – себя. Красным пред его глазами отражалась лишь огромная, непосильная ненависть. Она же скрежетала за диваном, писком отзывалась из углов, оставляла пыльные следы на подоконнике и сплошь уставленных хламом полках. Ненависть продирала до мяса промозглым ветром, слабым запахом хвои и дегтя лезла под футболку, иногда прислушиваясь к громкому хлюпанью чужого маленького рта. В своих объятиях она утирала слезы и сопли страшно воняющим платком, целовала в лоб и просила не останавливаться. Не сейчас, когда ее вдруг стало так много, что кривые и жирные пальцы уже не только тянулись, но и оставляли на холке следы. От нее несло холодом, затхлостью математических книг и отчаянием. Обернувшись вполовину, Бомгю оглядел собственное отражение в напольном зеркале. Второй Бомгю посмотрел на него язвительно, пожал плечами и гулко хмыкнул. Этот сносный. Другой – в ванной, выглядел немного хуже. Его лицо всегда казалось ближе; привычно серое и неизменно страшное. А вон тот, что в окошке микроволновки, уж больно походил на скелет. Бомгю не знал, какой из них выглядел так же, как и он сам, и только потому никогда не смотрел в ответ. Отсутствие жизни в глазах каждого из них, в общем-то, уже давно не пугало. Из плохих привычек, помимо излюблено свешенных с балкона ног, только курение. Ночью, под свидетельством луны и блеклых далеких звезд; когда шум машин давно не под окнами, а соседи плотно закрывали форточки, Бомгю любил считать секунды между тем, как в квартирах дома напротив затухал свет. Обычно это занимало около двух минут, примерно половину сигареты, до появления на верхней губе горечи. Иногда они любили испытывать его терпение, нарочито оставляя свет включенным до окончания второй. А Бомгю – он ведь совсем нетерпелив, – затягивался в такие моменты исключительно глубоко, чувствуя дурманящий жар у косточек пальцев. Роняя очередной окурок вниз, он лишь гадал, как скоро пыльный ветер унесет его куда подальше во двор. Облака лениво рассекали небо, волнами высились над многоэтажками. Бомгю до них рукой достать смог бы, лишь приподнявшись на носочки, но тянуло его противно в обратную сторону, и он обходительно не пытался украсть дымом растворяющееся облако. Под узкими балконами громко кричали кошки, кажется, уже неделю, и Бомгю их жалко до мерзости. Он точно не сдержится, чтобы не забрать хотя бы одну из них. Может, абсолютно всех. Может, завтра. Может, когда найдутся силы в стремительно слабеющих ногах, не способных сделать даже шаг вперед. Звезды смерили его грузным взглядом, светом опустившись на угловатые плечи и проводив до комнаты, а затем скрылись за яркими цветастым вспышками причудливых форм. Бомгю пронаблюдал за улицей сквозь мутное, покрытое застывшими навечно пятнами окно своей комнаты; моргнул трижды – по разу на каждый громкий взрыв, и оставил безумную затею пересчитать все цвета в фейерверке. Впрочем, не настолько она и безумна для безумца. На губах слабо зацвело. Впереди зияли долгие часы непрерывной работы: Бомгю слабо покачал в руках старенький айпад с битыми углами и трещиной где-то в первой четверти, вытащил из-за уха стилус со стертым концом и обратил взгляд в сторону, к пожеванным временем страницам цвета слоновой кости. На потертых листах тонкими линиями мирно дремал рисунок, которому еще предстояло ожить на едва работающем девайсе. Пора бы его сменить, вот только жизнь без перемен Бомгю вполне устраивала. Пусть и не откликалась иногда, часто не приносила радости и заставляла громко и натужно злиться – он ее любил. Любил до тошноты, лелеял в худых руках, посвящал время. Даже когда она жадно просила запихать два пальца с отросшими ногтями в глотку, расцарапать себе горло и неисправимо высушить глаза до состояния Сахары, Бомгю ее обожал. И вряд ли когда-то позволил бы чему-то постороннему нарушить его обыденность. Люди на рисунках Бомгю выглядели плохо. Не настолько плохо, чтобы назвать его недалеким художником, но достаточно, чтобы назвать его хотя бы психически измотанным. Все как один болезненно худые, больше походящие на мертвецов в своих идеальных костюмах. С пепельно-фиолетовыми лицами, даже без намека на румянец, они хрустальными шахматными фигурами застывали в искореженных позах и драматично корчили рожи. Иногда Бомгю гримасничал им в ответ, ведь еще чуть-чуть – и они точно заговорят, бросят колючим оскорбительным словом и высунут язык. Он точно знал, как заставить "Мертвую Невесту" Тима Бертона умереть еще дважды. Штрихи ровной линией ложились на белый пиксельный экран. Перо иногда стопорилось о мелкие царапины, но продолжало в том же направлении благодаря умелым бледно-синим пальцам, крепко его сжимающим. Когда часы мерно переплыли долгожданные четыре утра, изживший свое планшет отлетел куда-то в сбитые в причудливый орнамент простыни. Предварительный вариант смотрелся неплохо, и Бомгю, за неимением сил, был вынужден согласиться со своим внутренним голосом и позволить себе отложить работу хотя бы до утра. Опрокинув в себя не меньше, чем половину стакана холодной смрадной воды, он откинулся на пролежанный матрас. Кровать скрипнула мерзко-протяжно, будто вместо мешка с костями она приняла крепкое тело; но совсем скоро перестала возмущаться. Сон сморил их обоих спустя пару минут, что точно удивит Бомгю в привычные двенадцать дня, а пока он позволил томно ожидающей пелене окутать его тело вместо одеяла. Впрочем, одеялом он накрылся тоже. Обязательно по горло – он всегда сильно замерзал.

✧

Бомгю не заводил будильники уже больше двух лет. Потому он уверен, что монотонная мелодия со стороны прикроватной тумбочки – не более чем персональная галлюцинация на фоне истощения. К его сожалению или счастью, на деле мелодия лишь вторила горящему на экране знакомому имени. Бомгю протянул руку к экрану, смахнул кружок в сторону и сразу же вывел звонок на громкую связь, не имея желания отрывать затылок от подушки. – На связи, – кратко пробурчал Бомгю, прикрыв уставшие глаза и подложив ладони под голову. – Только говори проще, у меня ужасно гудит голова. – Ты ужасен, Чхве Бомгю, – с той стороны непонятное копошение и ровно три матерых слова. – Я помню, какой сегодня день, Субин, – прежде бившиеся друг о дружку в банке таблетки выкатились горкой на раскрытую ладонь. – Но ты уверен в том, что мне действительно стоит выползти из своих душных стен и присутствовать на этой вечеринке? – А как же "Поздравляю с поступлением, мой драгоценный Субин"? Между прочим, мне будет одиноко там без тебя! – в тоне Субина четко сквозила излишне наигранная обида, настолько, что Бомгю услышал, как закатились чьи-то глаза. – Мой драгоценный Субин, ты же понимаешь, что все эти приветственные вечеринки и созданы, чтобы завести новые знакомства и не чувствовать себя одиноко? Субин громко фыркнул в трубку и наскоро сбросил звонок, заставляя Бомгю проглотить бесконечные гудки: они камнем из рогатки стреляли по вискам. Наверное, ему же лучше. Потные, шумные и долговязые сборища давно не радовали его так, чтобы действительно по своей воле захотеть на них присутствовать. Он помнил свою приветственную вечеринку, в том же университете, к слову. Длинные столы, приглушенный желтый свет и раскуренная с кем-то нервно-тревожным на пару сигарета раздались в воспоминаниях спиртовой горечью и звоном рюмок о металл. Кажется, то было около трех лет назад? К сожалению, одолженные полгода назад конспекты до сих пор пылились на полке в его гостиной. В какой-то момент телефон вновь зазвонил. Устройство надрывалось криком пуще, чем в прошлый раз, жалобно умоляя наконец ответить звонившему. Бомгю не пришлось угадывать, кому он снова понадобился. – Ты разобиделся? – он глухо рассмеялся в трубку, на этот раз плотно прижав динамик к уху. – Я и не обижался, – просипел Субин, и теперь на его фоне что-то издавало звуки, сулившие о смене локации. – Мне просто захотелось приготовить что-нибудь к вечеру, и я решил не упускать запал. Бомгю не сомневался. Впрочем, его Субин обижался до странного редко и лишь по серьезным причинам. Иногда это льстило, иногда чертовски смущало, но до всего прочего – устраивало. Субин казался Бомгю излишне хорошим. – Но я обижусь, если ты скажешь, что не передумал, – знакомый шум на фоне – венчик стучал о пластиковую миску с разницей в две секунды. – Эй, Бомгю, не молчи! – Извини, я задумался, – Бомгю знал, что Субин не поверит; понял по мычанию в трубку. – Как думаешь, есть шанс встретить кого-то с моего факультета? – Вряд ли, – четко отрезал Субин и точно откинул венчик в сторону, вздохнув наигранно протяжно. – Вы, с изобразительного, не особо общаетесь с журналистами. Это то, что тебя беспокоит? Бомгю кратко согласился и чиркнул зажигалкой прямо в комнате. Сигарета начала мягко тлеть на его бледных обветренных губах, пока сизый дым спешил осесть на поверхности не самой огромной плазмы. Бомгю включил первый попавшийся на глаза канал об искусстве и сложил кости на диван, вздрогнув от упершейся в правую ягодицу пружины. – Но там точно будет Енджун. Он мне сам говорил. Бомгю прочертил глазами по комнате, пока не наткнулся на обрамленное светлым деревом зеркало и свое усталое лицо. Он пробуравил его взглядом, забыв ответить Субину, и подавился желанием пересчитать все мелкие прыщики и трещинки на лбу, когда тот снова подал признаки своего присутствия почти-рядом. – Эй, Бомгю? Ты тут еще? – у Субина внезапно напряженный голос, а Бомгю не хочется, чтобы тот узнал о его маленькой склизкой зависимости. – Все в порядке? – Да, порядок, – врать пришлось безбожно, но у Субина нет наживки, чтобы выудить правду. – Я приду, если придумаю, что надеть. Его же наживку Субин заглотил стремительно. И Бомгю рад, искренне рад тому, что еще умеет кого-то развеселить. Улыбка Субина жарила июльским солнцем даже сквозь динамик, отдавала чем-то приторно-сладким в носу и щекотала ресницы зелеными круглыми листочками. Бомгю до чертиков стало необходимо ощутить эту улыбку собственной бледной кожей сегодня.

✧

Под легкими нервно чесалось, расползалось краснеющими пятнами ожидаемое беспокойство. Бомгю с трудом мог представить себя в компании студентов, радующихся своему поступлению, ведь когда-то он был похожим – зеленым и счастливым, давившим яркую улыбку и прикрывавшим метко рдеющие от алкоголя щеки. И сейчас, в конечном итоге сложившийся пополам от боли в желудке, он совсем не вписывался. Съеденный пару минут назад персик стремился выбраться обратно, так и не спустившись по пищеводу до конца. И Бомгю, стоя на коленях в туалете, не имел уверенности в том, являлся ли тугой узел меж его ребер следствием одного только волнения перед встречей. В груде так и не надетых ни разу вещей Бомгю отыскал легкую шифоновую рубашку молочного цвета, ткань которой плавно заструилась меж сухих пальцев и напомнила ему о никотиновой зависимости. На большом кармане рубашки, том, что с правой стороны, дремала золотая витражная пчела, крылья которой Бомгю обвел трепетно-нежно. Когда-то он занимался и таким. Расстегивая жемчужно-золотые пуговички, его руки обрывками вспоминали ранее столь известные движения, – Бомгю захотелось разобраться с этим действием побыстрее. Из зеркала на него смотрел смутно знакомый человек, в котором Бомгю узнал кого-то из далекого детства. Но тень его слабой улыбки смеркла, позволив родному отражению вернуться на место и намекнуть, где и в каких обстоятельствах он находился. Вместо золотой цепочки на шее чудилась не то петля, не то родная толстая рука. Бомгю быстро сморгнул соленое наваждение, просунув тонкие ноги в до смешного широкие брючины, и поспешил застегнуть ширинку. Что ж, выглядело сносно. На всякий случай Бомгю подпоясался тонким ремнем – любимые брюки так и норовили спасть с его тазовых косточек. Отражение заставило Бомгю усомниться в своих планах на вечер, – всего на миг, ведь он обещал Субину. И лучше ему расстроить нечто, вылупившееся на него из зеркала, чем своего драгоценного друга.

✧

Субин не видел его около месяца: он был занят переездом, поступлением, сдачей вступительных и своей плотной бессонницей. Однако, встретив Бомгю впервые за такой сравнительно большой срок, он напрочь позабыл все заготовленные накануне слова. – Ты что, не рад меня видеть? Бомгю, переминаясь с ноги на ногу в грузных ботинках, стоял в душном накуренном коридоре, нервно теребил расстегнутые кремовые манжеты и пытался избежать пытливого удивления в круглых глазах напротив. Субин же, не то пораженный, не то расстроенный собственной оплошностью, ошеломленно застрял в том же коридоре одной ногой в легком кроссовке. – Нет, Бомгю, просто... – Субин вдруг схватил Бомгю за запястье, точно хотел проверить одну из своих безумных теорий, на что тот резко одернул руку подальше от цепких черных ногтей. – Ты просто... – Похудел немного. С кем не бывает, да? – Бомгю не знал, сколь наигранной выглядела его слабая улыбка, но позволил себе провернуть этот маневр еще раз. Он искренне верил в то, что консиллер на его лице отлично скрыл нездорово-серый цвет, а брюки достаточно прикрыли ноги для того, чтобы никто не узнал, что под ними нет почти ничего, кроме костей. Субин с небывалой серьезностью смерил Бомгю от головы до пят и в обратную сторону, видимо, уточняя, осталось ли еще хоть что-то от его друга. – Ладно. Бомгю не хотелось разочаровывать Субина. Беспокойство в наизусть выученных глазах вместо ожидаемых заботы и любви терзало его где-то на уровне взмокшей скулы. Бомгю взвесил чужое расстройство на своих острых плечах – и это не теплая ладонь, а холодный, неотесанный булыжник, сколотый в трех местах неродными переживаниями. На секунду стало стыдно, а немногим позже эта секунда точно перерастет в полноценный шумный вечер. Бомгю знал это, когда садился на переднее сиденье рядом с Субином, и натянутые положением брюки четко очертили ширину бедер. Бомгю вспоминал об этом каждый раз, когда рукава рубашки поднимались и оголяли руки, все такие же синие и бледные. И Бомгю постыдился, когда на красном светофоре наткнулся на стеклянный взгляд Субина, заставивший его покрепче сжать почти целую пачку чапмана в кармане.

✧

Город в воспоминаниях выглядел совсем не таким, каким он предстал перед лицом Бомгю сегодняшним вечером. Шумный, местами нервный, он огнями стремительно проносился мимо, оставляя за собой лишь шлейф доселе незнакомых запахов и звуков. Бомгю прислушался минутно, носом попытался впитать пряность соседней улицы и ощутил остроту на кончике языка. От забытых ощущений хотелось закурить, затянуться прямиком до легких и выдохнуть терпкое облако размером с чужую планету. Субин, опустив руку на его плечо, разделил с Бомгю это желание и протянул толстую крепкую сигарету, издалека отдававшую шоколадом. – Еще куришь такие? – риторически поинтересовался Бомгю. Ванильные чапманы приятно грели замерзшее тело из кармана и будто просились, но их щекотливую активность Бомгю заглушил, перекатывая в губах непривычного диаметра фильтр. Субин поджег от своей, сославшись на сильный ветер, хоть вокруг и стоял тихий штиль, и рассмеялся крепко. Крепко – Бомгю думал, что Субиновы сигареты необычайно крепкие, как и хватка на плече, но втягивал поглубже. – Какая-то новая марка? Твои любимые точно отдавали мочой в последний раз, когда я их пробовал. Субин вскинул плечами, выбрав оставить вопрос в воздухе и посмеяться над познаниями Бомгю о вкусе мочи. В горле приятно теплился вкус горького элитного шоколада, не чистый совсем, перебиваемый кислым табаком, а на губах стыли невысказанные догадки. Весь Бомгю оставался загадкой уже около двух лет с тех пор, как стал чаще оставаться дома и носить безразмерные вещи. Думая о том, почему же Бомгю позволил любимым скинни валяться на задворках своего шкафа, Субин аккуратно отстучал отгоревший пепел на тротуар и пропустил ко входу в кафе нескольких посетителей. Вдруг среди неизвестных лиц вырисовалось одно знакомое, и Субин, изрядно напугав хилое тело рядом, с объятиями набросился на подтянутую фигуру, не позаботившись о зажженной сигарете в руке. Пока новоприбывший кряхтел, вертя в тонких ладонях чужие крупные, Бомгю пришлось затушить бычок о бетонную стену позади себя. – Эй, Бомгю, поздороваешься с Енджуном? – с зажатой меж губ сигариллой Субин выглядел подобно хулиганистому прохвосту из клуба в подворотне. – Не хочешь? – Бомгю? Названный Енджун подлетел вихрем и сгреб в сильных руках дрожащее тело, словно тряпичную куклу. Это совсем не удивило самого Бомгю, но, кажется, поразило старого знакомого-недодруга так сильно, что тот отстранился мгновенно. – Гю, так давно тебя не видел, – Енджун очевидно решил не озвучивать мысль, застрявшую комом посреди его трахеи. – Как поживаешь? Вопрос напугал внезапным отсутствием ответа. Бомгю стушевался и, подняв глаза, нашел свое отражение в черных линзах солнцезащитных очков. – Сносно, – выпалил он, пока кончики ушей странно загорячились. – Рисую иногда, справляюсь. Енджуна ответ устроил, пусть и с натяжкой. Он позволил губам слабо растянуться в улыбке, а затем потрепал Бомгю по волосам кратким движением. Енджун нескоро сможет признаться другу в том, что почти ежедневно просматривал его соцсети и анализировал именуемые искусством линии и цвета. Ведь навряд ли Бомгю захотел бы такого наглого вторжения в свою голову и мысли.

✧

Бомгю ухватился за мысль о том, что вечер обещает быть постыдно долгим и имеющим вязкую текстуру. В слабо освещенном помещении дымно, пахло всем и сразу - жирно, сытно, горько и где-то посреди всего действа странно свежо. Он успел насчитать около сорока улыбок, пока под громкие перешептывания Енджун вел их с Субином к занятому предварительно столику. Они говорят о Бомгю? Или Субин заслужил так много их внимания? А может их сонбэ с другого факультета? Под ключицей неприятно свело чем-то стрекочущим. – Субин сказал, вам будет неловко среди большой толпы, – Енджун усадил обоих парней за столик у большого чистого окна, из которого являлась оживленная и будто бы обработанная в редакторе улица. – Вот, располагайтесь. Бомгю, на тебя брать соджу? Бомгю не знал. Он гулко отозвался в согласии, но в голове уже успел тревожно смерить последствия. В сознании развернулась таблица с цифрами, доверху заполненная разношерстными значениями, и откинуть ее куда подальше не вышло даже с усилием. Во всяком случае, еще его может скрутить так, что домой он доберется, лишь проблевавшись четырежды. Его задумчивость не осталась незамеченной. Пара любопытных глаз устремилась Бомгю меж бровей, прямо в складку, сверкая слезным беспокойством. – Тебя что-то сильно тревожит, – утвердительно сообщил Субин, наклоняясь совсем близко, и звонко отстучал крашеными ногтями по столешнице. – И ты заставляешь своего лучшего друга жить во лжи и неведении чертову кучу времени. Кажется, Бомгю это где-то уже слышал. Точно. В собственных кошмарах по ночам, тех самых, гнилостно воняющих предательством и злостью. В одном из них Бомгю заживо жрали громкие вороны, мерзко погаркивающие над разодранным в клочья животом и отзывавшиеся на чужое имя. В другом Субин расстраивался, уходил и пропадал навсегда. Последствия, какой бы величины они ни были, всегда оставались печальными и разочаровывающими. В реальность их переносить не хотелось. – Бомгю, ты снова задумался, – лишь проконстатировал факт Субин и накрыл своей теплой ладонью белесые костяшки. – Я знаю твою привычку по сто раз взвешивать все "за" и "против", но, поверь, если ты мне расскажешь, станет только лучше. Не надумывай себе много. – Спасибо за беспокойство, Бин, – Бомгю откинулся назад и зажмурился пару раз, прежде чем в его горле собралось хоть что-то, похожее на разумную речь. – Этот разговор не совсем для сегодняшнего вечера, хорошо? Я обещаю собраться с мыслями и рассказать тебе обо всем. И Бомгю более чем уверен в том, что в этот раз он совсем не соврал. Даже не приврал. Пусть и все последние обещания были не то, что не выполнены, но даже не запомнены. – Сделаю вид, что я тебе поверил, мой дорогой друг, – Субин расслабился на мягком диване и чуть двинулся в сторону, освобождая место для стремительно несущегося в их сторону Енджуна. – И я серьезно разозлюсь, если ты обманешь меня в очередной раз. – О чем разговор? – Енджун, как всегда любопытный, со стуком опустил зеленое дурманящее стекло на стол и привалился рядом, неловко подперев крепким плечом чужое. – Нет, серьезно, на ваших лицах такое разочарование, будто я сорвал консилиум по подписанию соглашения о мире. – Все в порядке, хён, – откликнулись оба. Вечер все же приобрел форму, пусть и не совершенную, но недалекую от законченной. Вокруг гулко. Попурри из звуков напоминало Бомгю о пушистых вечерах с мольбертом, когда они с Енджуном оставались допоздна, только бы успеть закончить проекты; и о колючих утрах на весах после очередного съеденного печенья. Шоколадная крошка мутной тенью почудилась в уголке губ и меж зубов, заставляя пройтись языком по рту – только так забывался вкус некогда любимой сладости. Бомгю любил свою обыденность, но иногда подумывал о том, что готов променять всю ее на упаковку хрустящих пухлячков. – Кстати, – Бомгю заметил, куда потянулась рука Субина, и уже догадался, о чем же пойдет речь. – Не думаю, что это превосходная закуска к соджу, но я приготовил кое-что перед выходом... Среди других закусок на столе оказалась средних размеров коробка, белая, с прозрачным пластиковым окошком сверху и перевязанная тонким жгутом. Енджун тут же заинтересованно заглянул сверху и восхищенно охнул, когда понял, что принес Субин; а Бомгю скрестил руки на груди, потопив саркастичную усмешку в стакане воды. Перед выходом, как же. – Это бисквиты с шоколадной пастой, накануне я случайно наткнулся на рецепт в ютубе, – вспыхнул Субин так, будто в этой на редкость большой забегаловке разом иссяк весь воздух. – Оцените? Субин всегда такой: вечно сомневающийся, смущающийся своих навыков и способностей, неловкий до ручки, когда его хвалят. Он мелко-часто закивал на приободряющие слова Енджуна, а его пальцы запнулись в попытке развязать маленький узелок на жгуте. Енджун не растерялся – лежащими рядом ножницами перерезал веревочку и хлопнул смущенного Субина по плечу. С Субином у Бомгю ассоциировался шоколад. Молочный, горький, только не белый – Субин утверждал, мол, – это издевательство, а Бомгю и вовсе не помнил вкуса. Эта ассоциация тянулась еще с их первой встречи, когда в залитом утренним светом кафетерии Бомгю готовил для Субина большой капучино с двойным шоколадным сиропом. Тогда у Субина были голубые волосы и свежие царапины на руках, и этого оказалось достаточно, чтобы оплатить кофе из своего кармана и проводить яркую макушку до самой остановки. Помимо подзатыльника за отсутствие, Бомгю получил в тот день и хорошего друга. – Бомгю, чего не берешь? – по странному выражению лица Енджуну явно не удалось угадать чужих эмоций, и он пододвинул коробку поближе к Бомгю. – Очень вкусно, серьезно. Ты должен попробовать. Енджун заливисто рассмеялся и приобнял Субина за шею, параллельно дожевывая откусанный от десерта кусок. Сладость крошилась в его руке и, в общем-то, ее стоило подцепить вилкой или хотя бы палочками, но Енджуну с его бесстыдством вечно не до подобных правил. Бомгю понял это уже на том занятии со старшими, когда будущий друг гоготал с расставленных на табуретке предметов и игнорировал осанку, скрючившись на стуле. Бомгю расположил две металлические палочки в пальцах, готовый подцепить небольшой кусочек от домашнего пирога в коробке. Енджун сопроводил его действие отчасти непонимающим взглядом, особенно, когда Бомгю отделил совсем нелепую крошку и отправил ее в свой рот. Дилемма Бомгю расползлась по языку приторным шоколадно-молочным вкусом, совсем не тем, что у высосанной сигареты двадцатью минутами ранее. Вкус до одури странный, не похожий ни на один из тех, что ему довелось почувствовать за последние годы. В животе туго затянулось, словно касатки, давно закочевавшие там, только и ждали подобной подачки. И они обязательно попросят еще, столько, чтобы Бомгю испытывал боль весь оставшийся вечер и даже не думал забывать об их присутствии. Чертики под ложечкой разочарованно завыли, отстреливая острыми иглами под правую ключицу, и Бомгю поджал руку. Субин вперился выжидающим взглядом в его лицо, довершая цепь болезненных ощущений. – Вкусно, Субин, – однако, даже после вердикта друг почему-то глупо захлопал глазами. – Ты ожидал, что мне не понравится? – Я знал, что тебе понравится, – врозь доброжелательным словам в лице Субин изменился совсем не по-доброму . – Но как ты мог распробовать, если съел так мало? И Бомгю даже не знал, как ему стоит отшутиться сейчас – ведь все пути обязательно подведут к расспросам и до сих пор столь искусно избегаемому разговору. Стоит ли ему признаться в том, что прямо сейчас он испытывал едва терпимую боль в области желудка только потому, что не ел уже около трех дней или попросту ел ничтожно мало? Стоит ли рассказывать, что он уже успел посчитать число калорий в этом вкуснейшем десерте? Или, может, стоит уже поведать о нескончаемых обмороках и сальной руке ненависти, жадно сжимающей горло? Бомгю потерялся в спутанном потоке мыслей, накрывшем его голову слишком внезапно, и сглотнул скопившийся в горле ком закипающей желчи. Призраки так горячо любимого чувства затыкали рот и просили не разглашать их маленький секрет, в тиски сковывая запястья, щиколотки, обвивая под ребрами чем-то стальным и тяжелым. Они ложились на плечи, убаюкивающе гладили по лопаткам, вырисовывали на странный манер круги и овалы по спине. Бомгю выбрал соврать: – Я поел перед выходом, не хочу сейчас объедаться. И Субин не повелся. Он с обидой наблюдал за тем, как трещала по швам их выбеленная идеальная дружба, как осыпались ее давно высушенные чьей-то чернотой, пусть и не родной вовсе, края. По сухому лицу Бомгю он прочел страх и усталость, с излишней увлеченностью запрятанные за камуфляжем уверенности в своей лжи, что любой другой уж точно переварил бы. Но Субину хотелось лишь откашлять смоляной комок, с усердием запихиваемый в его глотку на очередной встрече, сплюнуть горечь дешевого развода и встряхнуть наконец чужие осунувшиеся плечи. Он цыкнул языком и качнул головой, явно показывая свое недовольство, чтобы Бомгю точно понял – его не проведешь и разговор не отложишь. Что-то не так, и ему мерзко-отвратно от мысли о том, что это внушительное что-то гораздо разрушить трепещущее сердце их тонкой, едва уловимой близкой связи. После короткой беседы Субин больше не заговаривал с Бомгю. Разговорам он предпочел наблюдение и, к своему удивлению и расстройству, заметил, что Бомгю совсем не ел и заливал в себя спиртное мелкими глотками. Вечер долгий, по-своему щепетильный и трогательный, сопровождающийся громкими разговорами и новыми знакомствами. Субин успел узнать имена как минимум половины своего факультета и прочесть десятки статей, с особым усердием впихнутых в его руки на подложке чужих телефонов. Самая интересная, по его мнению, вычитана у некоего Кая, вещающего о влиянии массовости и стандартов на психическое здоровье обывателей. А позже Кай потерялся среди разномастных лиц, унеся и статью, и свою хлопковую ухмылку куда подальше. Субин, добравшись в конце концов да столь желанного выхода из банно-душного помещения, выудил из пачки очередную шоколадную сигарету. Затянувшись в первый раз, он окинул происходящее внутри дрожащим от градуса взглядом, выискивая знакомое. Второй – Субин отыскал прямую спину Енджуна, смеющегося над какой-то шуткой знакомого, и даже услышал его смех где-то на задворках. Третьей затяжки не произошло, потому что за их столиком в дальнем углу не обнаружился Бомгю. Субин быстро сунул сигарету в руки парню, курившему рядом, и сорвался с места. – Эй, Енджун, ты не видел Бомгю? – Субин опустил холодную ладонь на твердое Енджуново плечо и повел чуть ниже до лопатки. – Он куда-то смылся. – Не, – Енджун обернулся в полголовы, смерил запыхавшегося парня хмельным взглядом и указал пальцем в сторону. – Я отлить, а ты поищи его где-нибудь здесь. Не думаю, что он ушел. С той же вероятностью, как Бомгю мог куда-то уйти, не предупредив, он мог и затесаться среди пьяных незнакомых лиц. Субин в эту теорию не верил от слова совсем, но решил побродить меж столиков для пущей уверенности. В сегодняшних планах Енджуна не значилось узнавать чужих секретов и влезать не в свое дело. Но, найдя Бомгю в наспех прикрытой кабинке, все свои планы он отправил куда подальше к морской пучине. – Эй, Бомгю, посмотри на меня, – Енджун затряс хлипкое плечо Бомгю, на что его руки по инерции намертво вцепились в белый обод, пока их владелец склонился ниже и с хрипом выпустил содержимое своего пищевода-желудка изо рта. – Ебаный насрал, Бомгю, ты снова? Енджун, присев рядом, успокаивающе гладил Бомгю по спине и пересчитывал ступени позвонков. Они четкой колонной проглядывали сквозь натянутую ткань тонкой рубашки и топорщились смертельно опасно, цепляли взгляд острыми выступами и царапали почти осязаемо. Лопатки у Бомгю, отметил Енджун, тоже острые, будто с них и правда криво-косо обрубили столь необходимые для свободного вдоха крылья. Что-то нервно поджимало в легких, возвращаясь в мозг треклятым запахом и разговором за тонкой стенкой. Глупое дежавю. Енджун как день ясно помнил идентичную ситуацию в прошлом, кажется, около года назад, когда на общем сборе они с Бомгю добрую половину вечера провели в страшно воняющем сыростью и чужими экскрементами туалете лапшичной. К сожалению Бомгю, на самом деле Енджун видел и знал дальше и больше дозволенного. – Все, вроде лучше, – использовав плечо рядом как опору, Бомгю поднялся на трясущиеся ноги и почти свалился, но крепкие ладони подхватили его за бока. – Спасибо, Енджун. Меня так резко... – Пожалуйста, не ври хотя бы мне, – Енджун привалился к стенке, перед этим нажав на большую круглую кнопку слива. – Ты знаешь, мы уже проходили с тобой через подобное. И правда. – Нет, на этот раз меня действительно схуевило. Я соврал Субину о том, что ел дома, – Бомгю почесал затылок еще сырой рукой, пропахшей цветочным мылом. – Он не поверил, я знаю. – И тебя это устраивает? – выпучив глаза, Енджун указал большим пальцем в сторону места их встречи. – Бомгю, это уже не шутки. Я не видел тебя полгода, а ты стал похож на скелет и совсем скоро вообще пропадешь. – Это никогда и не было шуткой, мой друг, – Бомгю прыснул, пряча гаденькие мысли на подкорку. – А я уже не знаю, как мне это исправить! Я все уродливее с каждым днем, но, Джун, мой страх никуда не уходит… Думаешь, мне нравится? Нравится жрать таблетки по любому поводу? Или, может, складываться после одного подъема по лестнице? Даже звучит смешно. Бомгю кратко хлопнул Енджуна по плечу, удалившись в сторону выхода и не дав другу ни возразить, ни удивиться, ни расстроиться. Слегка покачиваясь, он успокаивал своих демонов, выбравшихся наружу только для того, чтобы показать шершавые языки. На дне желудка беспокойно плескались остатки воды вперемешку с алкоголем, и он уже не болел так сильно, как перед походом к небезызвестному белому другу. А может, его боль скрыло легкое опьянение и в конечном итоге достигшее больного мозга желание покурить. Обводя языком ванильный фильтр, вкус которого сладостью оседал на обкусанных губах, Бомгю наблюдал за излюблено темным небом и чиркал зажигалкой у конца-начала своей горькой смерти. Звезды глядели подбадривающе, пылью ложились в глаза и легкие и засыпали довольно. Тонкой нитью, тем жгутиком с коробки, стелились угольные облака, подобно проводам. Пьяный гомон оказался заглушен под больным и расшатанным голосом сознания, звучащим на этот раз давящей тишиной. – Я совсем запутался, – прошептал Бомгю в пустоту, выдыхая. Он подумает об этом завтра, наверное. Когда с языка пропадет злостный привкус спирта, шоколада, рвоты и ожившего нежелания жить.

✧

Стало ли лучше к утру? Бомгю не уверен совсем. Головная боль оглушала, приводя в сознание лучше любого будильника. Прислушавшись, он понял, что не только головная боль стала причиной его внезапного пробуждения в недалекие двенадцать дня: краткий писк электронного замка раздался со стороны двери. Это не смутило Бомгю так, как должно было, но насторожило. Бомгю не знал, кого в этот раз привели любимые черти, но потеряться в догадках не успел. – Бомгю! Конечно, Субин. Бомгю даже знал, что он сейчас скажет. – Как ты посмел оставить меня одного вчера? – Субин, едва разувшись, с разбега свалился на его кровать. – Совсем совести нет? Бомгю застонал измученно и натянул одеяло повыше, чтобы закрыть лицо. Ему совершенно точно не хотелось сейчас выслушивать любимые Субиновы тирады и непонимающе кивать в ответ. Он и сам знал – поступил плохо. Но поступил бы он хорошо, если бы весь вечер кормил друга своей ложью? Спорно. Однако, вместо того чтобы нудить и ворчать, Субин стянул одеяло с чужой головы и сжался загнанной мышью. Бомгю взгляд Субина напряг. Его Субин глядел испуганно, часто-часто моргая красными опухшими глазами и совсем не улыбаясь. Улыбка – вот чего не хватало Бомгю в это пыльное пасмурное утро, отдающее в нёбо гнилью. Что-то случилось. И это что-то ужасно гложило Субина. – Что такое, Субин? – Бомгю не хотел говорить громче чем шепотом. – Ты выглядишь совсем плохо... Субин проморгался в очередной раз и отвернулся. Он заметно покусывал губы и щеки изнутри, теребя в пальцах и без того мятую простынь. Все еще в зипке и вчерашней футболке, пропахшей жирным мясом и спиртом, он едва шевелился. Напряжение, аурой нависшее вокруг него, разрослось чуть дальше – лианами полезло по полу, холодным стенам; виноградной лозой овило самого Бомгю по рукам и ногам. Бомгю едва повернул голову в сторону застывшего друга, но столкнулся с колючим прутом, заполонившим любую поверхность в комнате. – Обещай говорить мне только правду, Бомгю, – Субин смазал мимо, в окно, на цветастые постеры и зеркала, но не в глаза. – Только правду. Бомгю кивнул и понадеялся, что этот жест не ускользнул от внимания Субина. Он приподнялся на локтях и сел, прислонившись к жесткой спинке кровати. Дерево твердо уткнулось в спину, и Бомгю, испытывая весь адский дискомфорт положения, поджал ноги под себя. – О чем ты хочешь спросить? Бомгю догадывался. Больше – он все знал и не желал грядущего разговора. Столь тщательно откладываемый, он встал ребром так резко, что времени на подготовку лжи у Бомгю просто не осталось. Наверное, это и было планом Субина – обрубить на корню все. – Если ты разочарован, Субин, – опустив голову к коленям, Бомгю не заметил взметнувшихся вверх бровей друга и проглотил слова. – Да, это, наверное, правильный выбор. Подожди, нет… Ты же хочешь перестать со мной общаться? Разорвать все связи? Ты зол? Субин не отвечал. Вместо этого он крепко сжал кулаки и ударил ими по кровати, поднимая пыль в воздух. Пружины матраса завыли настойчиво. – Ты ошалел, Бомгю? – Субин не кричал, но понизил голос до дозволенной тональности и резко обернулся к собеседнику лицом. – О каком правильном выборе ты мне тут говоришь? Кто тебя так обидел, что ты даже просишь лучшего друга перестать с тобой общаться? Слова Субина достигли мишени, выстрелили без промаха. В открученном барабане оказались шесть пуль, каждая из которых попала точно в цель. В Субинову русскую рулетку Бомгю проиграл бы и подготовленным. – Енджун тебе рассказал? – почти беззвучно, слабым следом карандаша по шершавым листам разодранной тетради. – Что скажешь? – Что ты идиот, мой дорогой Чхве Бомгю. Субин поднялся с кровати, а его движения отдались острыми пружинами в бедра и дрожью по всему телу. Он чиркнул чужой зажигалкой пять раз, прежде чем по комнате застелился терпкий шоколадный дым. Шоколад успел осесть на костяшках и забытых пустых блистерах, тонкой пленкой покрыл волосы и сошел с ума где-то около едва живых цветов в треснутых горшках. Субин стряхнул пепел на пол и сунул слюнявую сигарету в губы Бомгю, кивая. – Долго ты еще собирался молчать? – он сложил руки на груди, заскрипев рукавами кожаной куртки, и шикнул громко на ответ из двух букв. – Знаешь же, что однажды пришлось бы рассказать. Я не злюсь только потому, что Енджун случайно узнал. "Извини" Бомгю затерялось в теплых скрипучих объятиях и тяжелом горьком дыме, в складках простыни и приоткрытом окне. Пепел звездами ниспал на половицы и едва ли чистое постельное, пока крепкие руки Субина стискивали между собой осунувшееся тело. У Бомгю засосало под легкими, совсем не от удушающего никотина или мнимой руки, что пережимала шею тисками. У него болело чуть выше, жуками заползая в желудочки, и тянуло так тошно-противно, подтаявшим жарким воском. Слезы Субина испепеляли чуть не буквально, до черных углей и треска, до ожогов десятой степени и бурых пятен. – Ты должен рассказать мне, как бы тебе ни хотелось загнать все куда подальше, – Субин утверждал; знал, что достоин правды. – Может, мы справимся с этим вместе. Бомгю обнадеживать не стал, но сглотнул громко.

✧

Рассказ тянулся свежей резиной и отдавал гуталином. Слова не раз складывались в голове Бомгю почти связными предложениями, целыми поэмами и одами прошлому и настоящему, но никогда не выходили за пределы. И сейчас, когда невнятные задумки наконец ожили его слабым голосом, он не мог перестать дрожать и отбивать неспокойный ритм всеми конечностями под встревоженные вздохи Субина. Бомгю рассказывал обо всем, складывая пережитое в огромную грязную кучу, попахивающую желчью и медью. Где-то на середине речи он оборвался и, зажав рот ладонью, скоро скрылся за высокой дверью ванной комнаты. Субину это не понравилось – он тревожно затянулся в ответ и изменил положение ног, пока Бомгю выворачивало второй раз за утро. – И часто так? – Субин не позволил сбежавшей мысли вернуться, закинув поплавок немного дальше. – Ты ведь даже не съел ничего. – Стремно, да? – Бомгю утер рот большим пальцем и опустился на соседний барный стул, не забыв поддеть из пепельницы изрядно истлевшую сигарету. – Раньше это было по моей инициативе, но желудок уже, если честно, сдает. Субин упал лбом в широкий подоконник с громким возмущенным звуком. Столкнувшись с проблемой лицом к совершенно безобразной роже, он совершенно не знал, чем помочь Бомгю. Бомгю говорил обо всем так просто, будто это какое-то очередное хобби, а не шершавая петля, способная туго затянуться по чистой случайности в любой момент. Или Субин попросту не заметил еще кривых шипов, опасно впивающихся в запястья друга с каждым вырванным словом. Бомгю выглядел подобно античной фигуре: зависал подолгу с сигаретой у бледных губ, наблюдал стеклянными дрожащими глазами за черными силуэтами свободных птиц и почти не двигался. Его ресницы замирали, затем аккуратно колыхались на выдохе, а после опускались вниз в непомерной усталости. Весь Бомгю ею пропитан, и Субину удалось рассмотреть это только сейчас, сидя совсем рядом и собирая взглядом каждую синеющую венку. Бомгю дышал рвано и не спешил делать новую затяжку, вместо этого перекатывая на языке странно запутанный клубок из терпкой ванили, золота и тревожного напряжения. Когда Бомгю поднялся с высокого стула и отошел за стаканом воды, Субин засмотрелся на его ноги в попытках запомнить все очертания, но вместо того – лишний раз убедился в собственной глупости и, возможно, незаинтересованности. – Не прожигай меня взглядом, Субин, - Бомгю звучал не зло, только саркастично и слегка обиженно – так, на горизонте. – Если между кожей и костями нет ничего, все чувствуется острее. Субин не понимал. Ни шуток Бомгю о собственной уродливости и худобе, ни его попыток увильнуть от беспокойств. Субин не видел ни сальной руки за Бомгю, ни горстки таблеток, подавляющих голод. Занятый своими раздумьями, он не терял лишь проблеска костистой грусти в темных круглых глазах. Впервые рисунки Бомгю казались настолько понятными. Толстая сигарета окурком валялась в мутной стеклянной пепельнице, когда Субин спрыгнул со стула на пол и поежился от холода под стопами. И Субин соврал бы, скажи он, что в квартире Бомгю уютно. Кажется, она впитала все секреты ее хозяина, и только потому кажется печально-серой, вечно пустой и чересчур пугающей. – Все нормально, Бин? – Бомгю сделал глоток, такой же, верно, как и все тут, промозглой ледяной воды, и весь сжался. – Нет, не очень, – Субин пожал плечами, криво усмехнувшись одним уголком губ. – Поздно подумал о том, что лучше бы ты жил со мной, чем здесь. Мерзнешь, наверное? Вопрос риторический, и Бомгю непроизвольно закатил глаза, пока табун мурашек продирал его спину и бока, в пыль и ошметки сметая остатки сухой кожи. Ему вечно холодно. – Извини, я уже нашел соседа. Енджун вчера связал нас. Бомгю хмыкнул, отставляя стакан подальше от края. Он не понимал, почему Субин чувствовал себя виноватым в своем решении и смотрел с таким глубоким сожалением. Отражение в зеркале напротив смеялось заливисто, пальцем тыкало в спину Субина и строило страшные морды. Бомгю схмурил брови и отвел от себя же взгляд, на что отражение расхохоталось и над ним тоже – гадко и громко. – Хороший? – все, что выдавил из себя Бомгю, чувствуя кожей перекатывающийся сверху-вниз кадык. – Кажется, да. Тэхен зовут, – Субин заметил перемены и даже обернулся, но наткнулся лишь на расцарапанное зеркало. – Котов своих пообещал привезти. Хочешь зайти как-нибудь? – Очень, – Бомгю не схитрил, обыграв на языке незнакомое имя. – Раз уж у тебя будут коты. Формально, добавил Субин и поправил сбившуюся челку. Знал же – Бомгю новые знакомства сродни ведру кипятка, и теперь ему даже известно, почему. Бомгю себя стыдится. Бомгю любит прятаться в огромных вещах, смартфоне и своей пустой тошнотворной квартире. Бомгю любит знакомое и привычное, ненавидит неизвестное и новое, предпочитая закрыться под крепкой скорлупой и выходить, разве что, по просьбе Субина. И, скорее всего, у Бомгю совсем нет желания продолжать жить. Такой вывод сделал Субин, оставив друга за закрытой дверью и опустившись на корточки у стены коридора. Уже на лестничной площадке он позволил себе проявить слабость – зарылся ладонями в отросшие волосы, сдавил их у корней и сдержался пред тем, чтобы все их не выдрать. Из-под двери квартиры Бомгю толстыми стволами тянулись густые многочисленные тени, они почти доставали до пяток потрескавшихся кроссовок. Тени смешивались в большие болота, воняли и тянули липкие руки в любые щели. Разлившись единожды, они уже по гроб затянули Бомгю и не желали его отпускать. Субин Бомгю понимал. Вот бы сунуть свою ладонь в смердящую пучину и вытянуть хоть что-то. Уже за дверью собственной квартиры Субин впервые за три года вдавил лезвием глубоко поперек своего чистого запястья. Бомгю точно разозлится, увидев свежий след, но у Субина не осталось сил на то, чтобы разобрать весь ворох мыслей в голове. Медленно сползающий вечер окутывал вуалью напускного спокойствия и с шипением растворял в стакане виски капли растопленных рубинов.

✧

Бомгю провел за работой весь вечер – превозмогая гудящую боль во всем теле и игнорируя конкретно ту, что меж висков. Ближе к ночи он завершил рисунок собственной подписью в одном из углов и поспешил отправить законченный вариант заказчику, а после расползся на диване не совсем здоровой змеей. Осадок разговора с Субином давил не сильнее дедлайнов, почти успешно оказался задвинут в дальний угол хотя бы на вечер, но теперь крыл с новой силой. Бомгю смутно ощущал реальность произошедшего и крутил на языке сахаристое послевкусие, прикусив щеки. Его рука потянулась к забытому на подлокотнике смартфону. BEOMGYU (21:43) енджун Jun (21:48) Бомгю? BEOMGYU (21:49) мы поговорили с Субином сегодня Jun (21:52) Извини, я все рассказал ему Он выглядел подавленным после твоего внезапного ухода BEOMGYU (21:52) все ок у меня наконец получилось все рассказать ему так что правда порядок Jun (21:53) Я рад, Бомгю Он вчера много плакал BEOMGYU (21:54) субин ненавидит откладывать важные вещи на потом если ты к этому ведешь Jun (21:54) Ага Он утром так быстро убежал, даже забыл у меня зажигалку BEOMGYU (21:57) енджун? Jun (21:57) Что? BEOMGYU (21:58) все нормально? Jun (21:58) Более чем Я в порядке BEOMGYU (22:00) как знаешь мистер я не лезу не в свое дело и вы не лезьте кто там к Субину переезжает? он сказал друг твой Jun (22:01) Тэхен Ты не слышал, наверное Он на вокальном, мы затусили почти после твоего ухода Субин с ним уживется BEOMGYU (22:02) все то ты знаешь Jun (22:04) Конечно, это же я Тебе такие нравятся Это я тоже знаю BEOMGYU (22:09) у меня не было отношений уже года три даже я не знаю какие мне нравятся Jun (22:12) И все же я уверен BEOMGYU (22:12) ты знаешь что я не готов и не собираюсь Jun (22:13) И это тоже, Бомгю Все я знаю Отдыхай BEOMGYU (22:15) спасибо мистер всезнайка Удивительной способностью Енджуна была и остается его пресловутая проницательность. Не столько его осведомлённость обо всем в мире, сколько банальное умение читать людей, подобно открытой книге. Енджун не лез за словом ни в карман, ни в словарь, и все же умудрялся говорить к месту и о необходимом. Бомгю уверен, что это то единственное, на чем до сих пор держалась их с Енджуном связь. Однако, Енджун, пусть и неосознанно, любил задевать за живое. Подковыривать засохшие ранки, вспарывать шрамы и забираться куда поглубже в душу, опаляя издохшую гордость. Это его способ непременно заставить заговорить и выложить всю пакостную правду. И Бомгю был бы рад злиться на друга за такую вседозволенность и наглость, но, понимая, что никогда не рассказал бы и тысячной детали без стороннего вмешательства, он не возмущался. С Енджуном общаться легко, пусть иногда и до почти летального исхода для собственных отложенных чувств. Сам же Енджун молчал часто и подолгу, не то забывая, не то усердно скрываясь. Он не любил говорить о себе в степени, подобной его обожанию к вербальному копанию в чужом грязном белье. Бомгю бы знать хоть половину его шероховатых секретов, но, вот беда, – копни он чуть глубже – эти же секреты прорвут венозные трубы в сотнях, миллионах язв и волдырей. Между ними с Енджуном натянутое, едва различимое в реальности соглашение, по которому ни один не лез с советом или лишним словом. Как бы они ни хотели друг другу помочь. Бомгю не уверен в том, что слова Енджуна его вообще достигнут; а Енджун отказывался от любой помощи, стремясь разобраться самостоятельно.

✧

Смутно ощущая время, Бомгю приоткрыл глаза на холодном кафеле ванной. Затянув носом железистый плотный воздух, он приподнялся на локтях и почти сразу свалился обратно, ударяясь затылком. Бегло плывущие стены скользнули перед глазами, прежде чем Бомгю с силой зажмурился и отчаянно зашипел. Какой это раз на неделе? Он не помнил. Падать в обморок от отсутствия сил и пустоты в желудке в один момент стало слишком привычным. Бомгю помнил, как это произошло впервые: тогда он еще не боялся выйти на улицу и задохнуться под осуждающими взглядами прохожих. Отсутствующий страх не сумел упасти его от падения прямо посреди улицы и легкого сотрясения после встречи с асфальтом. Из того времени на подкорке у Бомгю яркими вспышками отпечатались только пятно бордовой крови, теплые колени незнакомца и громкий вой сирены скорой, что увозила его в больницу. С тех самых пор Бомгю предпочитал падать в обморок дома, не утруждая прохожих и изредка спасая голову от столкновения с чем-то жестким. Больницы Бомгю не любил, истошно сопротивляясь любому поводу. Нелюбовь к стерильно пахнущему белому заведению побудила его выучить названия всех необходимых лекарств и научиться справляться самостоятельно, а та госпитализация с недельным пребыванием в одноместной палате лишь спровоцировала большее отвращение. Бомгю не составит труда вспомнить мерзкий вкус всех тех лекарств, что успели впихнуть в него врачи, ведь – о, боже! – у пациента очень сильное истощение, вызванное всем и сразу. Но Бомгю вовсе не помнил лиц ни врачей, ни медсестер… Выбрал их никогда и не узнавать. И только одно все же смутно задержалось в памяти, иногда посещая беспокойные сны взмахом осеннего листопада. В такие дни Бомгю просыпался разочарованным. Поднявшись на слабых ногах, Бомгю напоследок заглянул в зеркало и встретился с тяжелым затуманенным взглядом. Серая кожа, впалые щеки и разодранные покраснения на шелушащемся лбу – он успел подметить все мелкие детали, пока взгляд не заплыл окончательно. По стене Бомгю двинулся в сторону кухни, ладонью собирая грязь и неровности со стены, а уже на месте упал животом на угол столешницы, не рассчитав движения. Пальцем с третьего раза попав по кнопке чайника, переложил подбородок на ладони и без лишней эмоции уперся в переливающиеся на дне диоды. Что ему стоит сделать теперь? Яблоки глушат голод. Бомгю знал об этом, в иные дни обходясь яблоком и горсткой таблеток, но сейчас его желудок неумолимо стонал от голода и колко отзывался в плечи. Голод для Бомгю – забытое чувство. Он предпочитал не испытывать его никогда, чем ощущать взрывами по всему телу, как и происходило всякий раз. Знал, что сам довел до такого. Знал, и не мог заставить себя передумать. На полке находилась полгода назад початая пачка измельченных водорослей, которые Бомгю любил – и все еще любит, – добавлять абсолютно везде. Но и они, словно пережиток прошлого, остались надолго забытыми где-то в углу. В последний раз Бомгю, кажется, бросил их в воду, позволив крошечным частичкам раскрыться в стакане, и выпил странную соленую смесь залпом. В большом холодильнике лишь пара полок заполнены фруктовыми и овощными пюре в пакетиках. Покупное кимчи в хлипком контейнере пахло плохо и неправильно кисло, но Бомгю закрывал на него глаза, обещая себе выкинуть завтра. Если хорошо поискать, он, верно, отыщет и купленный месяц назад рис в морозилке, и несколько упаковок лапши на нижней полке. Но, остановив выбор на ягодном пюре, он оборвал ненужные поиски и размышления. – Сколько тут, сорок калорий? – Бомгю посмеялся совсем не от счастья, закатил глаза от собственной безнадежности и отвинтил небольшую крышечку с характерным щелчком. – Не умру, наверное. Впервые за последнее время он не ошибся – желудок молчал, лишь сдавленно урча в ответ на полученную пищу, и уже не гудел так страшно. Конечно, ему мало, но в сознании Бомгю громкие голоса заглушали любые просьбы организма. Интересно, если он сорвется и съест больше самим собой положенного, сможет ли потом смотреть отражению в глаза? Вряд ли. Терять контроль не хотелось. Бомгю сознательно не покупал в магазине ничего, кроме крошечных пюрешек, иногда обходясь также двумя упаковками готового риса. Знал он о своей склонности к компульсивным перееданиям. Пару месяцев назад ему пришлось провести в туалете по меньшей мере около двух часов в попытках справиться с последствиями импульсивности. Зеркало еще долго смеялось над Бомгю – надменно и гадко, осуждающе. Все же, маниакальные желания вечно брали верх над остатками здравого смысла.

✧

С него спали мертвым полотном любимые штаны, и Бомгю впервые задумался о том, сколько же он уродлив. Отчаяние, испытанное им тогда, навсегда застряло в голове обрывком фразы: этот мальчишка, стало быть, окончательно потерялся. – И с чего это все началось? Бомгю спросил самого себя, прогоняя пластинку времени перед глазами так быстро, что его успело затошнить. Делая затяжку, после он выдохнул лишь неприятное воспоминание – все началось совсем глупо. Но Бомгю не винил человека, обратившего внимание на его щеки, вместо этого предпочтя добровольно утонуть в болоте отвращения и вины. Память тлела древесным углем и лопалась пузырем, разнося запах газа и чего-то противно-юного. Жрала огнем, лизала пламенным языком по стопам и шее, но иногда обжигающе целовала за ухо, успокаивая. Он потерял изначальную цель, так ярко и назойливо маячившую в прошлом. Тому Бомгю, еще зеленому и наивному, хотелось похудеть и никогда больше не слышать о своих больших щеках, о мягких ляжках и боках, в которые впивался нарочито сильно затянутый ремень. Нынешнему Бомгю, вдыхающему ванильный табак в очередной раз, хотелось стереть себе память и заломить руки истязавшему его приговору. Искреннее, очень уж маленькое желание его мерно колотившегося сердца, выросло в дырку без жизни в груди; оно обтянулось кожей, поджало живот и триста раз лопнуло сосудами по ногам. – Прости меня, – прошептал Бомгю, скользнув вниз по стеклу, и осел безвольной лужей по промерзлому полу. – Я не знал, во что это все выльется. Извинения самому себе – вот что не мог выдавить из себя Бомгю все эти годы. Позорно сбежав от смущения, накатившего за признанием, Бомгю отхаркнул кроваво-желтую массу в раковину, более и не подумав о том, чтобы вернуться. Кошки под окнами распевали одному Богу известные песни на родном кошачьем, пока Бомгю, уцепившись руками за хлипкий сероватый бортик, плакал громко и тягуче, среди всех всхлипов выбирая тот, что обернется новым поводом для самоненависти. Он кусал губы до вина от вины, раздирал запястья острыми слоистыми ногтями и слабо мотал головой, возжелав избавиться от взорвавшихся в печени чувств. Бомгю знал, кто прямо сейчас гладил его по худой спине и подстрекал не отворачиваться, склизко бормоча у мочки правду. Но Бомгю, с силой приложившись лбом о покатый угол, закричал по-звериному озлобленно. Он устал. Истерика забрала последнее, вместе с ней ушли и родные кривые руки, и петля, почти успевшая натянуться под подбородком. Бомгю, утопив ноги в выжигающей новые раны воде, отлепил от своего тела мокрую футболку и рассмеялся, откинув голову к плечу. С чистым сердцем, как он считал. Опустевшим, как полагалось. И свидетели тому – его спутницы-звезды, неожиданно яркие сегодня, и истлевшая вполовину сигарета, так и норовящая прожечь желтоватую водную скатерть, устелившую до груди. Впервые Бомгю нестерпимо захотелось обернуть гиблую обыденность.

✧

Во сне Бомгю упивался резким лекарственным запахом по самые гланды. Пока врачи раскладывали его безвольное тело на кровати, мелко втягивал носом позабытый шлейф и впивался короткими ногтями в чужие потные ладони. Тепло, волнительно прижимавшееся прежде, вдруг рассыпалось кучкой крупного пепла прямо перед носом. Бомгю вымученно простонал и ощутил почти что кожей – его надежда ускользала под напором сквозного ветра все дальше. Врачи бормотали невнятно, пока он пытался отыскать в безразмерном помещении беспокойный взгляд; запомнить, насладиться им. Безуспешно, и это расстраивало. Сегодняшний сон не принес облегчения или бодрости, впрочем, как и любой предыдущий. Бомгю неохотно ворочался на небольшом жестком диване, сминая в кулаке край жесткой наволочки, и даже не пытался открыть зудящих от слез глаз. Соль спадала с его острых скул с грохотом водопада, неровными пятнами расползалась по ткани и собиралась гнилым страхом под щекой. Ему страшно, ведь за темнотой неподъемных век его ждала тошнотно-душная прокуренная комната и нелепая зеленая цифра на часах. Бомгю хотелось бы зажмуриться однажды и оказаться наконец в локации доселе незнакомой и не под стать ему светлой, живой; но, сморгнув тупое наваждение, он только заоглядывался по выученным от сердца углам. Будто приложенный трижды колото-ножевым в район макушки, Бомгю собрал в спине и ногах малочисленные остатки сил и опустил стопы на кривой ледовитый пол. По квартире витали фантомы сна, какие-то утерянные воспоминания – сквозняк стелил хлопьями прямо по тонкой коже и сбитым в наждачку пальцам. И скрипел, так навязчиво скрипел дверьми, половицами и оконными рамами. – Блядство! Бомгю выбросил громко, почти рыча. Как же ему осточертело, надоело, приелось. Его реальность, его неизменно мерзкая серая квартира и его личная, по пятам следующая смерть. – Как же ты меня достал уже, – Бомгю скривился отражению, дорисовав в воздухе изящные витиеватые рога и десяток лисьих хвостов. – Смеешься надо мной? А отражение ухмылялось до ушей и языком слизывало злость, осевшую в трещинах губ, – совсем правдоподобно. Бомгю оставил его, заглянул в следующее – то сочувственно отвернулось, так и не дав вымолвить ни слова. – Да вы издеваетесь. Он сплюнул в раковину кукурузно-вязкое нечто, сполоснул ладони под крепкой струей и поджал губы в плотную крученую нить. Откровенно говоря, все это – погано. Погано, но настолько смехотворно, что Бомгю не почувствовал даже першения в горле, прежде чем сгусток в раковине приобрел насыщенный оттенок бордо. Такое с ним не впервые, отнюдь и исключительно нет. Красный – цвет ошибки. Но свою ошибку Бомгю уже исправить не в силах. Подлатать, если только. Вчерашняя истерика лишь тухло поблескивала в зените, пока Бомгю силился вспомнить хоть часть того, что успел себе наобещать.

✧

Субин известил о своем существовании и одиночестве приблизительно к двум часам дня. Небосвод уже крыло первыми кривыми полосами и рыжими вспышками, когда Бомгю уловил громкое копошение у двери, а после и протяжный писк замка. Бесцеремонно, – подумалось Бомгю, закусившему кончик стилуса. Невежливо, спонтанно, унижающе необходимо. – Эй, Чхве Бомгю! – довольно оглушительно ворвался Субин. – Есть минутка? Конечно есть, и что я спрашиваю вообще? – У меня работа, Субин, – не без раздражения напомнил Бомгю, подобрав к себе тощие колени. – Или это что-то без отлагательств? Субин пожал плечами, хмыкнул невпопад и завалился на пол чуть ли не с грохотом. Его действия вызывали у Бомгю излишнее желание то ли провалиться к испепеляющей магме, то ли выкатить яблоки из орбит. Странно. – Хорошо, я понял, – промерзлая рука задела его щиколотку и слабо ущипнула трижды. – На самом деле, мне нужна не минутка, а весь ты на весь вечер. Как тебе? – Не обнадеживает, – растянул Бомгю по слогам. – Да и вообще, ты мог позвонить. Как же, – бесцеремонно сплюнул Субин в руку и подвязал крамольную улыбку. – Нет в тебе хваленого энтузиазма, Чхве Бомгю, – и кольцом – по запястью. Бомгю зашелся рыком, попав ледяной ступней куда-то поперек чужого предплечья, но хватка не умалялась – лишь сковывала сродни свинцовой цепи. – Чего ты от меня хочешь, Бин? Я не понимаю, – Субин, видно, подметил искры страха во взгляде Бомгю и стремительно отпустил, стушевавшись как-то воровато. – Просто скажи уже, что тебе от меня нужно! Ты и сам до этого справлялся, так почему сейчас я так сильно тебе необходим? Ответишь? Бомгю резво отодвинулся к краю кровати, вжался в нее весь и глянул на друга укоризненно. Не нравились ему эти игры. Вот Субин ошалело распахнул глаза, вот он, сопроводив действие бурчанием, выкрутил голову в обратную сторону. И лучше бы он продолжил молчать, покусывая губы, ведь, Бомгю уверен, еще слово – и крошечный подрывной механизм в нем лопнет с оглушающим звоном. Субин же, будто услышав его просьбу, грузно вздернул плечами. Отмалчивался, нос воротил. – Ладно, говори, – у Бомгю сухой голос и слегка враждебный тон, настороженный больше. – Сидишь тут, застыженный, будто я виноват. Не хватай меня так больше. – Не виноват ты, – а как обиженно он звучал. – Я пока не очень понимаю, что мне с тобой вообще делать… что можно, чего нельзя? – Можно все, что я разрешу. Нельзя – все, пока я не дам разрешение. Сойдет? – Я понял, – Субин все же вернулся в прежнее положение и забросил локоть на мягкую дутую поверхность. – Сегодня ко мне заезжает Тэхен… Нет, уже к нам, получается? Не важно, – вздох разнесся по комнате, отскочив шариком от голых бетонных стен. – И я хотел позвать тебя, не знаю… Встретить? Оценить? Нет, просто помочь. Не совсем ясно, в чем тут Бомгю Субину помощник. – Думаю, мои вялые конечности не особо помогут вам таскать коробки, – в кои-то веки Бомгю высказался о своих сомнениях, ни капли не приврав. – Приглашаешь меня просто постоять? Бомгю думал о том, что Субин выражался уж больно абстрактно. Абстрактно и безрадостно, если быть точным. А выражался он так всякий раз, когда помощь Бомгю ему была необходима по гроб. – Бин, чем дольше ты молчишь, тем больше я склоняюсь к отказу. Что у тебя сегодня? Бар? Статья для публикации? Работа? – Работа, – и не то чтобы Бомгю хотелось попадать в точку. – Ты знаешь мои смены, я вернусь только к одиннадцати или позже. Так что я хотел попросить встретить его за меня. Грудь Бомгю вздымалась и опускалась в несколько рваном ритме, но на очередном вдохе он цокнул мелодично и упал вперед – только бы дотянуться ладонью до чужого выбеленного затылка. Шлепок, – легкий, но звонкий, – разошелся эхом и погас в исцарапанных обоях. – Это «да»? Конечно, будто ты примешь другой ответ. – Конечно, как тебе отказать? Бомгю перекатился на лопатки, сложил ладони на ребрах и проследил, как с неприятным скрежетом глаза западали от головокружения. Времени на часах едва ли за обед – в подобный час ему бы вытащить изрезанные временем и трещинами весы из-под пыльной полки, встать на них босыми синюшными ногами. Бомгю бы в подобный час упиться глупостью, огрести сполна от нерадивых цифр и от усталости рассыпаться по устланному табачной землей ламинату. В подобный час… Иногда он, конечно же, ощущал ноги как желе, а руки – как резину. И всякий раз они кололись, разрывались шипами, охладевали до минус двух и, в конце концов, немели, да так приятно – Бомгю казалось, будто он обрастал ватой. Дешевая пародия, гаражный ремейк на медикаментозные галлюцинации, когда взор застилают вспышки, мушки, а края так и вырисовывает узорной виньеткой. Мерзко и пакостно. Мерзопакостно. От знакомых ощущений несло еще дышащей гнилью.

✧

В будние вечера транспорт ходил плохо и, в манере самого Бомгю, – собирал все камни на дороге, плыл неспеша и все шуршал, шуршал. Честно признаться, до сегодняшнего дня Бомгю даже не знал, где находилась квартира Субина. – Не устал идти? – Субин привычно курил на ходу и изредка одаривал лоб Бомгю новой порцией табачного смрада. Бомгю устал. И идти, и оттого, что не мог затянуться посреди дороги тоже – у него-то точно сопрет дыхание поперек от первой же. А еще от уличного шума, червяками разгрызавшего перепонки. Да и от солнца, правда, тоже. От всего и ничего сразу – одышки, тяжести в икрах, резких темных пятен – он устал. Высокие бетонные здания выстроились очередью прямо за углом. В отличие от неказистой многоэтажки Бомгю, эти новостройки выглядели вполне презентабельно, почти что в духе нынче модной дорамы про богача и простушку. В таких обязательно должен быть лифт. – Ты не смотри так, квартиры здесь на самом деле дешевые и кривые, – Субин окинул знакомые здания взглядом туда-обратно и выставил палец вперед. – Вон там моя, на седьмом этаже. Лифт все же оказался. Лестниц и дома хватало с лихвой, – особенно в самые гнусные дни, когда приходилось шерстить по ним до саднящих пяток и чесотки в груди... В отместку за слабость перед едой. Но сегодня Бомгю только воды выпил – значит, можно. Стальные двери разъехались перед его носом с механическим звуком и, поспев за отравленными мыслями, впустили двоих пассажиров в слабо освещенную коробку. Зайдя, Бомгю поначалу стушевался, а после отчаянной хваткой вцепился в гладкую посеребренную ручку, столкнувшись с отражением в зеркале. Странно. Этот Бомгю выглядит ново, необычайно страшно и бледно, а еще как-то толсто. – Оно искажает, – бросил Субин невпопад, прожимая нужную кнопку, – Я тоже испугался в первый раз, у меня в нем глаза такие, – и растянул пальцами веки. – Во! Бомгю наблюдал за представлением сквозь отражающую гладь, подмечая, что Субиновы глаза-блюдца и впрямь становились дважды больше. Интересно, сколько ему нужно сбросить, чтобы даже в этом зеркале выглядеть худым? Еще три килограмма? Пять? Субин услышал его мысли и потому сейчас смотрел так расстроенно? – Еще два, – шикнул Субин, и Бомгю уставился на него остро. – Что? Еще два этажа, говорю. О, один. – Ничего, едем долго. И если бы Субин сказал Бомгю о том, что ему нужно сбросить еще пару килограмм, Бомгю бы согласился. Ведь Субин – высокий, сложенный удачно и очень уж красивый – он всегда будет прав. 708. Бомгю вылизывал в сознании новое число, пока Субин тыкал потным пальцем по синим цифрам панели, придерживая крышку. Устройство испустило веселую мелодию и заискрилось такой же синей мордашкой – щелкнул дверной замок. Опустив ручку, Бомгю первым шмыгнул внутрь. – Чего застыл? – Субин легко подтолкнул Бомгю в горбатую спину и упал на лавку у стены. – Да, не накурено, но тоже неплохо ведь? – Тогда накурим, – Бомгю оставил заляпанные кеды на обувной полке и повалился на лавку рядом, поражаясь отсутствию острых уколов пружин в самые кости. – У тебя остались еще? Я свои забыл. – Эй, а если Тэхену не нравится табачный запах? Или у него аллергия? – возмутился Субин, но пачку расчехлил. – Или… – Енджун бы не предлагал ему с тобой жить в таком случае, – встряхнув плечам, Бомгю вдавил колесико. – Ты же как паровоз. А он пусть знает. Квартира у Субина просторная и теперь-таки прокуренная. Встроенные шкафы добавляли пространства, светлые стены и потолок растягивали комнаты ввысь. Сам Субин в его темном лонгсливе и брюках не светлее, шаркающий смешными пушистыми тапками по ламинату в замысловатых пируэтах, получался ничтожно маленьким в своих хоромах. Да, сюда точно нужен был сосед. Лучше два – для пущей уверенности. – Вот здесь, смотри, его комната будет, – вещал Субин с сигаретой в зубах. – Ванная одна, санузел совмещенный. Гостиная, кухня, хлам всякий…А нет, хлам ему не показывай. Это я сам. Турне по смехотворно кривой квартире Субина закончилось скоро. Ну да, подумаешь, дверь балконную не открыть без чуда, – зато ванная огромная. До блеска вычищенная всеми химическими составами, тряпками-щетками и испещренными мозолями руками. – Ну, что думаешь? – с разбегу Субин запрыгнул на кремовый бархатный диван, рассыпав пепел, и потянулся рукой вверх – пальцем толкнуть картонную фигурку, прицепленную за ленту к люстре. – Вот эту штуковину снять надо, а то на хиппи похожи будем. – Думаю, след у тебя на руке какой-то странный, – Бомгю промямлил будничным тоном, нарочно заглушил половину слов и взял в ладонь чужое смуглое запястье, оголенное от положения. – А так, да… Приживется, не переживай. И стукнул дважды, отпустив сразу. Развернулся, не имея желания утыкаться в сторонние оплошности, когда своих и перед всеми – пруд пруди. Субин сматерился густо, потянулся за изголовье и затушил бычок в металлической кружке. Отвратительно зеленой, между прочим. Бомгю уместился у окна на кухне, широкого и старательно вымытого. У Субина здесь знакомые барные стулья – почти что островок родного и необъятно трепетного. Близкого сердцу. Но накрыло как-то совсем чуждо. Будто Бомгю вернули на пару лет назад, когда на руках Субина уже не было чистой кожи: одно мясо и куски, швы, заплатки. Сейчас так, побаловаться, не как было раньше. Пару линий, небольшая сеточка повыше, уже покрытая грубым багровым наростом и коркой… Может, еще что-то на теле. Но страшно. До чертиков страшно, меж ребер от этого страха скрутило и вытолкнуло весь никотин. Бомгю закашлялся, чувствуя, что дым вышел обратно с душком более не шоколадным, – скорее помойным. И впервые сблевал в Субинову раковину. Скрипучую от чистоты, воняющую лимонной содой и таким же лимонным моющим. Теперь еще и лимонного цвета желчью. – Пожевать чего может? – Субин среагировал сдержанно, успев поймать хрупкое тело под локти. – Эй, Бомгю, все нормально? Сердце у Бомгю билось в темпе вальса и выплясывало те же фуэте и батманы. Батманов этих, верно, сто десять в минуту. Того и гляди с каким-нибудь бризе выпорхнет из груди. Зато ноги свело оцепенением, приколотив к месту, и картинка зашлась в диком вертиго. Ровно так, по окружности, расплылась цветными пятнами. В конце туннеля свет мерк порционно, переходил с полутонов до кромешной тьмы. Бомгю чувствовал, как вдоль его позвоночника вяло скользила капля размером с прибрежную гальку. Моргнуть у него вышло чуть ближе к полу. – Это че такое было? – Субин держал Бомгю на своих коленях и нависал сверху, маячил рыжим огоньком и ронял пепел на потный лоб. – Обморок? – Ну типа, – Бомгю пытался шевелить пальцами, но те отзывались запоздало, колюче. – Ничего, это я сегодня ходил много. Я лягу, можно? Можно. Ноги у Бомгю были густые и вязкие, поэтому он не отказался от предложения Субина пронести его до дивана на себе. А потом и переложить, не забыв сунуть под голову пухлую подушку. – Я тебе сейчас чай намучу, не смей выливать. Крепкий сделаю, такой, чтобы чернющий был и с чаинками, – Субин дернул кнопку чайника и загремел чашками, обратив на себя ускользающее внимание. – Лимон, сахар? – Яду, – Бомгю отвернулся, зажав уши ладонями. – Сахар не добавляй, знаешь, сколько в нем калорий? Субин не знал. Не знал и хотел, чтобы Бомгю забыл. Потому что у Бомгю, очевидно, истощение в какой-то из его степеней, сахар на нуле вместе с давлением и развернутая книга Excel в ста листах закреплена под носом. Субин быстро ополоснул чайничек кипятком, засыпал в ситечко скрученные листы и залил по ободок, чтобы и на Тэхена осталось точно. – У меня смена через двадцать минут, все на тебя оставляю. Сигареты на полке, Тэхен будет через час, – перед Бомгю материализовалась маленькая цветастая чашка на блюдечке, в которой темной лужей почти переливался через край чай и одиноко плескалась долька лимона. Сборы скорые: Субин прихватил только телефон, бумажник и любимую серенькую зипку. Перед выходом он, конечно же, проверил, сел ли Бомгю за стол, в благодарность смачно поцеловал его во взмоченный висок, потрепал по носу и, зацепив сигарету в зубы, унесся прочь. Бомгю приложил губы к разгоряченному краю кружки и сербнул аккуратно на пробу. – Крепкий. Чхве Субин почти никогда не врал. И чай у него хороший.

✧

Тэхен – непунктуальный. Такой вывод раскрутился на языке у Бомгю, когда по окончании объявленного Субином часа на пороге не выросло ни души. И пусть час этот – фигуральный, позлиться хотелось очень даже буквально. Хотя бы на Тэхена, которого Бомгю ни разу за всю свою скорбную не видел. Наверное, стоит набрать Енджуну – уж он-то должен знать. Когда, куда и во сколько. Он же все знает. Бомгю не позвонил. Вместо того он настороженно притих и вытянулся по струнке, уловив приглушенные деревом голоса со стороны коридора. Их почему-то два, а не один, как заявлялось, но Бомгю гадать не спешил – только осторожно поджидал. И подпрыгнул прямо на стуле, когда громогласная трель – грохот посреди густой облачной ночи – ударила в уши. Неужели эту автоматическую мелодию не слышно в других квартирах? Звук не унимался, становился одним извилистым ансамблем с уклоном в китайские мотивы, разводами заливался под плинтуса. Быть может, разводы – тупое следствие недомогания, воняющее гадким бензином, и Бомгю даже не попытался собрать поплывшую картинку воедино. Пиксельный экран, восьмибитная аранжировка больных идей, холодный пластик кнопок – войдите, всегда открыто. Терапия безрезультатна, если терапии нет. – Субин? Все же стоило взглянуть на трансляцию камеры заранее. И пусть этот человек платит за квартиру, моет Субиновы тарелки и драит ему ванну, Бомгю заручился никогда больше не отворять дверей в принципе. В голове вдруг забурлил голос Енджуна, окликающий зыбуче-настороженно, – чертов Енджун, чертовы галлюцинации и чертовы проделки над и без того пропащим. Точно, если бы не Енджун, Бомгю бы и не допустил подобной мысли. – Бомгю? – все же прожужжало где-то над ухом. – А где Субин? А, это даже не галлюцинация. Енджун отлепился от стены напротив, убрал телефон в карман и, подталкивая в спину застывшего пред ним парня, по-хозяйски зашел внутрь. Теперь у Бомгю точно не будет и шанса оправдаться. – На работе, он попросил встретить, – Бомгю захлопнул дверь, оказавшуюся чересчур тяжелой для его ослабших конечностей. – Но если бы я знал, что ты придешь, то не согласился бы. Енджун промычал, зачем-то покивал головой и стал звучно загибать длинные пальцы на счет. Что он там считал не ясно, но одно Бомгю осознал – они с Тэхеном все еще стояли бездвижно, буравя взглядом стены. – Кхм, Тэхен, – тот вздернулся, вырванный из своего космического пространства, и приподнял голову. – Субин вернется ближе к ночи, смена там, все дела… Это Бомгю. А Бомгю вжал голову в плечи позорно, потому что Тэхен своими точеными глазами таращился аккурат на него. Волосы за ухо заправлял, улыбался невесомо и Бог знает зачем тянул свою фигурную ладонь в золотых кольцах. – Кан Тэхен, – журчание меда, перелитого из банки на язык; утопить бы поглубже, где-нибудь в поджелудочной. – Все хорошо? – Да, конечно, – Бомгю почти не соврал – приврал разве что, совсем чуть-чуть. – Чхве Бомгю. Руки Тэхена – мягкие и несколько оценивающие, – атласным шелком заструились по пальцам Бомгю и совсем не застряли меж сухих пробоин. – У тебя ладонь холодная, – Тэхен не одернул своей, только большим пальцем потер белесые костяшки. – Чай сделать? – Там еще осталась эта, как ее, – слова из глотки не выходили, скатывались комом по накатанной в пищевод и пропадали бесследно. Никто и не вспомнил бы. – Заварка, вот. Резво удалившись на кухню, Бомгю понадеялся, что Енджун его поймет. Поймет, услышит, или какие у него там еще сверхспособности. Ведь как-то он узнал, что Тэхен абсолютно точно и полностью весь – во вкусе Бомгю. Плохо это все. Хотя бы потому, что сам Бомгю в понятие чьего-либо вкуса точно не входил. Чайник звонко оповещал. Субин любил все со звуками – то ли из-за невнимательности, то ли по приколу. Но он забывчивый, иногда до нелепости, ему можно и нужно. – Енджун, я чай разлил, у вас там все? – все те же фарфоровые сервизные чашки на блюдцах, пестрящие букетами пионов и анютиных глазок. – Зови Тэхена, отдохнете немного. Даже его имя звучало порочно и по-королевски, не то, что «Бомгю». На языке таяло мягко, бархатно; горло обволакивало густо и тепло. А на губах расцветало пузырьком виноградной жвачки, ароматизированными карамельками и сочными персиками. Тэхен, Тэхен, Тэхен. Много его, этого Тэхена. Со стороны гостиной донеслось протяжное мяуканье, шипение, снова мяуканье и, наконец, скрежет когтистых лапок о Субинов сверкающий ламинат. – Хобак! – снова незнакомое имя, но Бомгю догадывался, кому оно принадлежит. – Бомгю, только стой спокойно… Хобак очень боится незнакомых мест и незнакомцев. Хобак – это короткошерстный бурый ураган, пристально уставившийся на него прямо сейчас? Бомгю знал, что если ураган не движется, то на самом деле он уже несется на тебя. Несется, навострив уши и хвост трубой и перебирая мягкими лапками. Едва не собрав все углы, Хобак приземлился точно перед Бомгю и обнюхал его единожды, прежде чем заинтересованно вгрызться в штанину. До Тэхена кот добрался в результате надежной транспортировки – прямо на бедре Бомгю, вцепившись когтями в едва ли плотную ткань. – А второй…? – Нет, Бёль спокойная, – в довесок утверждению та уже обхаживала кремовый диван и подушку, которую Бомгю непредусмотрительно оставил подпирать подлокотник. – Хобак тоже, только пообвыкнет. Бурый засранец все же спрыгнул со своей шаткой опоры и бесцеремонно вскарабкался на диван со спинки, спеша, видимо, поделиться с сестричкой-кошкой своим открытием. Бомгю не был бы так уверен в том, что любовь Субина к котам победит его любовь к этому дивану. – Чай стынет, пойдем, – Тэхен поднялся с колен и отставил коробку, что разбирал. – У меня где-то было печенье, сейчас принесу. Вот бы печенья не оказалось. Забыл, убрал куда-то, из головы выпало – бывает. Ведь Тэхену за его чистую как лист улыбку хотелось простить все. Даже если он станет запихивать это печенье в глотку Бомгю, увиливать, кормить с рук, – но улыбаться, – Бомгю подавится, но простит. А если будет смотреть в глаза при этом, Бомгю, быть может, даже согласится. Нет, так не пойдет. Печенье – это минимум четыреста калорий, весом от двадцати до пятидесяти грамм, не иначе как семьдесят-двести калорий в штучке. С шоколадом и того больше. Жирно, масляно, сладко. Спустя неделю голодовки, перебитой лишь парой пюрешек и несчастным персиком, Бомгю не готов был слышать скрип сахара на своей тонкой эмали. Или, ну может? Он же заслужил всего одну? Одну? Четверть? – О, с шоколадной крошкой, – Тэхен пальцем ткнул в изображение на синей пачке и подхватил Бомгю под локоть, утаскивая за стол. – Вкусные, я часто беру. С ебучей шоколадной крошкой. Смотри, Бомгю, твои любимые, за два года даже упаковка не изменилась. И цифры на отогнутом крае, скорее всего, тоже. Застряли на одном ненавистном значении, по жирам и сахару – полный провал. Открываются с тем же звуком, покоятся в ячейках и ждут. Ждут, ждут, когда Бомгю протянет свои костлявые пальцы с треснутыми обглоданными ногтями, мазнет подушечками мимо и подцепит сразу три. Так же, как двумя годами ранее. Так же, как и все годы до этого. А потом он наберет вес, щеки отложатся в умноженном размере, даже веки опухнут так, что он уже никогда не увидит число на весах. А потом, потом… Бомгю, наверное, умрет. Не сможет жить с мыслью, что его щеки снова можно сжать, а бока не умещаются в любимые брюки. Его толстое горло вообще залезет в петлю? Тогда… Он точно спрыгнет с самой крупной высотки. Или, в крайнем случае, уронит в ванную включенный фен. – Бомгю, все нормально? – взгляд у Тэхена по-беличьи юркий, острый, но жалобный слегка. – Долго думаешь. У Тэхена на губах крошки. В уголках его пухлых губ собрались пшеничные крошки, а сами губы масляные – порозовели даже. Наверное, поцелуй Бомгю сейчас Тэхена, то точно распробует знакомый вкус. И даже последствия поцелуя с незнакомцем пугали в разы меньше, чем вечно растущее в сотнях прогрессий число калорий. – Нормально. Задумался кое о чем. Тэхен смотрел в глаза. Смотрел, не пропуская ни секунды, – неотрывно, не моргнув, – и подталкивал к Бомгю лежащее на столе печенье. Енджун, с опаской наблюдавший за развернувшейся картиной, артистично-громко хлюпнул чаем. – Бомгю, ты… Поел уже, наверное? – чашка Енджуна со звоном опустилась в блюдце, из-за чего ложка рядом слегка подпрыгнула. – Да, я… – Бомгю заметил, как брови Енджуна выгнулись вверх дугой. – Но я попробую, спасибо. Обычно его выворачивает. Или он может спуститься вниз по лестнице на обратном пути. Или… Бомгю сдался под взглядом Тэхена. Обеспокоенным, пленяюще-темным и вязким. Подняв со стола кругляшок, Бомгю выбрал не играть в гляделки – откусил сразу, немногим меньше, чем половину. Подавился. Не до кашля или хрипа, не потоком липких мыслей, а невообразимо сладким вкусом и непривычной текстурой. Шоколад расплылся по языку, растекся от теплоты, измазал десны и зубы. А тесто – плотное, сахаристое, – раскаталось по ротовой полости пластом сливочного масла. Застряло меж трещин в зубах, плотными влажными комочками скатилось вниз, все насквозь пропитав сладкой слабостью. Но Бомгю горько. Горько от осознания своей оплошности. Горько настолько, что даже шоколаду не перебить отчетливой вони желчи. Оставив надкусанное полумесяцем печенье на столе, Бомгю стал собирать крошки в маленькую кучку. – Ну как, понравились? – казалось, Тэхену следует быть довольным своей рекомендацией, однако, вместо того чтобы кичиться, он только интересовался с осторожностью. – Будешь еще? – Мне понравилось, но… не буду, – Бомгю нос отвернул, но не от Тэхена или печенья, а от вездесущего запаха, которым он и сам уже издавна пропитан. Кисло. – Не хочу есть много на ночь. И оставил и печенье, и чай, и нерадивого Тэхена с его напускной заботой. Надеялся только, что Тэхен – вот этот антично красивый Тэхен, вылепленный из глины руками мастера, не расстроится. Коты вздрогнули косым строем, когда Бомгю приземлился точно между ними. У него невыносимо раздирало под ребрами, весь живот простреливало в сквозные дыры, словно решето. А на лысом запястье назревал новый синяк, оставленный утром Субином прямо поверх рваного круглого шрама. На руках кожа бледная, в фиолетовых венках и пятнах, поросшая завитками жесткого волоса и с парой родинок у локтя. С кучей шрамов – конечно же, преимущественно старых и глупых. Несколько от сигаретных бычков, все парные и одинакового диаметра. От сигарилл, одолженных Субином, наверняка останется немного другой, но Бомгю проверять не хотелось. Он грел пальцы о колышущееся пламя зажигалки и в легкие тянул уже не шоколад – ацетон, метанол, циановодород, никотин и бутан – новую порцию отравы для ненасытных чертиков. Выдыхаемый дым рассасывался, гасил исступление и ненадежно струился в сторону розвеньких кошачьих носов-кнопок. Те вздрагивали, зарывались поглубже в шерсть и сопели усерднее прежнего. – Привыкайте, Субин дымит стра-ашно много, – еще не провонявшей рукой Бомгю сунулся в короткую шерстку на животе Бёль. – Упитанная какая, хорошо кушаешь? У Тэхена, быть может, привычка кормить всех вокруг? Котов своих, Бомгю и прямо сейчас Енджуна – малиновыми конфетами в шелестящих обертках. И сам он, кажется, ел много, – уминал печенье одно за одним, да с таким аппетитом и удовольствием… Рекламу, небось, снимал. Но выглядел Тэхен ангельски. Складно, ровно, умеренно. Так, как нужно выглядеть. Так, чтобы завладевать всеобщим вниманием и ушами нараспашку ловить восхищение. У него и в плечах достаточно, и в бедрах, да что там говорить… Под растянутой футболкой наверняка тоже. Интересно, он это ценил вообще? Нет, должен же ценить. Навряд ли сыну Афродиты подобало быть сущим глупцом. Субин замаячил на периферии порога уже ближе к полуночи. Его встретил зияющий пустотой коридор и задремавший на диване в гостиной Бомгю. Конечно же с котами, понатыканными в проемах его тела. Грели. – Что вы тут, партизаны? – на кухне развернулась удивительная картина: два человека, гоняющие по пестрой карте маленькие фигурки и шипящие друг на дружку в несогласии. – Тебя ждем, – Енджун отреагировал спешно и рукой задел черный кубик в точку. – Хочешь в настолку? Тут слова угадывать нужно. – Не, устал жутко, – и впрямь, от Субина тащило общепитом и жареным луком. – Вещи уже все растаскали? – Ага. Оказалось, что Бомгю устал смотреть на их цикличные походы туда-обратно по комнатам, и его сморило на полуавтомате. Прямо так: с обслюнявленной и размокшей сигаретой на подушке, поджатыми ногами и руками вокруг талии, чтобы было не так зябко. Спал Бомгю тревожно. Вздрагивал периодически, того и гляди сорвется на пол. И свалится он непременно с глухим звуком. – Ха! Я снова тебя сделал, – красная фишка Енджуна столбом вытянулась в зоне финиша. – Давай, Тэхен, что у тебя на уме? – Подожди, это немного неловко, – Тэхен отчего-то спустился до змеиного шепота, – Помнишь про мальчишку, который мне в ноги на улице свалился? – Не тот, которого госпитализировали потом? – Он самый, – мечтательно, предавшись пережеванным в далеком прошлом событиям. – Как сейчас помню все эти заумные названия и кучу трубок. Я к чему… Это был Бомгю. Фарфор трухляво расцвел по полу миллионами лепестков. Тут и анютины глазки, и бледно-розовые пионы, а где-то рядом опала листва со стеблями. Субин наблюдал за расползающимся по ворсистому ковру мокрым пятном и не спешил собирать осколки. – Все, его точно на выброс, – уже не получится собрать всех цветов, уцепившихся меж ворсинок. – Или в химчистку, может? Да нет, все равно что-нибудь останется. Изящная белоснежная ручка валялась у Тэхена прямо под левой ногой, и он пнул ее резиновым носком шлепанца куда подальше. – Не разбудил? – Неа, – соседний стул скрипнул под весом Субина насмешливо. – Бомгю не рассказывал, что его госпитализировали. И все. Не рассказывал, и что там думать – вряд ли рассказал бы. Испугался, не посчитал нужным, снова сделал вид, что все отлично. А после госпиталя... Было ли отлично после госпиталя? Субин знал, как это проходит – тебя истыкают пластиком, в нос, в рот, в руку – везде запихают, а потом заставят рассказывать, что же довело тебя до больничной пружинистой койки. – Наверное, это его первый обморок был, – Тэхен вытянул руки по столу, уложил голову на предплечье и обернулся к Енджуну с кристальной серьезностью. – Он весь испугался, вцепился в меня тогда, его врачи от меня отдирали. А потом меня выгнали, я и не знаю, сколько он пролежал. – Истощение, да? – Субин нелепо причмокнул, вытянув губы. – От какого-нибудь недоедания, да? Да, Тэхен? Тэхен видел, но не знал. Чувствовал, но не понимал вообще. Ловил себя на мысли, но вслух не произносил. – Да, наверное. И все.

✧

В легких воздух стыл по осколкам. Давил выше нормы, выталкивал из горла маятниковые позывы отхаркнуть пену и мыльную слизь. А еще паническое желание все-таки задохнуться. Бомгю в петле не нравилось, а должно ли? Но он же так горел желанием умереть. Так почему сейчас, прямо сейчас, когда заветный канат так крепко пережал его артерию, ему вдруг не хочется? Еще и трубки. Трубки маячили повсюду в безумном танго, сплетались в причудливые узлы, залезали в уши и ноздри подстриженными концами. В них что-то текло и лилось. По капле в огромный, прогнивший океан. Во рту Бомгю слышал глубокое болото и от отвращения срыгивал непонятные комки размером с пшеничное зерно. При пережевывании они имели вкус желчи и вонь пустого желудка. Что это вообще? – Ну и мерзость. Петля колыхалась под сквозняком, не оттянутая минимальным весом. Бомгю же давил пальцами по шее, сжимал напористо и, видя распускающиеся бутоны лилий, отнимал. Слабак. Хорошо, он побудет слабаком еще один день. А вот завтра, завтра он… – А что завтра? Завтра вторник, кажется. Вторник – день хороший. Хороший, чтобы что? Посмотреть на листопад? Стереть пыль со всех полок? Умереть? Нет, Бомгю и без того каждый день умирал. Тоньше становился, сужался до линии толщиной в один миллиметр, тускнел. А затем снова вспыхивал непонятным желанием жить. На секунду ровно, пока не подмечал, сколь враждебно скалилось ему кухонное отражение. Как медленно палочки на весах складывались в определенность. И как весь он – складывался в безразмерное и необъятное «ничего». Или все же объятное? Объемное даже местами. Он ведь вполне мог измерить себя двумя оборотами ремня, буквой на одежде или в съеденных рисинках. В обмороках, судорогах, суицидальных мыслях, шрамах. В таблетках, в трещинах на ладони, в сколах на зубах. В выпавших волосах, в шагах без одышки, в рисунках. Но Бомгю не хотел быть измеримым. Он в принципе не хотел это «быть». Жизни своей не хотел, смерти тоже. Мысли слышать, складывать и умножать, выдыхаться на третьей ступени. И в каком-то смысле разлагаться. Не в том, что в земле. В том, что строкой суфлера бежал вниз по рукам и ногам, спотыкаясь о все кратеры. Вот в этом, что снова розовел на бедре и змеей полз по ребрам, а завтра, во вторник, обязательно зачерствел бы и стал фиолетовым ирисом. Есть хочется. Только у мозга, у стандартов клятых, на поводу идти проще. Привычнее, более тернисто и колюче. Словно позвонки пересчитывать, в надежде добраться до холки и выручить самый ценный приз. А какой он? Может, это долгожданное успокоение? Может, может. Дзен, как его называют. – Смирение это, блять, а не дзен, – зажигалка чеканила искрами, задыхаясь остатками газа. – И ты на последнем дыхании. Тоже. Бомгю на этом последнем дыхании вон докуда добрался, до самой вершины разочарования. И сигарету ему поджечь удалось.

✧

– Тэхен зовет на домашнюю вечеринку, придешь? – голос у Субина сонный, хриплый и побитый. – А повод? – просто все, что касается Тэхена, априори интересно. – День Рождения у него, – ленно. – Сказал, ты позарез нужен. Последняя и единственная их с Тэхеном встреча произошла уже около двух месяцев назад. Бомгю расползся в узкой ванной, собирая пузырьки пены в образы и вырисовывая беличью морду с огромными ушами. Позарез – это как? Сильно? – Ладно, – тогда ему тоже позарез. – Что подарить? – Себя? – Субин всегда смеялся влажно и свежо. – Нет, серьезно. Что ты ему вообще подарить можешь? Я-то приставку выкатил, больше на совместное пользование, конечно. А вы виделись всего раз. Будто это приговор. Приходить без подарка как минимум некультурно, как максимум – одно большое расстройство. С пятидесятью оттенками испорченного вечера. Может, нарисовать Тэхену его котов? Да, точно, котов! К назначенным семи вечера Бомгю успеет. Через пару часов на экране хлипкого планшета рыжели две раскосые кошачьи рожи. Именно рожи – Бомгю никак не мог понять, почему Бёль с ее мягкими мармеладными щеками превратилась в костистое убожище. Драное, с колтунами невычесанной шерсти на боках; облезлое. Хобак, лежавший рядом, выглядел не хуже… Вот только ухо разорвали собачьи клыки, а хвост заломлен. – Я же помню, что они выглядят не так, – перелистывая наброски, прошептал Бомгю неуверенно. – Не так убого. Не так, господи, обглодано! Не так, не так… Я же точно рисовал по-другому… Он точно умел рисовать и даже деньги за это получал. Так почему? Из точки невозврата вернется лишь обезумевший. Поглубже, чтобы кости изо рта торчали.

✧

Минуты перепрыгнули отметку в десять, когда Субин, дерганый и злой, смел со стола джойстик и завыл волом. Устройство упало прямо на лежащего внизу Хобака, но приземлилось с грохотом незапущенного фейерверка чуть в стороне. Кот зашипел, заерепенился, больше испугавшись истошного воя. – Да все с ним должно быть нормально, – ополоснув стаканы под рассеянной струей, процедил Енджун. – Поди опять передумал и не стал сообщать. – Говорю тебе, Бомгю не мог передумать! – у Субина, если честно, под сердцем тянуло неприятно и крепко. – И телефон он просто так никогда не выключает. И, и… Да к черту! Джун, ты же знаешь… ему Тэхен интересен, – его зубы натурально заскрипели. – Не как я тебе, но не так, чтобы упускать единственную возможность встретиться! Что-то не сходится, вот совсем. У Енджуна наверняка вопросов много, в том числе и тысячи «Когда?», «Почему?» и «Откуда?», но в большей мере и вслух его интересовало «Как?» и сыпью рдеющие скулы Субина. – Думаешь, он мог сделать чего? – Тэхен стремительно подхватил на руки ополоумевшего кота и видимо напряг челюсть. – То есть, ну, какого рода? – Плохого, Тэхен. Такого, что мы или его не увидим, или увидим только на больничной койке. Ты догадываешься, наверное, что есть у него некоторые наклонности, – набрав вызубренные цифры, Субин снова приставил динамик к уху, но в очередной раз больше, чем механическую фразу, не услышал. – Он в очке. Или мы в очке, я не знаю. Я пойду.

✧

Ненавидеть себя без причины Бомгю всегда было легко, а с причиной – и того проще. Для этого не нужны никакие сакральные чакры и силы, время – тем более, ведь ненависть запросто можно вписать между любыми строками расписания. И скандировать так до ночи: «Ненавижу! Ненавижу! Ненавижу!», а в перерывах терять сознание и устраивать перекур. Все как всегда. Бомгю не ел неделю. Хлестал, как сумасшедший, воду и глотал таблетки, израсходовав все три пачки. Кажется, даже мозг его высох от вечной дороги унитаз-кровать-раковина, что уж говорить о теле. Он собирался к Тэхену. Ведь Тэхена хотелось услышать, потрогать, в глаза заглянуть и прочитать в них поэму о теплоте и ласке. Тэхена совсем не адекватно, животно хотелось. Это за собой Бомгю заметил еще месяц назад, когда все его рисунки сплошь, поперек и полностью поглотили точеные скулы и аккуратные ресницы. Субин упомянул, что знал определение этому еще с самого начала. Но понедельник по своей натуре имел диаметрально противоположные планы. Или это сам Бомгю под влиянием ненавистного дня решил, что так лучше. Так – это запертым один на один с сантехническим фаянсом белого цвета и полуторалитровой бутылкой мутной воды для промывания желудка. За неделю яблоки, которыми Бомгю изредка забивал обтянутую кожей пустоту, размякли и продрались коричневыми пятнами. Они воняли перебродившим сидром, уже даже не яблочным, когда Бомгю вгрызался желтыми зубами в рыхлую мякоть, забывая сплевывать косточки и пленки. Сладкий сок, ясно отдававший гнилью, стекал прозрачными сахарными дорожками по его губам и ребристой шее, опускался под стираную накануне футболку, липкой кляксой оседая на животе. Когда Бомгю, не пережевывая, проглотил последний фрукт, его руки уже дрожали в гиблой панике, а под ногтями собрались ошметки кожуры и серой мякоти. В беспамятстве он стал жевать собственные пальцы, обгрызать ногти и отдирать заусенцы, а остановился, лишь когда от кислоты свежие раны закололо и обожгло. Вокруг него стояла дистиллированная тишина. Ни гула в ушах, ни звона церковного колокола, не щебетания демонов на плечах. Только свист в трубах, сливающих стертую им самим реальность в канализацию. На руках у Бомгю кровь, конечно же, своя. Она затекала под кутикулу, в прокушенные дырки, в морщинки. Не только на пальцах, но и на губах, меж зубов, в глотке и разводами на шее. Откуда ее взялось так много, он не знал. Все его лицо, кажется, в крови. А в желудке снова пусто. Бомгю уже не хотел есть. Медный смрад не оттирался и грубой стороной губки; он впечатывался глубже, будто пытался вернуться обратно в вены. Медовый гель теперь тоже души́л кровью, да так отчетливо, что обретал винно-красный оттенок. По стенам ползла густая слизь, всем видом напоминавшая сопли… Определенно красного цвета. Притронуться к ней у Бомгю не получалось – она бурлила, закипала и пряталась обратно в дыры под потолком. С его носа по губам растянулась бордовая лента, а в следующий момент крупной каплей она свалилась в изумрудную воду. Бомгю заткнул нос двумя пальцами, зажмурил веки и осел ниже, утыкаясь стопами в противоположную стенку ванной. Нелепый способ покончить с жизнью. Такой он и заслуживает.

✧

В загробном мире мягкие перьевые подушки, постельное пахло розами и малиной, а одеяла плохо грели. Почему-то пасло лекарствами и спиртом, тяжелым парфюмом и солнцем. Солнцем особенно – оно закрадывалось полудохлыми теплыми лучами под челку, очерчивало контуры бездвижно застывшего тела, зайчиками бродило по складкам белья. Что-то пищало с правой стороны, раздражало до чесотки, но у Бомгю не выходило приоткрыть глаз, чтобы отыскать кнопку выключения. – …каю сразу, только очнешься, – знакомый голос брюзжал обрывками расстроенно, мялся за чередой навязчивых звуков, терялся. –Ты не лучше, – более отчетливо. – Субин. Откуда здесь быть Субину? – Оба хороши, – третий голос вялый и вязкий, почти не имел оттенка. – Очнется и навтыкает нам всем за то, что умирать не оставили. Теплые пальцы слегка надавили меж его бровей, оттянули в стороны и откинули жидкую челку. Как это, умирать не оставили? На своих коленях Бомгю ощущал каменную тяжесть, испепеляюще-теплую и монотонно вздымавшуюся. – Сволочи, – звук из груди не выходил до конца, першил и хрипло пузырился. Ненавистный белый потолок вспыхнул акварельными пятнами, зарябил болезненно. Бомгю его знал, все эти плывущие и гулящие трещины, осыпавшиеся пробоины, каждую щель и пропущенную неровность. Они будто бы везде одинаковые, под копирку. Все больничные палаты на один мотив. Разве что тюль разный – но вечно в цветочек или горох. Смотреть на него оказалось тошно, и Бомгю быстро – насколько вообще возможно, – вернулся к разглядыванию палаты. Картинка мутная, маслом выведенная и намешанная из космических сортов роз. Он остановился на темном пятне, застывшем тем самым грузом у него в ногах, и напряг зрение. Почудилось, наверное. – Не видишь, да? – звучало, как Тэхен. – Подожди, я подсяду ближе. Человек продавил матрац рядом, отодвинул в сторону все препятствия и наклонился близко настолько, что у Бомгю закружилась голова. Пахнул он, как Тэхен. Смотрел, как Тэхен. Бомгю еще не успел узнать, как Тэхен держит за руку, но уверен – именно так. – Тэхен? – Аккуратнее, ты только пришел в себя, – костяшки Бомгю плавились под мягкими поглаживаниями. – Тэхен, Тэхен. Как состояние? Ранее галдевшая и гудевшая массовка удивительно притихла. И перешептывания рядом, и шум за бумажными дверьми, и металлический писк, сообщавший о стабильном, но слегка замедленном сердцебиении Бомгю. – Не уверен. Не… – Вчера вечером тебя подключали к АИК, сердце сильно замедлилось, – Тэхен растирал его ладони точно автоматически и смотрел исключительно в глаза. – У тебя истощение, граничащее, разве что, со смертью. Бомгю мутило, промеж его напускного спокойствия скользило скупое осознание. – Тэхен, они, что… – Нет, не нужно. Только бы не оно. – Меня… Уродливое, непоправимое. – Кормят внутривенно, Бомгю. Субин рассказал им, что твое тело уже не принимает пищу. Это безумие. Бессознательно Бомгю схватился за катетер в руке, силясь выдрать его так же, как врачи за несколько часов выдрали тягучие годы его стараний. А потом что? Зонд от носа до желудка? Пластик из ноздри убрать будет проблематично. – Бомгю, все нормально, – Тэхен рвался отодрать хрупкие пальцы Бомгю от трубки. – Прекрати, Бомгю, тебе это нужно! – Отстань от меня, Тэхен, – крик Бомгю истошный, звенящий; он острыми ногтями впился в ладонь Тэхена. – Я так долго шел к этому, чтобы что?! Загубить все к чертям! Отпусти меня, говорю! Перехватив тонкое запястье, Тэхен сунул руку Бомгю куда-то в складки одеяла, прижав. По-звериному загнанный, Бомгю вдруг вздернулся, тяжело задышав. – Я хочу умереть, – вдоха за выдохом не последовало. – Ты хочешь, чтобы я страдал дальше? Меня ждут страшный голод и сотни мыслей о суициде, ты этого хочешь?! – Не пытайся манипулировать, – растянул Тэхен. – Это страшно, Бомгю. Но только ты можешь решить, что быть живым – это хорошо. – Я и сейчас живой, – поджав губы, стал отступать Бомгю. – И мне не хорошо. Мне страшно даже предположить, сколько они в меня влили. Ответа не последовало. Вместо того Тэхен, по кругу огладив колено Бомгю сквозь тонкое одеяло, чуть проехался пальцами по ляжке и шлепнул без усилия. – Без понятия, правда, – острое колено Бомгю под крепкой ладонью мелко затряслось. – И я совсем не знаю, что происходит в твоей голове. Знаю только, что это необходимо, чтобы ты дышал дальше, говорил и смотрел на меня вот так. Что хорошего в смерти? Это же такой легкий выход и отсутствие удовольствия от победы. – Не сравнивай это с соревнованиями, – выдавил улыбку Бомгю, смахнув пряди со смуглого лба. – Иногда хочется закончить как можно быстрее. А там уже никакого удовольствия не нужно. Сбросить с себя все, да и только. – И в чем смысл? – Тэхен разулыбался и сам, но больше – навстречу застрявшим в районе его виска пальцам. – Ты же все равно несчастлив будешь. – Не знаю. Предлагаешь мне бороться за свою жизнь и стать счастливым в конце? Вот это счастье в качестве приза и забрать? – Если тебе нравится такая трактовка, – в уголках губ Тэхена встретились пару морщинок. – Помочь? Тэхен удивительно ясно соображал. И слова он подбирал меткие, чеканил их, словно из книжки. Выплевывал совершенно культурно, не давал даже усомниться. На предложения Тэхена хотелось соглашаться, какими бы безумными они ни были. Если бы Тэхен предложил добраться до Франции на попутке, если бы предложил поджечь машину… Или съесть две упаковки рамена разом. – Нет, без рамена пока, – высказался Бомгю вслух. – Без какого рамена? – Тэхен гладил по голове, хоть и волосы Бомгю – тонкие и слабые, наверняка застревали под его ногтями. – Что ты уже успел нарешать? – Что обязательно поеду с тобой во Францию, ловя попутки, – уверенное заключение вызвало у Тэхена сдавленное удивление. – Или подожгу машину, если попросишь. – Говорю же – непонятно, что у тебя в голове происходит. Хочешь печенья? – Не думаю, что смогу его переварить сейчас. Может, через пару недель? Две недели. Кажется, Бомгю запланировал им свидание на больничной крыше через две недели. – Где Енджун с Субином? – еще в середине их разговора Бомгю заметил, что двое куда-то запропастились. – Были же тут, да? Или я глючу? – Были, сплыли, – парировал Тэхен, чуть потянувшись. – Енджун сказал, что я лучше знаю, что говорить… А Субин и вовсе мог тебя огреть с испуга. Он уже вчера нервничал, когда ты не пришел, а сегодня весь извелся. – О, – сквозняк ласкал салистые короткие волоски на затылке. – Я чуть не умер в твой день рождения. – Ты жив, и это лучший подарок из всех, что мне когда-либо делали. Верно?

✧

Весеннее солнце стелило вдоль горизонта, рассекало небо остатками пшенично-желтого, красно-виноградного и яркого апельсинового. Сбивчивой сеткой облака крыли дорожки, проложенные самолетами считанные минуты назад. Из окна одного из таких Субин, вероятно, махал любимому Сеулу своей огромной ладонью в кольцах. Енджун не махал – он в самолетах засыпает еще при посадке. – Может, нам за ними рвануть? Там, в Америке, дух-то совсем другой, – Бомгю раскинул кривые ноги по лавке, оглянулся на Тэхена и слабо причмокнул белыми губами. – У тебя сеанс с психотерапевтом в четверг, – Тэхен, подойдя со спины, передал розовый термос ему в руки и сунул чашку сухой лапши в придачу. – Нет, не отменим. Мы уже заплатили. – Точно. – Ешь, сколько хочешь, – волосы Бомгю подхватили острые лучи. Снегом по дрожащим рукам метались попытки Солнца объять теплом щуплую фигуру. Кожа у Бомгю осыпалась, больше по подбородку и щекам – зудила, как он говорил, нестерпимо. Тэхен огляделся: птицы гаркали по проводам, небо мешало соки в палитре и отсвечивало нежный привкус надежды в линзу объектива. – У меня сегодня в глазах не потемнело, когда я поднялся, – Бомгю вертелся из стороны в сторону, пытался избежать направленной на его камеры. – Эй, ну перестань! Месяц назад по просьбе Тэхена Бомгю съехал со своей квартиры и стал третьим нужным в квартире Субина и Тэхена. С Тэхеном ведь все переживать спокойнее… И панические атаки перед тарелкой лапши или бульона, и ругань со стороны заказчиков в ответ на изменившийся стиль. С Тэхеном у Бомгю должно было стать больше уверенности в том, что это все – не зря. С Тэхеном и его поцелуями под затылок, в конце концов, теплее ведь? – Тэхен… – Можно я тебя сфотографирую? – все же рискнул Тэхен. Тон у него вышел умоляющий. – Твое истощение в пятьдесят процентов совсем не страшит. Губы Бомгю сложились в неаккуратную, неуверенную улыбку. Взглядом исподлобья он одарил парня, опустившего руки вместе с тяжелым устройством. Камера рухнула под колени, встретившие влажную комковатую почву. – С истощением в пятьдесят процентов не живут, Тэхен.

✦

Верят только глупцы. Он-то уже решил. Город засыпает. Бомгю с ним больше не проснется – месяц назад Бомгю все-таки умер.