старинные часы

Князь не собирался в гости заезжать к дальней родственнице — просто так дороги сплелись, перепутались. У бродячих музыкантов не были никакой цели, они шатались по городам и селам, распевая песни и собирая звонкие монеты, стараясь не огрести лишних проблем и не закончить трупами в кустах на большой дороге. Планов они обычно не строили. Свобода, говорил Горшок, должна проявляться во всем. У Князя была хорошая память, и он узнал места, которые когда-то проезжал с отцом в детстве. Порасспрашивал в ближайшем городе, вызнал, что рядом живет богатая помещица. Обычно «богатеев» обсуждали сквозь зубы, цыкали, но тут никто не огрызался, только пожимали плечами да отходили по своим делам, показывая, что они люди занятые, работать — не на лютне бреньчать. А хозяйка деревеньки просто была — как ее старое поместье, как древний каменный мост через реку, как бегущая сверкающая вода, в которой поили коров. Князь послал вперед письмо — его вызвался доставить городской чародей, безусый мальчишка, которому явно нужна была практика. Вместе с крестьянином, приехавшим в Звениград торговать на ярмарке, Князь получил сердечный ответ. До деревеньки, затерявшейся в густом тенистом лесу, они добрались на телеге деда, заезжавшего в город, чтобы продать свой скромный урожай. Мешки с картошкой были худыми и тощими, потрепанными. Так что отказываться от того, чтобы подвезти пару бродячих музыкантов за звонкую монету, дед не стал, только на зуб деньгу попробовал — чтоб не надурили. Князь только поморщился — он не хотел представлять, где эта монетка побывала, прежде чем ее кинули на рыночной площади Горшку в шляпу. Хотелось спать. Князь лениво наблюдал за протекающим мимо лесом, жмурился, чувствуя себя змеей, растянувшейся на теплом камне. Солнце щекотало ресницы, но, лежа в телеге, перевернуться на другой бок было так лень… Горшок сидел рядом, подобрав ноги, и что-то бренчал на лютне, мурлыча себе под нос. Было так тихо и хорошо, будто во сне. Деревня оказалась совсем старой, рассыпавшейся несколькими домишками на склонах холмов. В воспоминаниях Князя, правда, она сохранилось такой же — зыбкой, немного загадочной, словно с лубочных картинок. Летнее солнце светило ярко, на слезших с телеги музыкантов оглянулось несколько девок, идущих от колодца с коромыслами, заулыбались, зарделись и припустили прочь. Князь улыбнулся в ответ, поднимаясь по вьющейся проселочной дороге к поместью. Потом можно познакомиться. Здесь только птицы пели, тренькали незамысловато, и крики музыкантов, чтоб отворяли гостям, их не распугали. Князь рассматривал резные ворота, причудливые переплетения стальных цветов, вечных и прекрасных. В городе сказали, что у имения его многоюродной тетки не осталось названия, стерлось за давностью лет — все просто говорили «поместье Роз». Поэтично — Князю нравилось. Горшок переминался с ноги на ногу, оглядываясь как-то подозрительно. Настроение у него с утра было скверное — пытался убедить, что отдыхать им некогда, что можно бы еще до соседнего города доехать и там сыграть, но Князь был непреклонен: еще до Звениграда они договорились, что немного побездельничают, найдя себе теплый уголок. Для здоровья полезно отдыхать. Деревня Князю была как-то милее. Иди куда хочешь: в лес или на речку, можно лениться весь день, можно какую работу затеять, хозяйке помочь. Горшок поспорил немного, он никогда на месте не мог усидеть, но все-таки со скрипом согласился. Хотя по пути зыркал темными глазами и предвещал, что дальняя родственница нахлебников в шею погонит. Но Князь показывал ему письмо, надушенное розами, и тыкал в вежливые слова. Горшок вздыхал и снова перебирал струны лютни. Они дожидались у запертых ворот, когда к ним кто-нибудь выйдет. Время текло медленно, но торопиться было некуда, хотя Горшок, казалось, уже закипал. — Смотри, какая ко-ошка! — восхищенно проурчал Князь, наклонившись к кошке, которая лениво растянулась у ворот, прищурив синие глаза. Она не похожа была на деревенских ободранок, да и казалась как-то… благовоспитаннее. Не вцепилась в протянутую руку, а подоткнула голову под ладонь и довольно замурлыкала. Князь покосился на Горшка, который стоял рядом, скрестив руки на груди. — Хочешь — попросим подарить за выступление, — неожиданно предложил тот. — А может, я ворованную кошку хочу. Князь ласкал кошку, но вдруг нахмурился. В памяти всплывали тусклые воспоминания: будто бы в них были высокий стол, кубки с вином, которое ему не дозволялось пить, звучный голос отца… И дымчато-серая кошка с синими глазами, скользнувшая под стол, призрачно колыхнувшая скатерть. Князь — князенок — тогда подкармливал ее кусочками мяса… Но это было так давно, далеко — может быть, даже не здесь. Кошка встала, гибко потянулась и ускользнула в густые заросли розовых кустов, пробивающиеся сквозь ограду. Проводив ее взглядом, Князь заметил, что к ним медленно-медленно идет какой-то старик-слуга, бледный, словно высохший. Оглядев музыкантов, он одарил их снисходительной улыбкой. Вероятно, считал, что таким считается непристойным даже подавать, не то что в дом пускать, но он вынужден был смириться с причудами хозяйки, а потому безропотно проводил их в имение. Хозяйка сама вышла их встретить. Возможно, письмо Князя было запутанным и немного подобострастным, и он преувеличивал свое удовольствие от прошлого раза, когда он гостил в поместье Роз (потому что он его едва помнил), однако что-то в нем тронуло сердце женщины. А может, в тихой деревеньке ее съедали одиночество и тоска — вряд ли у нее много гостей. Князь склонил голову, Горшок — предпочел нахально ее рассматривать. В темном платье и с убранными волосами, она выглядела как вдова, но Князю показалось невежливым расспрашивать о таком, едва встретившись. Она проверила маленькие часики на поясе, заметив, что они рано. Князь хотел поцеловать ручку, но тетка вдруг широко улыбнулась и похлопала его по плечу: — Надо же, какой вымахал! А я всегда знала, что ты мальчик творческий, все рисовал своих страшилищ… Вот таких! — она указала на Горшка, ничуть не смутившись. Тот только осклабился. — Ну что вы тут стоите! Проходите обедать! — Вот это правильно, хозяюшка, — сразу же присмирел Горшок. — Вот так гостей и надо встречать. А то смотрим — заброшенное все какое-то, унылое… — Ну, я тут одна — со слугой. Да с кошкой, — подбоченилась тетка. — Милости прошу к нашему шалашу, как говорится! А будешь привередничать — на конюшни отправлю спать. Не бойся, лошадей там нет давно уж, дорого это, зато на природе. — Заманчиво… — довольно кивнул Горшок. — Если б еще не одному… — Я в сено спать не пойду, — живо откликнулся Князь. Тетка рассмеялась — сильным, не очень-то женским смехом, хотя выглядела она молодо и тонко. Здесь было гулко-тихо, как во сне, только ее голос эхом отдавался. На дорогой старой мебели лежал тонкий слой пыли, словно припорошивший пепел. Князь задрал голову, чтобы посмотреть на тяжелую латунную люстру, с которую клочьями свисала паутина, заляпанная воском. Очевидно, слуг не хватало, чтобы ухаживать за таким большим домом… Когда-то здесь наверняка устраивали приемы, звучала музыка — другая, не как у них, величественная и томная. Горшок ее всячески презирал и плевался, Князь — иногда чувствовал какое-то странное притяжение. Вот и сейчас он мог представить, как призраки людей в богатых одеждах скользят по бокам от них по коридору, чтобы станцевать в главной зале… Нехитрый обед уже приготовили: похлебка, рыба в собственном соку, кувшинчик домашнего яблочного сидра… Горшок перестал ершиться и даже наклонился погладить кошку, отершую ему ноги. Еда его всегда на мирный лад настраивала. Князь сидел рядом, подперев щеку ладонью, и кивал. Говорил в основном Горшок, пытаясь что-то ей настырно втолковывать про свободу, безвластие и творчество. Под его напором Князь быстро сдавался и просто позволял болтать в свое удовольствие, размахивая руками и прерываясь на проникновенное: «Понимаешь, да?» Когда настроение у Князя было паршивое, он огрызался. Но их хозяйка явно соскучилась по гостям — и своими руками подливала сидра. Хорошо тут было, по-простому так… Тетка много смеялась и довольно, немного покровительственно подсказывала Горшку, что они могли бы и больше заколачивать, если бы заранее договаривались. Тот все отмахивался, мол, деньги — не главное. Со стороны посмотреть — так хозяйка казалась скорее родственницей Горшка, снова кидавшегося в спор, чем усталого Князя, который как будто готов был что-то вспомнить… — Ух какие часы, красивые! — простодушно воскликнул Горшок, осмотрев обеденную комнату. — Дорогие, наверно, а, хозяюшка? Он вертел головой и осматривался в непривычном старинном интерьере, как захожий бедняк. Князь хотел было отдернуть его, чтобы вел себя поскромнее, но часы эти не случайно были выставлены у всех на виду — хозяйка ими гордилась, большими, с изящной резьбой, тонкими серебряными стрелками. Только стояли они. Уже закат пол золотил, а часы все не двигались — как были, когда они обедать сели. — Да, работа итальянского мастера, — кивнула хозяйка, пригубив сидр тем изящным жестом, которого Князь уже давно не видел. — Они хранятся в моей семье много лет, жаль, что уже не ходят. — Да, ваша матушка… кажется, показывала… — вспомнил Князь, неловко улыбнувшись. Не могла же она это быть — как сейчас, молодая и красивая? Голова казалась странно тяжелой — неужели от крепкого домашнего питья, от которого он отвык за годы странствий по дешевым тавернам с кислым разбавленным пивом?.. Он никогда не позволял себе жалеть о принятом решении, снова и снова напоминая, что у него есть самое драгоценное: свобода, музыка и лучший друг рядом, хотя Горшка иногда и хотелось придушить немного — не иначе как от избытка чувств. — Вы, должно быть, устали с дороги, — сочувственно кивнула тетка. — Мне нужно решить свои дела хозяйственные, староста из деревни обещался зайти, а вы пока отдыхайте. Она попрощалась и исчезла. Следом за ней, словно обученная борзая, вышла и кошка, загадочно мяукнув напоследок. Князь смотрел хозяйке вслед, потерявшись где-то в сером узоре на ее черном платье; Горшок это заметил и усмехнулся многозначительно, но Князь только отмахнулся от него: нет, тут другое совсем, не жаркое и горячечное, как с девками в таверне, а тоскливое и тревожное. Загадка какая-то. — Иди, я тут еще посижу… — Горшок подтолкнул его локтем, заметив, что Князь носом клюет. — Может, по песне новой чего-нибудь придумаю. Бросать друга не хотелось, но Князь покачал головой: чего это он, не в очередном злачном местечке же остановились, а в тихом мирном доме. Вряд ли Горшок и тут умудрится в неприятности влипнуть… — Ладно, только не напивайся, — проворчал он. — В приличном доме все-таки. — Да ла-адно тебе… А родственница эта твоя — ну, отличная баба! — улыбнулся Горшок. — Понимающая. Надо было нам раньше сюда наведаться. Князь задумчиво покачал головой. Почему-то теперь Горшок повторял ровно то, что он ему, упрямому барану, втолковывал по пути, но к перепадам настроения у друга уже давно стоило привыкнуть. Потрепав его напоследок по и так взъерошенным волосам, Князь отправился искать гостевую комнату наверху. Он проспал до следующего дня, даже к ужину не проснулся, а хозяйка не послала за ними. Продрав глаза, Князь заметил сначала Горшка, свернувшегося на лавке. Ему наверняка отвели отдельную комнату, все равно тут некого больше селить, но он к другу пошел — может, одиноко стало. Повернувшись к окну, Князь встретился взглядом с дымчатой кошкой. Солнце вставало, за окном был такой красивый летний пурпурный рассвет… *** Летние дни тянулись бесконечно. Князь уже не помнил, когда столько отдыхал, но каждое утро, просыпаясь и видя в окно издалека маленькую деревеньку, вдыхая крепкий запах роз из сада, невольно улыбался. Словно сон продолжался — нет, словно это была новая песня, которую он никак не мог записать словами. Красивая такая, нежная. Он уходил из поместья и слонялся по окраинам леса, срывая сладкие ягоды, или по деревне — хотя местные девушки дичились чужака и знакомиться не выходили. Ну и черт с ними… Возвращаясь после обеда домой, Князь чаще всего заставал одну и ту же картину. Горшок развалился на лавке, трогая струны лютни и о чем-то размышляя. Новая мелодия, до этого никогда не слышанная Князем, была тянучей, как мед, и тоскливой. Обычно Горшок предпочитал что пободрее, чтоб вдарить по струнам так, что чуть не порвать. На «лирику», которую Князь писал, выдумывая истории про неземную любовь, он ворчал. Да Князь и сам понимал, что для пропитых, прокопченных таверн, где они играют, и не подходят душевные баллады о любви, что их скорее костями закидают, что настроение попортили, чем подпоют и в пляс пойдут. Да только с вдохновением своим он ничего сделать не мог. А тут, глядишь ты, проникся Горшок. Запрокинул голову, чуть прикрыл глаза, касаясь струн — словно в полусне. — Мих, ты правда спишь, что ли? Эй? — осторожным шепотом спросил Князь. Друг не откликнулся, то ли разморенный жарким днем, то ли захваченный какой ворожбой. От мысли этой стало тревожно, и Князь почувствовал, как что-то заныло в висках. — Да ладно тебе, нас приютили и накормили, наслаждайся, — сонно отмахнулся Горшок, приоткрыв один глаз. — Ты не заебался, а? Или города в город… и села в село… Надо было признать, что да — заебался. Уставали они жить в свое удовольствие, поскольку удовольствие это заключалось в беспутном пьянстве, как выражался его отец. Но сейчас его здесь не было, и Князь мог заниматься чем ему вздумается. Он устало улыбнулся, покачал головой. Да, у него иногда возникало желание остановиться, подумать немного, но чтобы Горшок… Горшок — это совсем другое дело. Мысль так ничем и не окончилась. Оставив Горшка втыкать в окно, наблюдая за мельканием пестрых бабочек у розовых кустов, Князь побрел искать свою сумку с пергаментами. Может быть, хоть сегодня удастся текст записать. Князь давно заметил, что во всем видит истории для песен, но сейчас что-то не клеилось. Он бродил по саду, рассматривая разросшиеся кусты, старые фонтаны — конечно же, не работающие. В мраморных чашах скапливалась дождевая вода, поверхность затянула ряска. Серые лица покрылись сеткой трещин, словно нахмурились. Он посидел на прогретой лавке, размышляя о том, что такая славная теплая погода стоит уже сколько… неделю? Повезло им, значит. Прогуливаясь по деревне, Князь заметил, что люди движутся так же лениво. Один мужик, несший куда-то вилы, остановился посмотреть на облака, задумчиво покачивая головой, словно в его мыслях шел спор с самим собой. Обычно за крестьянами Князь такой мечтательности не замечал, но это было не самым странным. Никто с ним не разговаривал, словно его не было. Будто не слышали его. — Ты извини их, они народ простой, — отмахнулась от него тетка, когда он попробовал спросить. Князь привык песни писать, слова лились свободно, но сейчас как-то совсем в предложения не собирались. — Розы тебе как? — указала она на распустившийся куст с гордостью. — Красиво, — кивнул Князь. Почему-то ему казалось, что он этот куст вчера уже видел. *** Вечером того же, а может, и нет, дня Князь наткнулся на Горшка в обеденном зале. Хозяйка куда-то пропала — может, что-то важное, может, зачиталась книгой — Князь видел ее что-то листающей несколько раз. Или спать уже легла: за окном стемнело. Старый слуга молча принес мясной пирог и скрылся, оставив их ковыряться в тарелках. Что они обычно обсуждали? Новые песни? Горшок о чем-то пространно рассуждал, а Князь дописывал очередной куплет? У него не было новых строчек, а Горшок все еще бессмысленно перебирал струны, наигрывая одну и ту же мелодию изо дня в день. — Может, я починю эту хуету красивую? — рассеянно предложил Горшок, наткнувшись взглядом на настенные часы и запутавшись в завитушках. Он снова и снова смотрел на часы. Но Горшок часто на что-нибудь залипал, тут ничего необычного нет… — А ты умеешь? Сломаешь — платить заставят… — Да ладно тебе, они ж и так, блин, не ходят, что тут еще ломать! — воскликнул Горшок, оживляясь. Глаза вот снова сверкнули, и Князю почему-то показалось, что это спасительная мысль у него какая-то мелькнула. — Я в тебе не сомневаюсь, — терпеливо сказал он. — Но вещь-то хозяйская, надо сначала спросить, вдруг они ей дороги, а ты тут с лапищами своими… Ну мы ж не мастера, блять, Горшок, ты можешь хоть раз приключения себе на жопу не искать? — Слушай! — обиженно заявил друг. — Ну правда, Княже, блин! Мы у нее дома живем, ничего полезного не делаем, денег за постой не даем, песен она петь не просит — ну, и не думаю, что наши песни ей особенно понравятся, леший с ней. Но не могу я так! По-честному надо! Вот часики и починим. Если Горшку в голову какая идея втемяшится, то легче сдаться, это Князь по опыту знал, но все-таки поворчал для приличия. Время было уже ночное, хозяйка спала, старый слуга тоже скрылся в своем сарае в саду. — Вот неугомонный, — пробурчал себе под нос Князь. Обычно он легко поддавался, но сейчас почему-то эти колючие огоньки азарта не пробивались. Гораздо легче было отхлебнуть еще яблочного сидра и пойти отдыхать в комнату с окном на сад, такой душно-приятный от вездесущих роз, а Горшок пусть себе возится. Но Князь все-таки заставил себя подняться и помочь Горшку стащить со стены огромные часы — куда ему одному, оглобле тощей… Довольно ухмыляясь, Горшок водрузил часы на стол, быстро отер ножик от пирога скатертью и поддел задник у часов, обнажая сложный механизм. Князь посмотрел на шестеренки и вздохнул. Что дальше делать, он не знал, и почему-то неловкое скребущее чувство не давало ему покоя. Ну что они тут делают в ночи, будто преступники какие? У хозяйки не спросили разрешения еще… Явно ничего не понимающий Горшок наклонился над сложным механизмом. — Да тут просто пыль, старые они! — воскликнул Горшок. — Дай-ка тряпку какую, я протру! Князь вручил ему платок, хотя сомневался, чтобы это помогло. Но чем бы дитя ни тешилось… Он повернулся, посмотрел на окно. Там, под ним, сидела кошка, жмуря светящиеся синие глаза. Горшок что-то старательно счищал со старинных часов, вот только на пыль это походило все меньше — какая-то светящаяся крошка, будто звезд намололи… В увлеченности своей Горшок ничего не замечал, возился все с платком, протирая. Часы щелкнули, дрогнули, и рука его настороженно замерла. Раздался тихий звук, ни с чем не спутаешь — мерное тиканье часов. — Во, а ты не верил! — ликующе повернулся к Князю Горшок. — А я молодец, вишь, какую древнюю вещь ото сна пробудил! Надо хозяюшке показать. — Конечно, молодец, Мих, — послушно повторил Князь. — Только она спит уже, давай не будем… Слова замерзли на языке — он обернулся, увидел, что тетка застыла в дверях, похожая на темную тень. Что-то было в ней такое страшное, неверное, как будто во сне столкнулись, ты смотришь, а вместо лица у твоего родного человека — вязкая темнота… Часы на столе уже не просто тикали — они словно набрали ход, как понесшая тройка, и за мутноватым стеклом задвигался маятник, гулко ударяя… — Останови! — взвизгнул хозяйка, кидаясь к ним. — Останови их сейчас же!.. — Я?.. Чего? Да я как лучше хотел! — испуганно отдернулся от нее Горшок. Ее лицо, обычно приветливое, съехало, как уродливая маска на карнавале. Князь видел, как ее бледную кожу прорезают морщины, как будто год пролетал за один миг, как седина тронула ее волосы. Тонкая нежная ручка, протянувшаяся к часам, стала костистой и когтистой, как у древней ведьмы. Чем дольше колотил маятник, тем больше она старела. — Их можно разбить?! — выкрикнул Князь. Нужно было что-то сделать, прежде чем она прахом рассыпется на черное платье. С шестеренок позади сыпалось что-то, словно искристый магический свет, и тетка выхватила из кармана платья маленькие совсем, хрупкие такие часики на цепочке. Они, в отличие от больших, спокойно тикали. Руки у нее тряслись, и Князь догадался выхватить часики, отомкнуть замок на крышке и позволить искрам ссыпаться внутрь, застыть на механизме. Магический свет иссяк, и именно в этот момент Горшок шарахнул по старинным часам стулом, разнося изящный золоченый корпус на жалкие обломки. Это определенно их остановило. Свет от свечей в люстре померк. Стало тихо, так мертво, хотя маятник еще бился в ушах заупокойным колокольным звоном. Хозяйка сидела на полу, сгорбившись, закрыв лицо руками — она не рыдала, но ее трясло. Несмело касаясь сверкающих в его руках часиков, Князь закрыл крышку, проверил для надежности и вручил ей, бережно сжал ее похолодевшую руку в ладонь, накрыл своей. Замер так ненадолго, всматриваясь в ее лицо: белое-белое, один глаз ослеп, закрылся бельмом, как у старухи. Она будто сразу вдвое постарела. — Я… бля, простите, сука, я, я не хотел! — в голосе Горшка явно слышался ужас. — Я не!.. пиздец какой! — Он ни в чем не виноват, — медленно сказал Князь. — Это я его подговорил. — Уходите, — прошипела хозяйка сквозь зубы. Сначала показалось, гонят их — и правильно, но потом Князь почувствовал, как дрожит дом, словно зверь, готовый броситься на них. Ветер рванул волосы — это окно осыпалось, провалилось. По стенам разбегались крупные трещины, мебель дрожала, зазвенела люстра. На подоконнике, погребенный обломками слюды, лежал маленький кошачий скелетик. Пахло тленом и старой-старой пылью, половицы стонали, проваливаясь. — Сейчас крыша ебнется! — взвыл Горшок. — Валим, Князь, валим! Он кинулся к окну — так было быстрее, чем бежать до двери. Но Князь не мог оставить тетку, которая все сидела на ломающемся полу, прижимая к щеке маленькие часики, слушая и слушая их медленное, заторможенное тиканье — остатки ее вечной жизни. Выругавшись сквозь зубы, Князь подхватил хозяйку на руки, она оказалась легкой, как дерево, высохшее изнутри, — Горшка по пьяни таскать куда тяжелей. Она не сопротивлялась, мутными, забвенными были оба глаза: и слепой, и зрячий. Перевалившись через окно, Князь оказался в саду, но не узнал его. От великолепных зарослей роз остались одни пожухлые, жалкие останки, статуи рассыпались на обломки, в которых не узнать было обнаженных дев и игривых фавнов. Сарайчик, в котором жил старый слуга, упал и расспался еще раньше — и Князь не решился бежать туда, зная, что увидит только пожелтевший от времени скелет. Они кинулись до ворот, проржавевших, искаженных от времени, когда за их спинами провалился потолок поместья, и дом сложился, словно был построен из игральных карт. Удар глухо отдался в землю, заставив Князя пошатнуться от неожиданности. Ветер кусал лицо, рвал одежду. Подняв взгляд, Князь увидел осенние, облетевшие деревья. Время отмерло и отвоевало свое. Деревня тоже лежала в руинах, сквозь остовы домов прорастал лес, словно тут никто не жил веками. В небе загремела холодная гроза. Доковыляв до развалин ближайшего дома, где можно было укрыться от бури, они втроем рухнули на старые доски, забившись под дырявую крышу. Князь упал от усталости, Горшок — просто потому что ему немного хотелось провалиться под землю, а хозяйка — хозяйка пустой, мертвой земли теперь — смотрела в пустоту и что-то шептала, словно она говорила во сне. — Т-ты не виноват, — стуча зубами, выдавил Князь. Его голос едва слышно было за шумом дождя. — То есть дурость сделал, да, но… Кто ж знал, а… Горшок только обреченно зарычал и привалился лбом к его плечу. Так было теплее. Не верилось, что еще недавно у них был уютный старинный дом, вкусный ужин, полный света и безделья завтрашний день… Все это сгинуло, уступив место промозглой реальности. — Это ж сколько времени… — шептал Горшок, оглядывая их ветхое, дырявое укрытие, не спасавшее от ветра. — Эй, Княже, а у меня седины нет? Может, я тоже?.. Я не хочу от старости умирать! — Нет у тебя ничего. Это я с тобой поседею скоро. Хотя было холодно, Князь отдал куртку хозяйке — как будто это могло исправить то, что они наделали. Скоро она очнется от своего горя, перестанет оплакивать разрушенную сказку, и тогда придется говорить о чем-то и идти дальше. Князь боялся этого немного. Боялся, что та, кто столько лет пряталась в сне, не захочет двигаться дальше, — но она крепко цеплялась за жизнь, за небольшие часики. Значит, не все еще потеряно. Он задремал, прибившись к Горшку, который вздрагивал во сне. *** С утра было так холодно, что Князю показалось, что он уже умер. И было обжигающе трезво, как никогда за последние дни… недели? Он проснулся, чувствуя ломоту в костях — может быть, он заболевал. Земля была мокрой от росы. Горшок рядом пытался развести костер из деревяшек, обвалившихся с избы, фыркая от недовольства. Хозяйка стояла перед домом, глядя на развалины поместья. На поясе ее перепачканного в седой пыли платья Князь увидел поблескивающие зачарованные часы. — Вроде не убила меня с утра, — прошептал Горшок, подмигнул. — Ты-то как? — Нормально… У тебя записать негде? — Че, додумал наконец-то? — криво улыбнулся Горшок. Князь медленно кивнул. Слова проснулись вместе с ним. Утренний рассвет, солнце поднималось над землей, Просыпался лес, восхищаясь розовой зарей… Потому что писать лучше всего о том, что уже потерял.