И то была ранняя весна

За окном темно. Черные силуэты голых деревьев — единственные и молчаливые свидетели окончания смены молодого баристы. Как только колокольчики на двери оповестили об уходе клиента, дружелюбная улыбка мгновенно сошла с бледного лица. Федор никогда не блистал здоровьем, а особенно зимой. Но деньги, к огромному сожалению, из воздуха не появляются, и работа есть работа. Федору даже официант — парень примерно его возраста с длинными серебряными волосами, — сказал, что посетители в восторге от его тихого, бархатного голоса и от кофе. Самое смешное в этом то, что он и не может говорить громче. Горло болит. Несколько смелых девушек даже подходили к нему с «У Вас завораживающий голос. Какой у Вас график работы?» И ни одной он не ответил. В кафе совсем пусто. Когда официант — Ваня? — уходил, то перевернул надпись на двери на «Закрыто». Федор в полном одиночестве наводит порядок на своем рабочем месте, зевая и тут же ощущая дискомфорт. Горло... Остается только молиться, что с отоплением дома все хорошо. Завернувшись в длинный теплый шарф и напялив на руки варежки, Достоевский выходит на улицу. Лицо мгновенно обдувает ледяной ветер и заставляет поежиться. Кое-где лежит снег, на газоне он мешается с грязью. Проклевывается свежая травка. Поджав потрескавшиеся губы, Федор ускоряет шаг. Каждый час этого дня ощущался как неделя. Как только Достоевский подходит к дому, он поднимает голову. Губы трогает улыбка, когда взгляду предстает свет на четвертом этаже. Он соскучился. В подъезде воняет куревом, и это заставляет поморщиться. Сам Федор курит очень редко, только когда все совсем плохо. То есть с самого переезда в эту квартиру он не покупал новую пачку сигарет. Причиной был нежный лучик солнца среди свинцовых туч. Его милый сожитель. Николай Гоголь. На втором этаже Достоевский встречает миловидную даму средних лет. Он учуял ее одеколон, запах которого был похож на нашатырь, еще со второго этажа. Даже не рассеявшийся тяжелый дым от сигарет не мог перебить это. Достоевский здоровается с соседкой снизу, останавливаясь, чтобы выслушать весь ее монолог. Женщина живет одна, поговорить не с кем, а тут мальчик-паинька на лестничной площадке. Повод высказать все свои мысли невинной душе — от новой сшитой игрушки до «На брюнетку с третьего подъезда не смотри даже! Проститутка да наркоманка! А блондиночка со второго очень даже милая девочка...» И с последнего замечания Федор усмехается. Есть у него уже "блондиночка". Как только Достоевский переступает порог квартиры, ему кажется, что он измотан еще сильнее, чем когда шел домой. Теплый свет из кухни будто давал ему сил и мотивировал раздеться, а не упасть навзничь. Федор моет руки, все еще не поздоровавшись. Он знает, что Гоголь что-то затеял. Обычно он выбегал с визгами и объятьями на возлюбленного, а сейчас сидит тише воды, ниже травы. Федор заходит на кухню, даже не переодевшись в домашнее. А это, кстати, не было бы лишним. Вот только вместо его возлюбленного за столом сидит незнакомый мужчина в очках. Его темные короткие волосы растрепаны, а усы налегают на верхнюю губу. Карие глаза смотрят прямо на вошедшего. — Здравствуйте, я следователь Степан Бобров, - мужчина показывает свою карточку с удостоверением личности, а после берет со стола несколько документов. - Присаживайтесь, товарищ. Не заметить волнение и неуверенность мужчины было невозможно. Он постоянно облизывал губы, а его руки ужасно тряслись. — Здравствуйте. Я поставлю чайник, не возражаешь? - после нескольких секунд Федор исправляется. - Не возражаете? Получив нахмуренные густые брови в ответ и неуверенный кивок, Достоевский с чистой и по прежнему радостной душой зажигает старую конфорку. После он разворачивается лицом к следователю. — Наверное, Вы здесь не просто так? — Да, да, точно! Я по поводу вашего сожителя, Николая Гоголя. Он оказался подозреваемым в ограблении магазина, - мужчина постоянно щурит глаза, выглядя из-за этого еще более нервным. - Он Вам ничего не рассказывал? Может, вел себя как-то странно? — Рассказывал. Рассказывал сегодня утром, что обязательно встретит меня с огромным букетом роз. Говорил Коленька, что зацелует щеки мои алые да осыпет комплиментами. Только соврал, видимо. Следователь явно тушуется, неловко отведя взгляд в сторону. — Товарищ, мне кажется, Вы не хотите оказывать содействие. — Вы так думаете? - Федор подходит к следователю и, по-лисьи улыбнувшись, наклоняется и мягко касается его губ. Поцелуй вышел совсем невинный и аккуратный. Он словно заменил «Я скучал». Отстранившись с негромким чмоком, Достоевский склоняет голову к плечу. - Коль, не сильно обижаешься? И весь образ следователя мгновенно блекнет. Его руки больше не дрожат, а в глазах проскальзывает эта едва заметная искорка, присущая только ему одному. — Ха-ха, так и знал! Ничуть! Весь этот следователь предназначался не тебе, а одним надоедливым людям. И они купились! - комната разражается громким хихиканьем. - Я и не думал одурачить тебя, это было скорее мимолетным желанием. Ты узнаешь меня всегда, в каждом образе! Гоголь краснеет и отводит взгляд. С Федором он ощущал себя другим. Точнее, нет. Он ощущал себя собой. В смысле, настоящего себя. Не шута с немного странными и порой пугающими шутками и фокусами. Себя. Робкого и тихого парня, которого никогда не слушали и не слышали. Та часть себя, которую Николай безжалостно убил. И которую непонятно как разглядел в нем Достоевский. Разглядел и возродил, даруя эти моменты легкости и защищенности. Федор никогда не требовал от него бесконечных шуток. Он спокойно относился к ним и всегда добро улыбался. И он единственный, кто не гнал Николая прочь, когда тоска становилась невыносимо тяжелой и тянула в самый низ. Гоголь по-настоящему счастливо улыбается, подняв голову на Достоевского. — Привет, душа моя. Феденька... - он тянется за еще одним поцелуем, только теперь более требовательным. Отстранившись, Федор мягко улыбается и, встав ровно, прижимает голову Гоголя к себе. Он тянет за короткие темные волосы, и парик поддается. Следом оказывается снята сеточка, прячущая белые длинные волосы. Федор оставляет поцелуй на макушке. — И тебе привет, птенчик. Вернешь мне визуально Колю? Давай, убирай бобра этого, - улыбается Достоевский, уходя в комнату.

***

Примерять на себя образы разных людей было его хобби. Людям с узким мышлением было трудно понять это. Они все придерживались мнения, что это ненормально. Ведь обычно это рисование, спорт, шахматы, театр и тд, и тп. Им всем не хватало воображения и расширения кругозора. В конце концов, это не просто переодевание. Это продумывание всех мелочей: привычек или тона голоса. И вся нервозность следователя была наиграна. Гоголь — превосходный актер, который часто пользуется этим немного не для того, чтобы веселить или удивлять людей на сцене. И немного не для благих целей. Так, совсем капельку. И Федор его любил. Он любил его любым и всяким: строгим полицейским, «мальчиком на побегушках» в лице секретаря, прелестной леди в длинном красном платье с глубоким декольте, добродушным продавцом мороженого, крупным бизнесменом или задирой на улице. Но больше всего в его сердце запал огненный взгляд разноцветных глаз, шрам на одном из них, который Николай оклеветал «уродским», длинная белая коса и нежная улыбка, иногда с каплей безумия. Но если и безумие, то только то, в которое его вгонял Федор. Теперь на кухне эти же двое, но в своем обычном: Достоевский в теплом колючем свитере, натянутом сверху на водолазку, и Гоголь в однотонной белой майке, завернутый в одеяло. И с ним так всегда — «Мне не холодно! Я не хочу носить тупые свитеры!», а потом вот, пожалуйста, завернулся в одеяло, зато не в свитере. Ну что за человек! Федор опускает чайный пакетик в кипяток. Вода приобретает сначала золотой оттенок, после он меняется на медный, в конечном итоге становясь темным-темным. Когда Гоголь утыкается носом в чужую шею, Достоевский окунает пакетик в другую чашку. Он любит черный чай не только за приятный пряный запах и терпкий вкус, но и за то, что один пакетик можно запросто делить на двоих. Экономно, вкус не теряется. Одни плюсы. Под подбородком слышится тихое рычание. Достоевский улыбается, свободной рукой перебирая белые локоны. И черт знает, что не устраивает это чудище. Стоит ли напоминать, что этот черт — Федор? — Будешь растягивать ворот или душить меня, я выкину пакетик, - угрожает Достоевский, кидая взгляд на чай Гоголя, который еще на золотой стадии. Это даже полноценно чаем назвать трудно. Николая не устраивала его водолазка. Колючий свитер к телу неприятен, а на какую-нибудь кофту идеален. Водолазка просто из-за того, что попалась под руку. Достоевский не подумал, что его возлюбленный захочет зацеловать — или после такой угрозы покусать? — его шею. Это удручало, на самом деле, не только Гоголя. Но эта угроза работает. Николай успокаивается, просто ткнувшись лбом в чужую шею. Его пальцы лениво двигаются, аккуратно расплетая косу. Белые волосы струятся плавными волнами по спине. Они похоже на настоящие волны, которые гуляют по морям и океанам. Вот только его волосы не прозрачно-голубые, а нежно-молочные. Федор встает, чтобы выкинуть пакетик и взять сахарницу. Он кладет себе одну ложку сахара, а Николаю три. Еще и с горкой. Самый настоящий сладкоежка, с этим ничего не поделаешь. Обернувшись через плечо, Достоевский замечает распластавшегося на столе Гоголя. Он уже снял резинку, но, к сожалению, коса сама себя не расплетет. Признаться, со стороны это выглядит очень забавно. Николай с кислым лицом лежит грудью и головой на столе и лениво расплетает свою косу. Стоит Федору отойти за печеньем, как Гоголь уже едва ли не спит, а его пальцы еле двигаются. Хихикнув, Достоевский ставит на стол две чашки чая и тарелку с овсяным печеньем. Он подходит сзади и запускает пальцы в белые волнистые локоны, массируя кожу головы. Если Николай действительно большую половину дня проходил в этом инспекторе, то его коса постоянно была скручена под париком и, вероятно, давила на затылок. Федор довольно ухмыляется, когда понимает, что угадал. Гоголь издает вздох облегчения, постепенно расслабляясь и буквально растекаясь по столу. — Ну-ну, рано еще. Десяти нет, - чмокнув его макушку, Достоевский садится на свое место. Он делает глоток горячего чая, чувствуя, как он приятно обжигает горло. Теперь, кажется, наконец-то можно будет избавиться от этой легкой хрипотцы. Жаль, что меда или лимона нет. — Да я на часик... - Николай нехотя садится, сонно зевая. - Поем и лягу, ладно? — Знаю я твое «Я на часик», - фыркает Федор, откусывая печенье и запивая его чаем. Как только Гоголь тянется за печеньем, Достоевский уже тогда может точно сказать, что сейчас будет самое извращенное действие во всем мире. Ведь Николай макает его в кипяток. И, как и ожидалось, семи секунд, которые он держит несчастное печенье в горячем чае, оказывается слишком много. Кусок отламывается и летит прямо в чашку. С этого момента начинается клоунада вперемешку с самыми ужасными извращениями — ну нельзя так обращаться с печеньем! Гоголь сквозь смех пытается достать отломившийся кусок, который размок и развалился еще на несколько в чае, ложкой. Оно снова падает, брызнув кипятком на руку. Ойкая и айкая, Николай делает второй заход. И все заканчивается покрасневшей в некоторых местах кожей; разманей, у которой от печенья только название, на скатерти; развеселившимся Гоголем, который мгновенно груснеет, когда узнает из чужих уст, что, оказывается, убирать все это придется ему. После ужина — если так можно назвать сложившуюся клоунаду и в целом прием пищи одних лишь сладостей, — Николай снова кажется сонным и уставшим. Взяв его теплую руку в свою холодную, Федор тянет возлюбленного в их общую комнату, на их раскладной диван, который в целом всегда служил кроватью. Там оба падают на постель. В основном она была никогда не заправлена. Оба редко когда появлялись дома, а если выдавался выходной, то им было все равно на беспорядок. Он царил везде, где побывал Гоголь. И, к сожалению или счастью, он здесь живет. Николай падает на чужие колени и тут же начинает пинать бока Федора, лепеча себе под нос: «Сними, сними, сними». Достоевский только смеется, подчиняясь и снимая колючий свитер. Коленьке бедненькому, видите ли, в шею колет. Только когда Федор остался в одной водолазке, Гоголь прижался к нему затылком, уткнувшись им же в чужой живот. Он даже замычать не успел, как в его длинные белые волосы, волнистые от косы, запустили пальцы. Достоевский мягко гладит, массирует голову круговыми движениями и аккуратно расчесывает. Экран небольшого и толстого телевизора загорается. Только он является источником света в темной комнате. Идет какой-то турецкий или индийский — Федор плохо в этом разбирается, — сериал. Все уже закручено так, что не разобраться, кто с кем где, когда и почему. Впрочем, сейчас это и неважно. Важно тепло чужого тела, тихое сопение и размеренное биение сердца. Достоевский хочет почитать книгу, но это значит включить свет и потревожить Гоголя. Поэтому он всматривается в картинку на телевизоре, вслушивается в корявый перевод и постепенно расслабляется. Длинные пальцы двигаются все медленнее и медленнее, пока вовсе не прекращают. Во всей квартире наступает тишина. Только два тихих, размеренных дыхания влюбленных. У обоих на утро будет болеть спина, но сейчас без разницы, ведь так тепло, мягко и комфортно. На умиротворенных лицах застыла нежная улыбка. Федору снится Николай в его объятьях, а Николаю то, как он наконец сжигает все водолазки и колючие свитера Федора.

Они счастливы. И на этом все.