Мания

В какой-то момент всего становится мало. Слова для Рена просто ничтожны, их не желают слушать, не принимают, оставляют в тяжелом воздухе если не мольбой, то взвесью его страданий, жаром его горящей в крови лихорадки, словно его гон уже пришел и заставил вспыхнуть все нервные окончания. Взгляд недостаточно точен, он разжигает похоть, но приносит лишь жажду, когда наполняет слюной горящий рот. Прикосновения, украденные и редкие — только распаляют, но никогда не дают ему то, что он хочет. Кайло чувствовал, как дрожит целыми днями от возбуждения, переизбытка эмоций, желаний. Потому что Хакс всегда отвергал его, даже спустя десятки попыток: не желал слышать слов, утаивался от взглядов, уходил от прикосновений. Несвязанная, чистая и словно бы непорочная омега, даже если с нее проистекает тьма, которую Рен хочет испить, словно родниковую воду. В какой-то момент всего становится мало, и он набрасывается на него прямо в тронном зале, прерывая его отчет, докладываемый сухим голосом и с отрешенным лицом. Зрение затуманивается, но он вдруг слышит его громкий крик, возмущенный, высокий, наконец-то чем-то наполненный, а не ко всему безразличный. Кайло мало, всегда мало, даже его пальцы подрагивают, и он не находит для себя оправданий, не сегодня, не сейчас — только рвет воротник генеральского кителя, обнажая бледную шею и скрытые в ней железы, полные аромата, если бы в крови Хакса не было подавителей. — Чего ты хочешь? — яростно хрипит Хакс, отталкивая его, хотя прекрасно знает ответ. «Тебя», — мог бы сказать Рен, но молчит. Это горит в его взгляде, читается по губам, произносится в голове Хакса жарким и прерывистым шепотом, что с легкостью проник ядовитой змеей сквозь ослабевший ментальный щит его разума. И глаза Хакса загораются ненавистью напополам со страхом: он его боится, даже если любой ценой готов это скрыть, он им напуган, даже если пытается воздвинуть былую решимость. Он может бояться лезвия его светового меча, его порочных прикосновений, и даже того, что его лишат должности, избавят от титула. На самом деле, сейчас Хакс должен был бояться лишь одного — его голодного рта. Потому что Рен, не раздумывая, мгновенно кусает его, сразу же оглушенный чужим криком — и чувствует, как острый край его клыков прокалывает нежную кожу чужой шеи, словно растопленное масло. Он чувствует, как Хакс борется в его руках, как изгибается, царапает дублет на его плечах, болезненно впивается в него побелевшими пальцами. В нем недостаточно силы, чтобы его оттолкнуть, всегда недостаточно, ее всегда будет для этого мало, потому что страсть дает Рену в данный момент даже больше, чем может дать Сила, сорвавшая с него все оковы, все цепи, стеревшая границы, как волны стирают линию берега. То, что он делает — преступление. То, что он делает, большинство планет карает так же строго, как изнасилование. Это противоестественно — ставить брачную метку насильно. Это чудовищно, потому что их тела и души теперь связаны, даже если один из них против. Он одержим, он болен — настолько, что становится больно. Но Кайло нужно больше. Все, что Хакс может дать ему — мягкость своих полных губ, нежность горячей кожи, яростный малахитовый взгляд, темноволосых и сильных детей с его зелеными глазами. Все, без остатка. У омеги всегда должен быть альфа, даже если она скорее плюнет в лицо, чем поцелует, даже если она готова убить, но не лечь рядом. Таков закон, таков порядок. И он лишь ему следует, как и полагается. Тонкая кожа Хакса горит под влажностью его языка, когда Рен, словно животное, удовлетворенный, зализывает эту кровоточащую рану. Он отнимает лицо от его шеи, и глаза Хакса, остекленевшие, опустошенные, наполняются ужасом, мерцают в агонии, переполняются невольной влагой, светящейся даже в полутьме тронного зала. Но у Рена горит в груди, нестерпимо и жарко. Связь, тонкая, свежая и пока еще хрупкая, сворачивается вокруг его сердца, как горячий обруч. Та же самая связь, что сейчас гудит в венах Хакса, подчиняет его, вынуждает покориться саму его кровь, заставляет склонить голову, опустить взгляд. Багровое клеймо на его шее, от которого, словно сетями, растекается по телу странная слабость. Заставляющая усомниться в себе на одно единственное мгновение, за которое Рен успевает привлечь его к себе еще ближе. Он подцепляет подбородок Хакса пальцами, крепко сжимает, потому что тот по-прежнему не прекращает попыток отпрянуть. На его высоких скулах от ненависти горят красные пятна. — Ты теперь мой, — говорит Рен вкрадчиво. Слова кажутся сладкими, как текущий по губам дикий мед. Но на его губах только кровь. — Ты принадлежишь мне. — Я никому не принадлежу, — рычит Хакс в ответ, и его губы изгибаются в оскале, куда острее, чем оскал любой другой омеги, пусть голос и дрожит, надтреснутый, сдавленный. — Особенно тебе, Рен. Никогда, ты меня слышишь? Но Кайло потирает метку на его шее, смазывает горячую кровь, бессознательно рисует ею узоры, и слышит, как слова Хакса покорно затихают, угасая, как искры. Когда-нибудь он сломит это сопротивление окончательно: раздавит, а потом стряхнет с пальцев, как ошметки, как пыль — как ничто. Когда-нибудь он задушит в Хаксе это извечное желание отстраниться, отвернуться, отпрянуть. Когда-нибудь тот будет тянуться к нему, влекомый бездумной течкой, феромонами или наконец-то окрепнувшей в его жилах связью, когда-нибудь он будет умолять — словами, прикосновениями, взглядом — когда его кости станет ломить от жажды, потребности, голода, когда его тело начнет звать своего партнера, когда начнет отчаянно взывать к своей паре, даже если их будут разделять миллионы световых лет, туманности из звезд и сингулярные черные дыры. Метка под пальцами Рена пульсирует в яростном, бешеном ритме, истекает отравленной кровью. Будущий шрам, который не стереть, не содрать, не убрать. След, из-за которого никто не сделает к генералу и шага, никто не взглянет на него лишний раз, опасаясь спровоцировать гнев своего Верховного лидера, гнев его альфы. Никто не притронется к нему, когда на нем доказательство связи — непреложный обет, вбитый в их головы, в их гены, в их кровь. Неприкосновенный, только для него одного. Кайло смотрит ему в глаза, пестро-зеленые, такие яркие от эмоций, словно в лес, объятый пожаром. И вновь на долю секунды, на один краткий миг словно потухшие и потерявшие блеск, стоило пальцам ненавязчиво скользнуть по брачной метке на его трепещущей шее. Хакс всегда недооценивал силу природы, жертвами которой они все стали еще до рождения — всегда считал, что он выше этого, сильнее, достойнее. Никто не смеялся над всем этим так, как смеялся Хакс, пренебрежительно, высокомерно и гордо. Теперь все было кончено, даже если он еще этого не понял.