Записка

      Нил исчез настолько внезапно, что никто ничего не заметил. Эндрю подумал, что наркоман просто вышел на пробежку, или заснул прямо в раздевалке Норы после очередной ночной тренировки с Кевином. Аарону было плевать, Ники удивился, но ничего не сказал. Элисон лишь цокнула языком, сказав, что мог бы и предупредить, что он задержится, и рассерженно уселась посередине комнаты монстров в кресло, явно намеренная дождаться «этого рыжего засранца».       Когда Нил не объявился даже поздним вечером, Эндрю был весь на нервах. На дворе стояла середина осени, и по вечерам было прохладно, а этот идиот даже не взял командную толстовку. Эндрю написал ему, но телефон рыжей бестии пиликнул где-то рядом. Он хотел было поднять его, но Ники успел первым, длинной рукой вытаскивая гаджет из складки между диваном и его подлокотником. На пол с тихим шелестом упала бумажка, и Эндрю поднял ее, раздраженно косясь на Хэммика, который был слишком увлечен телефоном Нила. — Ребят, это слишком мило, он поставил на заставку фото с нашего первого выигранного матча, помните? — он развернул экран к подошедшим Лисам, показывая фото, где вся команда обнималась, а Кевин поддерживал Эндрю. — Ничего они не помнят, Ники, там потом такая пьянка была, что наутро я даже имя свое не помнил, — Аарон отвернулся первым, снова берясь за приставку. — Вернется ваш Нил, куда он денется, вон как любит эту команду, аж на заставку поставил. — Зато я помню — Никки не унимался. — Это была первая игра после... После смерти Сета, — его голос притих, а Элисон отвернулась, пряча глаза. — Черепахи, кажется. И выиграли мы только потому, что Эндрю... — Заткнись, — Миньярд оборвал его, вырывая телефон из рук. — Нехорошо копаться в чужом телефоне без разрешения. — Кто бы говорил — Дэн шутливо крикнула ему в спину, но он ее уже не слышал. Клочок бумаги, крепко зажатый в кулаке, жег руку. Нил не любил телефоны, но даже на утреннюю пробежку обычно брал его, зная, что если он задержится, Лисы могут забить тревогу. Сегодня не взял, а чуть ли не демонстративно засунул в диван в общей комнате, чтобы отовюду было слышно, если он зазвонит.       Собственноручно поставленная им на звонок Нилу песня Runaway Train гулом отдавалась в ушах, хотя он прервался даже раньше, чем зазвучали слова. На крыше свистел ветер, нагоняя тучи. Последние лучи солнца упорно пробивались над горизонтом, рассеиваясь красным маревом.        Осторожно, стараясь не повредить смятую бумагу, Эндрю развернул ее. Ровные, буква к букве строчки, выведенные совершенно точно рукой Нила, заставили его впасть в оцепенение: Я напишу тебе записку и уеду в закат Поверь мне, Эндрю, ты этому будешь рад. Я найду тебя однажды в бесконечности дней И притворюсь, что не исчезал из жизни твоей Ты будешь в шоке, я знаю, но так будет лучше Ты тоже притворишься, но верить не будешь Потом я расскажу тебе, куда уходил И ты пожалеешь, что меня не убил.       Неумелые строчки, написанные идеальным почерком Нила, больше походили на какую-то шутку, но смеяться не хотелось. В животе закрутился тугой ком, то ли ярости, то ли обиды. Стало тошно, и отчего-то страшно. Эндрю снова смял бумажку, сунул в карман и закурил. Дрожащий огонек сигареты в перед глазами манил сжечь к чертям эту записку, это издевательское «прощание». Миньярд снова развернул листок, вчитываясь в содержимое. Бегунок явно долго боролся с этими строчками, добиваясь идеала. На оборотной стороне были какие то рисунки: лисья лапа, какие-то цветы, узоры. И едва заметная приписка, в этот раз накорябаная явно в спешке. Я обещаю вернуться, но только если ты пообещаешь дождаться. Эндрю снова смял бумажку, поднося ее к пламени зажигалки. — Твои обещания не стоят даже бумаги, на которой они написаны, кролик.

***

      Эндрю не ждал его. Не верил, что он вернется. Но каждый день, до самого выпуска, он по привычке ставил его будильник на пять утра. Каждый день оставлял место на переднем сидении пустым, и плевать на жалобы Кевина. Покупал по три порции мороженого, две себе, одну ему.       После выпуска было сложнее: хотелось к чертям уехать, и никогда не возвращаться, не вспоминать, не думать. Вместо этого он прошел отбор в одну из сборных по экси, зная, что он бы хотел этого. Эндрю даже не знал, жив ли он, но упрямо держался, не желая отпускать. Дом в Колумбии: и напоминание, и надежда – стал для него чем-то вроде галереи воспоминаний. Он отвез туда все, связанное с бегунком. Форму, фото, клюшку, одежду, телефон – все, что только было в общежитии. Жаль только, что запереть воспоминания в доме нельзя, что они всегда с ним, куда бы он не пошел. Он не надеялся, не ждал. Он дожидался.        Как собака мертвого хозяина, из того грустного фильма, который он даже не смотрел. Дожидался, не зная, а дождется ли.

***

      Эндрю уже заканчивал разминку, когда кто-то подошел к выходу на поле. Он не обратил внимание – мало ли кому взбредет в голову потренироваться на поле ночью. Национальная сборная никогда не отдыхает, игра для них и есть отдых. Только он один играет, чтобы не забыть, а остальные – они такие же, как Кевин и наркоман – помешанные. Как он там, интересно, без экси? Хотя, зная его, он умудрится играть, где ты он ни был.       Неизвестный игрок, без номера, но в характерной экипировке, поздоровался с ним взмахом поднятой клюшки. Эндрю фыркнул и пошел к воротам, вставая в свою фирменную расслабленную стойку, пока игрок, не тратя время на разминку, встал на линию нападения, рядом с корзиной мячей. «Идиот» — подумал Эндрю. — «Потянет себе что-нибудь, потом будет выть всю неделю. Рамирес, небось, только он настолько тупой и борзый.» — Эй, Эдди, ты бы хоть кружочек пробежал, а то потом жаловаться будешь. — он махнул клюшкой в сторону бортика, надеясь, что даже если его не услышат, то хотя бы по жесту поймут. Игрок кивнул, развернувшись в сторону бортика, не выпуская клюшки из рук. Что-то было в этом знакомое, но Эндрю не обратил внимания. Думать не хотелось, вспоминать – тем более. И все же он залюбовался четкими, отточеными движениями, и даже не заметил, как игрок вернулся на свое место и кинул в него первый мяч.        Ожесточенная схватка вратаря и нападающего, казалось, длилась вечность. Эндрю отбивал каждый посланный мяч, все больше уверяясь в том, что это вовсе не Эд Рамирес, а возможно, кто-то другой. Кто-то, кого здесь быть не могло. Когда, наконец, выдохшись, оба упали на паркет, неизвестный игрок заговорил. — Да, а ты изменился — хриплый, незнакомый голос заставил напрячься. — Когда мы были в универе, ты так не выкладывался даже на игре.       Мозг Эндрю не хотел воспринимать действительность, но слова вылетели раньше, чем он успел остановиться. — Пять лет прошло, а ты все также приписываешь мне свою дурацкую одержимость экси. — Пять лет назад я уже знал, что это будет твоим спасением.       Эндрю повернул голову, приподнимая решетку шлема. Глаза не хотели фокусироваться на лежащей в нескольких шагах фигуре. — Пялишься — прозвучало с насмешкой, но Эндрю знал, что это правда. — Когда же ты оставишь меня в покое, галюцинация. — Я не побочный эффект от твоих таблеток. — Ты – мираж. Несбыточная мечта. Сними уже этот шлем, пока я не оторвал его вместе с твоей тупой башкой. — Что, даже не спросишь где я был? —Я найду тебя однажды в бесконечности дней И притворюсь, что не исчезал из жизни твоей Ты будешь в шоке, я знаю, но так будет лучше Ты тоже притворишься, но верить не будешь... Не знал, что ты пишешь стихи. — Я тоже не знал, пока не встретил тебя. — Ну и где же ты пропадал, а, бегунок. — Смотался в ад и обратно. Мне не понравилось.        Он расстегнул крепежи шлема, позволяя рыжим кудрям высыпаться на пол. Нил почти не изменился. Черты лица стали чуть острее, на подбородке появился еще один шрам. Голубые глаза сияли словно звезды в белом свете прожекторов. Миньярд поднялся на локти, безучастно глядя в эти синие омуты. — Пялишься. — Пять лет прошло, Нил. Имею право. — А ты и правда изменился. — Как там в аду? — Эндрю усмехнулся. — После тебя, небось, похолодало.       Нил промолчал, приподнимаясь с травы. Руки и предплечья приятно жгло, ноги, по которым попадали мячи, отдавались ноющей болью. — Нил? — Эндрю протянул руку, будто пытаясь поймать его, но, ожидаемо, не дотянулся. — В аду и правда похолодало. Идем. Мне многое нужно тебе рассказать. — Я уже жалею, что не грохнул тебя когда мог, Нил Джостен. Ты стал самой навязчивой галлюцинацией из всех, что я видел.