Я постараюсь быть сильнее своей любви

      Он уезжал в Санкт-Петербург на неделю, ранним поездом в шесть утра. Стоял на платформе у своего вагона и курил. Мама постоянно ругала его за сигареты. Кстати, о семье. С отчимом у него были ужасно плохие отношения, Антон не поддерживал с ним связь. А вот мама, его родная мама, осталась там. В маленькой воронежской квартирке, где нога Антона не переступала через порог уже второй год подряд. Он жил в общаге при универе, много курил и на удивление не вылетел за свои многочисленные прогулы и долги всем преподавателям подряд. Сам не понимал, как пережил то ужасное время.       А сейчас он трусливо бежал от всех проблем взрослой жизни, неожиданно свалившихся на его светлую русую голову. Говорил, что уедет на недельку-другую, посмотрит на питерские достопримечательности. Соберётся с силами, и начнёт жить настоящую взрослую жизнь. Обещал своей матери, что обязательно разберётся со всем, что происходит в его голове. Также обещал привезти магнитик с разводными мостами на память.

***

      Всю дорогу в поезде Антон проспал, компенсируя свой недостаток сна за прошлую неделю. Иногда просыпался на остановках, смотрел время на телефоне и засыпал обратно. В дорогу он прихватил с собой маленькую книжечку «Крейсера», ныне неизвестного ему автора Валентина Пи́куля. Его очень привлёк красивый эпиграф от автора в начале произведения: «Светлой памяти ВИКТОРА, который мечтал о море, и море забрало его у нас — НАВСЕГДА». Антон нашёл эту небольшую книжечку, когда разбирал старые шкафы дома. Там таких оказалась целая библиотека. Но так и не стал читать, остановившись на двенадцатой странице. Не до этого как-то было.       Антон всё шатался по питерским барам, тёмным улочкам и подолгу останавливался у многочисленных мостов, смотря на воду и слушая звук её всплесков. Не мог отказать себе в желании красиво закурить, размышляя о чём-то великом.

***

      И казалось, все его питерские каникулы пройдут именно так. Одиноко и с привкусом сигарет.       Но потом он встретил Арсения. Настоящего Питерского актёра. Арсений был невозможным. Начиная от деталей его внешности и заканчивая заученными стихами, которыми он чуть ли не разговаривал. Наизусть зачитывал Маяковского и Блока. Всё в нём было красиво. — Был бы я поэтом, посвятил бы тебе отдельный томик со стихами. — говорил как-то Арсений, попивая коньяк из горлышка стеклянной бутылки. В то время они очень много пили. Как бы сказал сам Арсений, непростительно много. — Это какими же стихами? — посмеялся Антон. Он думал, что если бы был поэтом, обязательно написал пару преданных баллад невероятно-голубым глазам Арсения. — «Но знаешь что, друг мой родной, — он пытался сохранить серьёзное выражение лица, облокачиваясь на сидящего рядом Антона и касаясь его своими руками — тебя я вижу под луной. Тебя я вижу без одежды, оставьте бабоньки надежды!» -Арсений смеялся, хватаясь за Шастуна, пока сам Антон хохотал, запрокинув голову. Им было хорошо. — Арс, я обожаю тебя. — именно «Арс». «Арсений» как-то слишком длинно, сложно выговаривать все семь букв. А краткое и звучное «Арс» прицепилось за ним на всё оставшуюся жизнь.

***

      Шутки шутками, но Арс и правда был актёром. Про него даже писали в интернете. Антон слегка опешил, когда узнал, что его Арсу вообще-то тридцать два. И разница у них в восемь лет. Такой бодрый, вечно-весёлый и энергичный Арсений оказывается тридцатидвухлетний дед. От вечных приколов тот теперь никак не застрахован.

***

      Они гуляли по ночным улицам, Арсений всё водил Антона по всяким дворам-колодцам и всё рассказывал что-то. Очень много, но очень интересно. Антон часами мог слушать его приглушённый голос, эхом отдающий от стен домов. Арсений, оказывается, был из Омска. Но это не помешало ему сделаться настоящим петербуржцем и знать про этот город всё.       Они долго стояли на мостах, смотрели на воду и курили сигареты Антона. Арс вообще никогда не курил: мог для роли, конечно, если надо. Ещё говорил что обычно притрагивается к сигаретам в самые мрачные моменты своей жизни, сопровождаемые нескончаемой болью. Антону стало его жаль. Он почему-то потянулся к нему и обнял, несмотря на ощутимую разницу в росте, опустил ладони ему на спину. Арсений снял капюшон его толстовки, провёл свободной рукой по волосам, отводя вторую, зажимающую между пальцами сигарету руку, подальше.       После повёл Антона в метро. Шастун первые три дня привыкал к жетончикам и всё удивлялся питерскому менталитету, а потом купил «Подорожник» как у Арсения. Антона привели в какой-то закрытый клуб. Попова тут явно знали, что интересно. Они уселись на какой-то диванчик, и не успел Антон заказать себе коктейля, как на его коленку легла чужая ладонь. Шастун лишь сильнее натянул капюшон на голову и сполз по дивану вниз, трогая арсеньеву ладонь под столом.       В тот вечер они ограничились лишь взаимными прикосновениями и едва уловимым флиртом. Сейчас же каким-то образом оказались в квартирке Арсения, на его небольшой кровати. Сам хозяин квартиры лежал под боком и рассматривал ладонь Антона в своих руках. Из приоткрытых штор просачивался лунный свет и горел уличный фонарь. Глаза, привыкшие к темноте, различали поблескивающие кольца на пальцах. Арсений покрутил каждое, пытаясь в точности рассмотреть любое из них. — Темно же, дурень. Ты не увидишь ничего. — пожаловался Антон, устраиваясь на кровати удобнее. Но руку не убрал. — А мне нравится. Тебе очень идёт, Антон. — Эм, спасибо.? — резко смутился тот. Он привык делать комплименты Арсению, но слышать их в ответ от него самого — совсем нет. — Тебе удобно носить так много? — Арс с интересом посмотрел на него, прижимая его ладонь к своей груди. Антон почувствовал тепло. — В обычной жизни да. Неудобно в каком-нибудь ресторане, когда руки помыть надо. Я иногда только кончики пальцев под водой мочу, — хихикнул тот — ещё что-то тяжёлое нести в руке больно. Кольца давят, сам понимаешь. — Арсений понимающе кивнул в ответ. — А вообще, я постоянно их теряю, — видимо, Попов попал в точку. Антона было не остановить, его глаза с интересом загорелись — всегда кручу их на пальцах, особенно когда волнуюсь. Ну или неосознанно бывает, — Арсений сел на кровати ровно так же, как это сделал Антон, активно жестикулирующий и продолжавший свой монолог — всё началось с одного кольца. Мне его мама вроде подарила, или кто-то другой… — Арс мягко прильнул к его губам, аккуратно усаживаясь к Антону на колени. Слишком чувственно целовал, обнимая. Шастун запускал ладонь в его волосы, цепляя кольцами прядки и слегка сжимая их.

***

      Антон предполагал, что уедет на недельку. Максимум на две. Но повстречал Арсения и случайно остался в Петербурге ещё на три месяца. Мама всё звонила из Воронежа, волновалась и спрашивала Антона, как он. А он и сам не знал. Про Арсения рассказывать не решался.

***

      А Антону с Арсом и правда было хорошо. Он был счастлив. Чувствовал, что счастлив с ним.       Одновременно не верил в это. Всё боялся, что Попов с чего-то забудет о нём, забудет и бросит. Оставит одного в Питере и уедет в свой Омск.       Но каждый раз, когда Арс страстно шептал ему на ухо, кусал его за губы, седлал бёдра и сладко целовал, тогда Антон был уверен, его любят и он любит в ответ. Арсений словно был древнегреческим богом. Его рельефное тело, окроплённое родинками по всей коже, так хорошо смотрелось в лунном свете. Он сам очень хорошо смотрелся сверху. Антон рассматривал Арсения, любовался, смотрел на него снизу-вверх. Тот очень умело ласкал их члены, освобождённые от всякой одежды. Антон не выдержал, потянулся к нему и поцеловал, одной рукой проводя по острой скуле, а второй помогая открыть презерватив.       Арс сам насаживался на чужой член, параллельно целуя Антона в шею. Тот безумно повторял лишь одно имя, что въелось в губы, навсегда засело в его голове. Попов ускорял темп, быстро двигался и почти вдавливал Антона в кровать, хоть и был, так сказать, сверху. Шастун чуть с ума не сошёл от скоро пришедшего оргазма. Давно он так не кончал. Так хорошо. Им было хорошо.

***

      У Арсения намечался важный спектакль: его отобрали на одну из главных ролей! Как он был счастлив. Все уши Антону прожужжал, ни на секунду не мог замолчать.       Антон бывал пару раз на выступлениях Попова. И надо было сказать, играл тот превзойдённо. Словно становился другим человеком. Антон его в такие моменты не узнавал. Иногда Арсений играл два спектакля на дню, и у него был перерыв в несколько часов, за который он успевал лишь приехать в свою квартиру к Антону (Шастун поселился у него совсем незаметно) и посидеть с ним минут сорок. Потом опять приходилось оставлять его одного. Приходил Арсений обычно глубоко за полночь, с несколькими букетами цветов и шлейфом одеколона, словно содержанка вернулась после свидания с богатым папиком. Но одеколон этот был его, Арс буквально при Антоне брызгался им. Да и цветы эти его квартиру только украшали, создавая приятный цветочный аромат в комнатах. Антон не мог признаться, но ему это нравилось. Ему нравился Арсений.

***

      Спустя месяц успешных выступлений, Антону казалось, что пока с театром покончено. Арсений будет с ним, они снова будут гулять ночами по безлюдным улочкам, пить коньяк на балконе их квартиры и вместе курить. Попов даже предложил найти какую-нибудь подработку, так как с деньгами в последнее время было туго. «Тяжела и неказиста…», как говорится. Антон был согласен даже листовки раздавать, лишь бы быть с Поповым. Ему так не хватало его присутствия. Театр забирал у Антона Арсения. И тогда Попов разрешал Антону ходить с ним за кулисы. Показывал всю внутреннюю сторону театра. Его жизнь. Запутанные ходы, сплошное техническое оборудование, помещения, заполненные костюмами, реквизитом и декорациями. Арсений жил всем этим. Он отчаянно нуждался в возможности показать другим людям что-то, что они сами не в силах увидеть. Показать всю силу своей игры. А Антон жил Арсением. Отчаянно нуждался в нём.       Безусловно, гордился успехами и достижениями Попова. Но хотел чтобы всё было, как тогда. Однажды решил заговорить об этом с Арсением. — Антон, такое сейчас время. Этот месяц закончится, закончатся и всё мои выступления и репетиции. — Ты же говорил, что только неделя? — Меня отобрали на главную роль, представляешь? Я стремился к этому сколько себя помню. Ты не понимаешь, какая это ответственность! Антон, — он подошёл к нему ближе, посмотрел в глаза и положил ладони на плечи — обещаю, всего месяц, и я возьму перерыв. Я и сам устаю, — только сейчас Антона заметил, какие мешки пролегли у того под глазами — но это приятная усталость. — Усталость не может быть приятной, Арс! — он отмахнулся от чужих рук, подхватил пачку сигарет и зажигалку, что наготове лежали на журнальном столике, и вышел на балкон. Пару минут спустя услышал шаги позади. Арсений подошёл к нему, обнял со спины, мягко поглаживая ладонями грудь. Положил подбородок к нему на плечо, улыбнулся. — А знаешь, что у меня есть для тебя? — Арс, мне надо уехать.

***

      За два дня до этого Антону неожиданно позвонил незнакомый номер. — Алло? — Антон, это ты? — Да, я, а кто это… Дима?! Это ты? — Да. Антон, где ты сейчас? Твоя мать говорит, ты уже пятый месяц дома не появляешься… — Я в Питере. Что-то случилось? Что-то с мамой?! — Нет, с ней ничего не произошло. Но да, что-то случилось. Ты можешь приехать сюда, в Воронеж? — Приеду по первому же билету.

***

      Он не знал, как правильно сказать об этом Арсу. Он не мог бросить его здесь, но так же не мог бросить Димку там, в Воронеже. Получилось, как получилось. Арсений злился. — Ты почему сразу не сказал? У тебя ещё и, наверное, поезд на днях уезжает? — Нет… завтра. Ночью. — Прекрасно! Завтра ночью уезжает поезд! А мне ты когда собирался рассказать? — Арс, я не знал, как… — Что ж, — он встал посреди комнаты, до этого нарезая по ней бесконечные круги. — что ж. У меня завтра весь день репетиции. Можешь спокойно собирать все свои вещи и прощаться с квартирой, не буду мешать. — и ушёл. Ушёл непонятно куда.

***

      Антон плакал. Он стоял всё на том же балконе, курил и пытался сдержать слёзы, что обжигали его щёки. Он смотрел вдаль, на крыши домов, на звёздное небо. А потом посмотрел вниз и увидел знакомый силуэт. Силуэт этот опасно пошатывался. Антон тут же бросил окурок в пепельницу, устремившись в комнату, а оттуда и к лестничной площадке.       Вылетел из парадной, увидел Арсения, стоящего недалеко от моста и смотрящего в воду. Подбежал к нему. — Арс, Арс, ты что, пил? — он развернул его за плечи к себе, посмотрел в глаза. Красные и раздражённые от слёз, но по-прежнему невероятно-голубые глаза. — Антон, — он погладил его щёку, мягко улыбаясь — помнишь, мы рассуждали с тобой о смерти? Я понял одно. Мы не умрём с тобой вместе, бок о бок. Может быть, умрём в один день, но никак не вместе. — по его щеке прокатилась слеза. — Так что если я умру первым, ты всё равно мною будешь окружён. Сквозь все песни ты будешь слышать мой голос. Особенно, сквозь свои самые любимые. Но я не буду тебе мешать, если ты будешь вдруг счастлив, и кругами будет ходить другая. Я буду просто летать воздухом, чтобы ты им дышал. Я постараюсь быть сильнее своей любви, если это возможно*.       Арсений прижал Антона к себе с невероятной силой. Шастуну казалось, что ему переломают все рёбра. Но несмотря на это Антон так же сильно сжал Арсения в своих объятиях, чуть ли не плача тому в плечо. Он вдыхал не одеколон, а именно его аромат. Целовал его так, будто в последний раз. А хотя, почему будто.       Последней фразой, сказанной Арсением для Антона было: «Я кажется забываю, как без тебя дышать. Конечно, это больно, но это сердце, бедное, влюблённое, дрожащее, оно тоже твоё**».       Арсений отдал своё сердце Антону навсегда. В тот вечер, герой Арсения в спектакле умер, пожертвовав собой во имя любви. Арсению казалось, что он умер вместе с ним.

***

      Уже на вокзале, когда Антон так же стоял у своего вагона и курил, в его голове всплыли воспоминания. О том, как он только собирался покорить северную столицу. Тогда он ничего не знал. Даже не подозревал, что один человек изменит его жизнь на «до Арсения» и «после Арсения».       Антон решил позвонить ему тут, на Московском вокзале, на территории Санкт-Петербурга. И не звонить нигде за его пределами. К удивлению, ответили ему быстро. — Арс, я скучаю. — сказал настолько жалобно, насколько позволяли его актёрские способности. Он и правда жалел. — Скучать — это одно. Это знаешь, как было бы хорошо если бы человек был здесь. А в твоём случае это — страдание***.