Силко заплетает косы.

      Силко сплетает ей косы, и голоса в голове Джинкс ненадолго стихают.              Слабнет вина, отступает настрой сеять хаос и пускать кровь ради развлечения. Нормальный мир оседает на тонких, крючковатых пальцах и принимает Джинкс в свои объятия лишь тогда, когда пряди медленно, но верно переплетаются между собой.              В такие моменты Джинкс чувствует себя до ужасного нормальной. Окружающий мир не щерится перед ее глазами острыми неоновыми улыбками, встречает спокойной повседневной серостью, от которой не тошнит лишь чудом. Тишина давит на уши Джинкс и это пугает куда сильнее, чем неопределенное будущее и угроза, липким туманом нависшая над городом.              Джинкс, честно говоря, обычно ненавидит свою прическу. Такие волосы трудно мыть, голова часто чешется и вообще, временами косы совершенно некрасиво лезут в лицо, сбивая прицел. Но, с другой стороны, если она отрежет все под корень, Силко больше не сможет заплести ни одной косички. А еще коротковолосой была Паудер, чье место теперь под обломками того чертового склада в компании Вандера и остальных. Там, где с зеркала посмотрит Паудер, Джинкс почувствует и взгляд Вай. Та тоже мертва. Все мертвы, лишь Джинкс умудрилась выжить.              Замогильный шепот Майло в ухо часто шепчет проклятия. Мертвый друг очень хочет, чтобы во время ближайшей перепалки какой-нибудь мерзавец поймал Джинкс прямо за волосы и всадил пулю той в затылок. Ведь так нужно поступать с предательницами. Когда подобные монологи до основания наполняют голову, Джинкс понимает — самое время обновить прическу.              Силко даже не злится, когда она приходит ночью и говорит, что либо сейчас он берет расческу и резинки, либо она умрет. Может быть, буквально.              Джинкс кусает губы и продолжает ерзать, когда грубый гребень застревает где-то на уровне лопаток. Каким-то удивительным образом за несколько жалких минут распущенные волосы умудряются собраться в колтуны и Силко, тихо пыхтя, приступает к решительным мерам. В такие моменты Джинкс кажется, что с головы сдирают кожу. Но эта боль приносит мимолетное облегчение.              Простое расчесывание не спасает разум. Слишком много времени прошло, и от здравомыслия остаются лишь мутные тупые, мутные куски. Но в этой боли Джинкс умудряется найти подобие искупления. Это не самые страшные ощущения из всех возможных, но все же от души немного отходит.              Силко всегда расчесывает и плетет косы молча. Он не говорит о последних новостях, не напевает примитивные мелодии и уж точно не спрашивает, все ли с Джинкс хорошо. Силко молчит, а Джинкс, потрясенная очередной минутой моральной тишины, ненадолго прикрывает глаза.              Нормальный мир пугает куда сильнее, чем бормотание выдуманных покойников. Джинкс не сильно нравится противоестественная тишина, но без жить тоже нельзя. Просто физически невозможно вариться в котле из шепота, смеха и скрежета каждый проклятый день.              Руки у Силко ровно такие, чтобы не обманываться. Они не дадут представить, что за спиной сидит Вандер или Вай. Больно длинные пальцы, узкие ладони и острые ногти. О Вай Джинкс старается не думать, а вот Вандер вызывает глухую боль где-то в области сердца. С ним не поговорить, не попросить прощения. Такие моменты пугают сильнее всего. Когда Силко плетет косы, илистое дно собственного безумия теряет силу и не то Паудер, не то Джинкс всплывает на поверхность здравомыслия, делает отчаянный вдох и после идет камнем вниз, обратно, на самое дно.              Силко закончил прическу.