один

      Их конспиративная квартира похожа на классический клоповник из шпионских боевиков. На кухне одиноко качается лампа накаливания откуда-то из прошлого века, а штукатурка осыпается прямо на выбитый паркет-ёлочку. Тяга Бориса к излишней театральности раздражает, Влад вообще не особенно понимает, на кой чёрт им квартира и тёмные очки — их никто не ищет, это они прочно сидят на хвосте у бабки в теле десятилетней девочки, и всё равно делают вид, что им нужно жить под прикрытием.       — Тебе делать нехер? — Агата, развалившись на продавленном диване, смотрит на него устало-раздражённо, — плевать на этого мента, сколько раз говорила.       Влад привычно немногословно пожимает плечами и набирает ближайший цветочный в гугле. Он сам не знает, что ему понадобилась на похоронах убитого лейтенанта, но что-то внутри — та самая интуиция, наверное, — настойчиво рекомендует ему туда ехать.       — Я всё ещё считаю, что убивать его было не надо. Могла бы просто укусить.       Агата закатывает глаза и манерно разглядывает свой кроваво-красный маникюр. Её хрестоматийный образ шлюховатой вампирши со стороны выглядит нелепым, но Агата хранит ему верность почти так же яро, как Борису. Влад не понимает ни первого ни второго; он на ферме всегда держался немного особняком, не особенно одобряя главенствовавшую там философию.       Первоначальный проект фермы представлял собой совсем не то, чем всё обернулось в итоге. Когда Борис обратил его и посвятил во внутренний круг, ферма казалась неплохим способом урегулировать совместное существование двух рас: вампиры получали кровь, люди — деньги, всё неплохо работало и приносило доход, но Влад в те далёкие годы не особенно понимал в психологии, и в страшном сне не мог предположить, чем станет ферма. Он восхищался Милой, которой хватило мужества в прямом смысле вцепиться Борису в глотку, чтобы отстоять свои взгляды, но она не получила поддержки. В вампирах было слишком много от людей: они были алчны, жестоки и трусливы; он и сам был ничем не лучше, он презирал себя за неспособность выступить против Бориса в открытую. Смысла в этом всё равно было бы немного: его убили бы на месте, и этим он бы точно не помог ни себе, ни людям. Разумнее было бы действовать тихо, выгадать момент и бежать с фермы подальше. Именно поэтому теперь он сидит в какой-то малюсенькой квартире в богом забытых Люберцах и делает вид, что ему жизненно необходимо найти Милу.       — Да какая вообще разница, — Агата пожимает плечами, — укусила-убила-оторвала голову — всем плевать.       Влад не к месту думает, что именно этот образ мыслей ему так претит, и хлопает дверью, оставляя Агату без ответа.       В цветочном он покупает несколько гвоздик, не красных — бордовых — в цвет застарелой крови, отправляется на кладбище к установленным десяти утра. Его разум полностью согласен с Агатой, твердящей, что на похоронах ему делать нечего, и всё же что-то настойчиво его подталкивает в сторону могил. Влад чуть морщится: он не любит кладбища, не любит потусторонний холод, пробирающий до костей даже после смерти. Странно — он ведь вампир, уж его-то смерть не особенно страшит, у него с ней теперь совсем другие счёты, и всё же отголоски человеческой жизни его порой нагоняют, так что у небольшого холмика свеженасыпанной земли его передёргивает.       Рядом оказывается какой-то шкет, у которого бдительность, судя по всему, отсутствует, так что он спокойно выбалтывает все подробности жизни погибшего лейтенанта первому встречному на кладбище мужику. Влад сам не замечает, как потихоньку проникается всей этой человеческой мишурой из коллег и дальних родственников; у могилы вдруг возникает два человека. Они странным образом не сочетаются: полноватый седеющий бывалый ментяра и совсем молодая девушка рядом с ним. Она качает головой, отказываясь говорить, тоскливо смотрит на могилу, и остаётся невыносимо красивой в этой своей скорби. Шкет подсказывает, что это девушка погибшего лейтенанта, и Влад кивает, не отрывая от неё глаз. Она присаживается у могилы в то мгновение, когда остальные отходят, словно наконец позволяет себе стать чуть ближе.       — Соболезную.       Она смотрит на него снизу вверх, и Влада передёргивает: в её взгляде не так уж много печали, там куда больше решимости и какого-то жаждущего огня. Влад не особенный знаток человеческой натуры, но ему, вампиру, эта почти девчонка, которой на вид слегка за двадцать, вдруг кажется опасной.       — Спасибо.       В следующий раз он видит её, когда Борис тащит их в Смоленск, приговаривая, что не все маленькие городки ущербны в своей крошечности. Влад чуть морщится от этого снобизма, ему в Смоленске нравится вполне искренне: здесь простор чувствуется, и зелени столько, что глаз не хватает. Владу экологическая ситуация в городе вообще-то безразлична, его с этой точки зрения вполне устраивает и загазованная Москва, но Смоленск странным образом умиротворяет; Влад думает, что был бы не против остаться здесь, если бы Борис по какому-нибудь волшебству отсюда убрался со своими наполеоновскими планами мести.       — С местными вампирами, скорее всего, возникнут проблемы, — сообщает тот, задумчиво разглядывая лазоревые дали Днепра, — семейка у них странная: тысячелетний дед, врач-француз и девчонка, ровесница Милы, кстати. Дед летает, врач по вкусу крови определяет её состав, а девчонка читает мысли прикосновением.       — Может, врачу вырвать его чувствительный язык? — скалится Агата.       — Может, — соглашается Борис, — но сначала понаблюдайте за ними, вдруг мы и сработаемся. Хотя вряд ли, — тут же добавляет он, — это ведь не совпадение, что Мила именно в Смоленске, когда они живут тут же. Они её прикрывают.       Влад слушает их вялые обсуждения краем уха, отстранённо созерцая завораживающую красоту природы. Забавно, но теперь, когда впереди у него долго-долго — если только он не разозлит Бориса — ему куда проще и приятнее замечать тихие моменты вечности.       — А ты что скажешь?       Борис вырывает его из мыслей совершенно варварски, и в этом он весь: при всей его внешней интеллигентности в нём есть нечто такое, звериное почти, и оно неприглядно торчит из-под его нарочито-вежливых интонаций.       — Красиво тут, — Влад пожимает плечами, — а за ними надо последить.       Борис одобрительно кивает, и всего часом позже Влад узнаёт в светловолосой вампирше ту грустную девушку с кладбища; два и два складываются легко и быстро.       Анна гуляет по городу, встречается всё с тем же бывалым ментярой, и в принципе производит впечатление абсолютно обыкновенной служащей полиции — они, конечно, неплохо потрудились над созданием легенды. Влад вдруг думает, что ему хочется того же — найти пристанище в небольшой семье, где все друг за друга горой, иметь прикрытие и, ну, просто жить: соблюдать закон, переклеивать обои раз в пару лет, каждый раз обнаруживая под слоями клея газетные страницы, вяло переругиваться, выясняя, чья очередь гулять с дедушкой, и, может, завести кошку, которую они с Анной стали бы кормить строго по очереди.       План в его голове формируется медленно, нехотя, по крупинкам, но всё же ложится на поверхность готовый и кажется единственно правильным. Он держит Анну в захвате, для верности закрывая ей рот ладонью, и чувствует странно клокочущее где-то в горле сердце. Анне вообще трудно даётся доверие, особенно когда из причин доверять Владу у неё ровный округлый ноль, но он не теряет надежды, нашептывает ей свои идеи, в которых та, кажется, сильно сомневается, но слушает внимательно и ловит его голубой взгляд в зеркале заднего вида.       Их план, конечно, проваливается — ожидаемо и неожиданно. Было глупо мечтать, что переиграть Бориса можно так просто, хотя Влад испытывает нечто сродни мрачному удовлетворению, когда Анна отделяет размалёванную агатину голову от вульгарно одетого тела. Он даже на одну слабую секунду позволяет себе поверить, что у них получилось: Борис где-то на дне Днепра порублен на кусочки, да и Агата уже никому ничего не сделает, а для жалких остатков фермы они едва ли представляют интерес, как вдруг понимает: Борис их просто отпустить, конечно, не захочет, и сколько бы старый дед ни выкидывал фокусов и карт из потрёпанных рукавов, у лысого псевдо-интеллигента на каждую найдётся Джокер.       Но теперь все маячащие на горизонте проблемы Влад решает сидя за столом старенькой квартирки, где на стене висит потрёпанный временем ковёр, а граммофон иголкой вычерчивает, кажется, Шостаковича, где они как мушкетёры — все за одного — где он чувствует даже не спокойствие, а, наконец, успокоение вечно мятущейся души, где Анна сидит напротив, серебрит серьёзным взглядом, а он оторваться не может: она красива в своей хмурой взволнованности, как была красива в скорби, в сражении, и в тихой усталости после. Влад думает, что Анна не последняя в списке причин его лояльности этой новообретённой семье.       — Ты очень нам помог, — говорит она вечером, когда все расходятся спать по какой-то человеческой привычке, и они на кухне остаются вдвоём. Анна кутается в огромный молочный кардиган и читает что-то из Пруста, а он глупо разглядывает совершенно однообразный пейзаж за окном в попытках насытится этим размеренным темпом, — но это не значит, что мы готовы так просто довериться тебе.       Влад смотрит на неё и чётко понимает, что в ней говорят её собственные проблемы с доверием скорее, чем действительная подозрительность. Он пожимает плечами, потому что отлично понимает, что словам её не переубедить — смогут только время и его поступки.       — Ты очень красивая, — вдруг говорит он невпопад, и в тишине замолчавшего граммофона его слова звучат неожиданно серьёзно.       Анна смотрит на него прямо, остро, молчит в ответ, и это молчание громче любых слов. Влад кивает, принимая тот факт, что она пока не пережила потерю своего человеческого парня, и ей нужно время. Он не против: у них времени, вообще-то, вечность, если, конечно, они одолеют лысого маньяка — Влад почему-то уверен, что они справятся.