Пасха

" — Ну и хрен с вами, я на вас в пасху отыграюсь, — проворчал Михаил, плюхаясь на стул.» — именно с такой фразы, которой никто не придал значения, Москва согласился на празднование бесовского западного хэллоуина. И не соврал же, сука. Начало «мести», естественно, началось даже за несколько дней до самого праздника, а именно с исповеди, на которую Московский потащил всю семью в пятницу… — Михаил Юрьевич, слёзно молю вас, позвольте не идти на эту исповедь, — упрашивал Денис чуть ли не стоя на коленях. — Хорошо, но тогда ты делаешь генеральный отчёт ленинградской области за полугодие, — отвечает тот. — А, ну, рассказать какому-то мужику про творимую мной херню, так рассказать какому-то мужику про творимую мной херню, — Романов тут же меняется в лице и с улыбкой показывает большой палец. — Так бы сразу, — Миша хлопает того по плечу, — Дань, ты собираешься? — Я уже готов, — младший Московский выходит в идеально выглаженном костюме с галстуком, в солнцезащитных очках и с изредка мяукающей Москвой под боком, словно сейчас играет крутейшая музыка из экшн фильмов, а сзади него раздаётся тысяча взрывов. — В церковь с кошкой нельзя, — ровным тоном произносит Миша, приподнимая бровь. — Да блин, — Даня падает на диван, передвигая очки себе на макушку, — ну пап, она же не просто кошка. Она член нашей семьи! — Москва мяукает толи соглашаясь, толи выражая свою искреннюю ненависть ко всему живому. — Данила, нет. — отрезает отец. — Ладно, — закатывает глаза тот, удаляясь в свою комнату и выходя оттуда через несколько минут с шоппером на плече, — Идём? Московский-старший кивает. — Заря моя северная, мы пойдём в машину, догоняй нас! — кричит он Саше и, быстро надевая уличное, выходит. Дети вяленько плетутся за ним. Нет, приятно, конечно, что их на день освободили от работы ради дня с семьёй, но всё-таки идти в какую-то церковь чтобы трепаться о своих проёбах не хочется. Да и тем более учитывая то, что есть куда более приятные люди, которые готовы это выслушать, так ещё и не осудят, и совет дадут — вообще прелесть! Однако Москва есть Москва, и исповедь должны пройти все. Нахуя? А главное зачем? Никому кроме него не известно. По приезде в какую-то неприметную церквушку на окраине они вместе идут внутрь. Москву там уже встречает по всей видимости его знакомый священник. — Михаил Юрьевич! Рад вас видеть, — говорит тот. — Здравствуйте, отец Иоан, — приветствует его Миша, — Мы... — На исповедь, да, я помню, — останавливает того священник на полуслове, — Я могу принять тебя и Александра, а мой коллега примет твоих детей. — О, я не пойду, — отказывается Саша, показывая Московскому взглядом насколько он устал, не хочет всего этого дерьма и скажите спасибо, что он вообще приехал. Москва кивает. — Что ж, ваш выбор, — пожимает плечами священник, уже удаляясь, — Ваших детей выслушает иерей Николай. Первый раз будет участвовать в исповеди сегодня, но он добросовестный богомольщик и ученик. — М-м, — Миша косится на младших, — будем надеятся, что у него получится, и он не убежит от них в панике, — ели слышно бормочет он, а отец Иоан уже зовёт этого бедолагу, уводя параллельно Мишу в другой конец храма. — Здравствуйте, — произносит священнослужитель, — кто из вас первым пойдёт на исповедь? — Ну, давайте я, — пожимает плечами Денис после непродолжительных переглядок с братом. Он вместе с иереем проходит в какую-то небольшую отдалённую комнату, становится перед аналоем, на котором лежат атрибуты, и просто пялит в Евангелие. — Ну, поведай мне, дитя моё о себе, — произносит служитель. — Я не знаю что говорить, — признаётся Мурино, — меня сюда просто привели, я не хотел. — Ну, — мужик немного подвисает, не зная что ответить, — так расскажи о своих грехах — Грехах… блин, сложно. Дайте подумать. — Романов отводит взгляд. — Неужто безгрешен? — Да не, выбираю, что бы меньше вас шокировало, — беззаботно говорит парниша, — К примеру, недавно до меня с друзьями в родном Мурино докопался какой-то мутного вида пацан. Он начал наезжать на меня и моих друзьяшек, называть их педиками, а я такой: «Слышь, ты не кхм кхм?». Он сказал типо «давай выйдем, посмотрим». Ну в итоге я его пнул в печень. Признаю, согрешил. Надо было бить в почку, ведь печень у него одна и без неё не проживёшь, а почки две… Да, как-то так. — А, эм. хорошо, что ты раскаиваешься в своём поступке, — у иерея в глазах виден не совсем культурный шок, — что-то ещё? — Ну, на прошлой неделе, когда мы с отцом обсуждали портреты Винтерхальтера и он рассказывал мне теорию светотени, я случайно разбил его бокал с просекко, а свалил на нашего кота. Вроде всё. — Хорошо, дитя, перекрестись и ступай. — А вы разве не должны молитву зачитать? — Я всё прочитаю. Ступай. Денис вприпрыжку выходит. — Твоя очередь, — Романов резво подходит к Химкам. — Хорошо, держи, — тот передаёт ему свою сумку, а сам удаляется. — А какого чёрта она мяуч- Из открытого шопера на Дениса смотрят два голубых глаза. Раздаётся ещё один не очень довольный мявк. — Даня, какого хуя? Но Московский уже в исповедальне стоит перед крестом и Евангелием. — Что ж, рассказывай о своих грехах, дитя моё, — говорит иерей. — Эм… ладно. Иногда я вру своей кошке. Из-за этого меня часто мучает совесть потому что она мне доверяет, а я вот так поступаю. Боже я ужасный человек! — с надломившимися, искренне грустными нотками в голосе рассказывает Даня. — Оу, это конечно плохо, но всё же может расскажешь про грехи, которые побольше связаны с людьми, — просит того служитель. — А ну если это… — Московский тут же меняется в лице и становится чуть задумчивей, но больше не выглядит как раскаивающийся, — Меня часто бесят мои работники, серьёзно они тупые как пробки, а потом прилетает мне. Так вот, это из крупных: злость, уныние, алчность, может чутка похоть. Ну, а ещё, как бишь это у вас садо… содо… а содомия вот! — Дитя, может ты что-то путаешь? — с надеждой спрашивает Николай. — Но мужеложество же содомией называется, верно? — Да… — кажется психика бедного служителя уже не вывозит, но он старается, — И ты каешься в содеяном и больше не намерен иметь половые контакты с мужчинами? — Да не, мне всё нравится в целом, — пожимает плечами Московский, — Но правда иногда Серёжа ведёт себя как тупой баран, а как я ему признавался… это вообще истерика была. Нет, я всё понимаю, батя гомофоб, чуть ли не с пелёнок на заводе, но двадцать первый век на дворе вроде как. Но, слава богу, сейчас всё хорошо уже. Даня смотрит в глаза священнику. Священник смотрит в глаза Дане. Искра, буря, безумие, Николай в ахуе. — Я могу идти? — спрашивает Химки и после кивка вылетает из исповедальни со смехом пересказывая всё брату. Домой они едут уже с чуть более приподнятым настроением, а иерей Николай ещё явно долго не сможет смириться с его первым опытом в исповедях.

***

Наступает суббота. А это значит, что до пасхи остаётся один день. А ещё это значит, что начинается гиперактивная подготовка, и пока Москва с Петербургом трудятся на кухне крася в уксусе с красителем яйца, Даня по-тихому сваливает, когда у него звонит телефон. Юноша подключается к видеозвонку. — Здравствуй, принцесса! — с экрана улыбается Серёжа, — Как ты? — Привет, — отвечает тот, — Да ничего, нормально, отец носится с яйцами и куличами, мол всё, писец, мы не успеваем освятить! Дениса уебали за плохую шутку и теперь у нас тут трупак походу. Ну, всё в лучших традициях семейных праздников, — на фоне раздаются странные хрипы и звуки восставания из мёртвых, — о, жив, походу. — Пха, ну вы даёте, а к нам тут дядя Костя приехал, и теперь они с отцом чё-то громко обсуждают на кухне. Катюха пошла следить минут десять назад и так и не вернулась, так что мы потеряли ещё одного бойца, — говорит Татищев. — О нет! Потерю моего оболтуса полубрата я ещё мог пережить, но снежинка! — Даня драматично падает на диван, приставляя руку ко лбу. — Серё-ёжа, — раздаётся в трубке весёлый девчачий голосок, — Мы едем в Москву! К Данечке и дяде Саше! — Чё? — спрашивает подахуевший Татищев. — Чё-ё? — спрашивает только что воскресший Денис, держась за голову. Химки, смотрящий в экран, тоже находится в шоке, но не может не умилиться тому, как скачет по кровати счастливая Катя позади Серёги. — Подожди, — говорит тот, вставая и идя куда-то по квартире вместе с телефоном, — Бать, Снежка там говорит, что вы куда-то ехать собрались, — обращается он уже к людям вне видимости Московского. — Да, нас позвал Саша, отмечать, простите меня, пасху, — сказал по всей видимости Уралов, — и несмотря на всю мою дружбу с ним, на такой праздник я не горю желанием ехать. — Ну, дядя Костя, пожалуйста, давайте съездим, — просит Татищев-младший. — Ой, тебе только повод дай — сразу в Химки поедешь, — говорит уже старший Татищев. — Ну пап, ну пожа-алуйста, — подключается к упрашиваниям Катерина, — помнишь, как круто мы хэллоуин отпраздновали! — Ага, особенно, как круто мы потом Камалию из мусарни доставали после её феерического шествия с татарскими матами, — отзывается Юра. — Ну пожа-а-алуйста, я очень хочу съездить к ним! — контрольная причина от Татищевой применена, и явно растаявший Юра соглашается. — Хер с вами, чертята. Едем в Москву, — решительно говорит он под несчастные стоны Кости и радостные визги Катюши сзади. — Всё, принцесса, давай, я собираться, увидимся! — обращается Серёжа в экран телефона. — Пока, — тот посылает воздушный поцелуй и отключается. Из кухни слышится Мишино «Данила, неси свой зад сюда!». Он устало туда плетётся и отдаёт честь, готовясь выполнять приказы. — Значит так, — говорит Москва, — Буди своего брата, съездите освятите яйца с куличами, а ещё завтра за встречу гостей отвечаешь ты. Всё понял? — Так точно, сэр. — Дуй отсюда, — толкает в спину Московского младшего Михаил.

***

Наступает день самой Пасхи. На часах 11:32. Помятый Даня выплывает на кухню за стаканом воды, где встречает такого же помятого Сашу, готовящего панкейки на завтрак. — Христос воскресе, — произносит Химки, наливая себе жидкости из графина. — М-м… Воистину воскресе, — отвечает Романов, — гости прибудут к трём, — произносит он зевая. — Да, я съезжу, встречу их в аэропорту, — качает головой парень, — даже интересно, что задумал папа, чтобы отомстить нам и им. — Я даже представить боюсь, — комментирует Питер, — Садись, ешь. — Спасибо, — Даня благодарно улыбается

***

По приезде в аэропорт Московского встречают уже знакомые «Данечка!» И «принцесса!», а после самые домашние объятия от брата и сестры Татищевых. Поездка домой проходит довольно спокойно. В целом, Данины отношения с семьёй Татищевых перешли на стадию «комфортно». Во многом конечно за это стоит благодарить Костю, что провёл Юре профилактику, в том числе и своей двухсотлетней любовью. Именно поэтому Даня сейчас видит, как Серёжа затягивает едкий дым сигареты, сбрасывая пепел в приоткрытое окно, а в зеркале заднего вида мелькает такая же чёрная макушка, мирно покоящаяся на чужом плече и досыпая свои законные полчаса. — Приехали, — информирует Химки, припарковавшись у парадной. Вся компания, взяв вещи, направляется ко входу и встречает возле него уже порядком замёрзших — чай не лето — двух Романовых, Казань с Нижним и Анечку. — Чего не заходите? — логичный вопрос звучит от Кости. — Московский не пускает, он, видимо, готовит нам праздник тысяча сто сорок седьмого левла, — только успевает сказать Зилант, как у неё звонит телефон, — Алло. Ты закончил? Да. Хорошо. — она сбрасывает трубку, — Заходим ребят! За время подъёма по лестнице они уже прокручивают всё, что может происходить сейчас в квартире. Будет ли там цунами из святой воды и целый церковный хор, поющий «православные вперёд, патриарх Кирилл ведёт» или они смогут выжить? Звонок в дверь. Щелчок замка. Вместо «Здравствуйте» всех встречает плеск святой водой в лицо. — Христос воскресе, — произносит Миша, стоящий в костюме священника, позади которого виднеется квартира увешанная иконами от пола до потолка. — Воистину… воскресе, — отвечает прихуевший Романов-старший. — Так. Девушки надевают платки, потом все проходят, моют руки и лицо святой водой, пьют святую воду, затем мы будем сражаться на яйцах и есть куличи. Чтобы по итогу вышли мне все святыми! — на одном дыхании произносит Московский. Все, конечно, многозначительно переглядываются, но исполнять идут. Первое. Плескание в воде заканчивается полуутопленным Мурино, но в общем и целом, это можно назвать классикой. Затем все проходят на кухню, где прежде чем начать борьбу на яйцах, взрослые распивают кагор, который почему-то сильно ударяет всем в голову и бои на яйцах становятся зрелищем, каких только поискать: Камалия делает всё как искуссный профессионал, разбираясь со всеми у себя на пути, проводя математические рассчёты и выявляя самый выгодный угол. И вот в конце сталкивается с серьёзнейшим противником — Катериной. И терпит ужасное поражение, потому что Татищева чуть лучше разбирается в точных науках и угол выбирает точней. Народ ликует, Катя получает свою награду — самый большой кусок кулича и пасху. И всё казалось бы хорошо, но буквально через полчаса Миша погонит всех целовать иконы, нальёт Москве в миску святую воду вместо обычной и запоёт басом молитву. Однако даже при всём этом, пасха полностью удастся.