Духота

Жизнь не заладилась с самого начала. И началом послужил арест отца, когда Кенни был еще совсем ребенком. Матери пришлось растить его и младшую сестру в одиночку. Дед немного помогал, насколько старик в принципе способен на это, складывая нищенскую зарплату со своей пенсией: хватало на то, чтобы не оказаться на улице и не умереть с голоду. Мать никогда не говорила, почему отец в тюрьме, лишь надеялась, что он вернется и жизнь перестанет быть такой невыносимой. Многие годы спустя все еще приходят сны, сплетенные из старых воспоминаний и детских страхов. Кенни возвращается домой, прогуляв школу и угодив под дождь: такой сильный, что с отросших черных волос обильно капало, а кроссовки чавкали при ходьбе, оставляя лужи на бетонном покрытии лестничной клетки. Сильный запах обсыревшей побелки на стенах смешивался с сигаретным дымом, который Кенни уже не пытался скрыть от матери. Дверь в квартиру приоткрыта. Шум телевизора было слышно с коридора. Цепочка на щеколде чуть звякнула, когда Кенни открыл дверь шире и вошел внутрь. Окна были закрыты, стояла духота. Во всех комнатах горел свет. Громкая реклама из старых колонок сильно раздражала, режущим звуком вонзаясь в перепонки. В зале и на кухне было пусто. Распахнутая дверь в ванной и туалете давала понять, что и в этих комнатах никого нет. Кенни начал разуваться. Мокрые кроссовки стягивались со скрипом. Тут он заметил еще одну пару мокрой обуви у полочки. Мамины туфли. Стельки были мокрыми от дождя, с черными следами и потертостями от долгих лет носки. Набойку давно не меняли и покрытие каблука стерлось у основания, собралось в складки. Значит, мать дома. Но где? Оставалась только комната Кенни и Кушель. Дверь в нее была приоткрыта, как и входная в квартиру. Свет медленно угасал по мере того, как Кенни пересекал гостиную, обходя раскладной диван. Он не слышал шум собственных шагов: ковер поглощал его. Но и шум от телевизора тоже начал пропадать, исчезнув полностью вместе со светом, когда Кенни коснулся ручки двери. Сквозь расширяющуюся щель стал выбираться странный запах. Знакомый, и в то же время не совсем. Плотный, тяжелый. Железный. Похожий запах он почуял во время школьной междугородной поездки, когда автобус проехал мимо скотобойни. Мысли в голове были неявными. Они проходили насквозь, не задерживаясь в голове. Дверь открылась. Мать лежала на постели Кушель, ее руки были изрезаны вдоль. На ее лице застыло выражение смирения и следы многочисленных слез на щеках. Ковер под ней впитал всю кровь. Пятно совсем немного блестело липкой консистенцией. За письменным столом у окна, спиной к Кенни, сидела Кушель. Казалось словно она уснула, пока делала домашнее задание, но медленно стекающая загустевшая кровь с края столешницы не оставляла сомнений, что сестра вовсе не спит. Кенни не хотел приближаться, но каким-то образом он оказался рядом со столом. Окно было закрыто, за ним плотный как молоко туман наполнил улицу до верхних этажей. Свет от настольной лампы падал на лицо Кушель. На стекле рисовалось отражение ее посмертно испуганных глаз и перерезанного горла. Кенни медленно открыл глаза, пробуждаясь ото сна. Сердце барабанило в груди. Осознание реальности медленно приходило в голову, замещая собой еще яркую в памяти картину угасающего сна. Он быстро нашарил сотовый телефон в кармане джинсов, выбрал автонабор номера. Гудки шли долго. От напряжения Кенни начал медленно прокусывать внутреннюю сторону губ клыками, пока наконец на экране не появился отсчет времени разговора. — Да… — ответил сонный голос Кушель. — Уже спишь? — хрипло спросил Кенни. — Угу… — Ладно, тогда перезвоню утром. Кушель еще что-то промычала и сбросила звонок. Она уже привыкла к тому, что брат ей мог позвонить посреди ночи и не ставила беззвучный режим на его звонки, несмотря на то, что о причинах он не говорил. Возможно, ему бы пришлось объясниться, если бы эти кошмары посещали его чаще. Впрочем, они и учащались по мере того, как шли года, а Кушель все активнее жила собственной жизнью, снимая квартиру с подругой. Скоро обязательно найдет себе ухажера, к которому переедет, и тому явно будут не по душе такие ночные звонки. Кенни остался там, где они провели детство: в квартире дедушки. Как только появилась такая возможность, Кушель покинула это место, и отчасти Кенни понимал, почему. Все-таки память о том, как мать покончила собой в этих стенах никогда не улетучится. Испачканный кровью ковер развернули так, чтобы пятно закрывала мебель, а постельное белье долго держали в хлорной извести.

***

В школе Кенни учился неважно, на выпускной даже не явился, а учителя и директор бросили попытки повлиять на него через дедушку. Кенни помнилось, как школьный психолог пытался надавить на него через чувство вины перед младшей сестрой, но Кенни был уверен, что школьные уроки для него в данном ключе бесполезны. Он искал возможности заработать денег еще будучи несовершеннолетним, постоянно сталкиваясь с обманом и несправедливой оплатой. Учился пользоваться ножом для самообороны, ходил в клуб по стрельбе, чтобы иметь возможность постоять за свои интересы более убедительно. Не обошлось без того, чтобы быть несколько раз избитым более сильными взрослыми, для которых его потуги были смешными, но отчего-то вызывали беспокойство и ответную агрессию, будто Кенни в самом деле мог им чем-то угрожать. К его же удачи, он быстро рос и к своему совершеннолетию уже быть выше ста восьмидесяти сантиметров. Постоянный труд развил в его теле крепкие мышцы, что в сочетании с сильными от природы суставами давало ему определенное преимущество. А учиться драться приходилось по ходу дела. Скоро должен был вернуться отец из тюрьмы. Это событие беспокоило Кенни. Он уже успел позабыть его. Смутные воспоминания будто шли из куда более далеких времен, чем это было на самом деле. Кушель была на два года младше, и для нее скорее он был вовсе незнакомцем. Дедушка же был взволнован. Он писал отцу каждый год каждый месяц, и на следующий получал ответ. Иногда он пересказывал какие-то моменты из них, которые касались непосредственно Кенни и Кушель, о том, как скучает и сожалеет, что матери больше нет. Пару раз они участвовали в собирании посылки с едой и одеждой для отца, но в основном этим занимался дедушка: все-таки это был его сын. В один из месяцев письма от отца не было. Затем второй. Спустя несколько звонков, заявок и попыток выяснить, в чем дело, дедушка все-таки добился ответа. Отец уже какое-то время болел, как и другие заключенные с ним в камере. Посмертно выяснилось, что по тюрьме прошлась эпидемия тюберкулеза. Уже по телевизору Кенни и Кушель смотрели региональные новости о том, как направили проверки в тюрьму, где держали отца, на предмет нарушений. Вместе с ним еще десяток заключенных скончалось от болезни. С этого дня к Кенни пришло осознание того, что все-таки тюрьма — куда хуже, чем ему это представлялось ранее. Ему приходилось видеть и сотрудничать с бывшими арестантами, но их рассказы о жизни в тюрьме едва ли соотносились с тем, что сейчас показывали по новостям: голые сырые стены, покрытые подтеками и черной плесенью, а сами арестанты — до костей худые, слово ходячие скелеты. Под колючими холодными глазами болезненно синела кожа нижних век. Вскоре скончался и дедушка. Кенни не один раз задумывался над тем, как удачно вышло, что это случилось не раньше его восемнадцатилетия, ведь иначе они бы с Кушель оказались в детском доме. С тех пор ему пришлось сменить много мест работы. Большая их часть эксплуатировала его физическое здоровье за такую плату, которая не покрывала расходы на жилье и сестру. Те, что покрывали, вынуждали его надолго отлучаться и оставлять Кушель без присмотра. Так, Кенни пару раз выполнял заказы на перевозку груза в соседние города. По возвращению в их квартире оказался какой-то мужик, разгуливающий по кухне в трусах, как у себя дома. Уже позже, находясь в отделении полиции и получая выписку о штрафе за побои, Кенни узнал, что это Кушель пригласила ухажера в гости. Впрочем, этот факт только усилил желание Кенни набить морду этому придурку еще раз, да только штраф, который ему уже выписали, свел его рабочую поездку к бесплатным покатушкам. Тем не менее, он делал это снова: любой человек мужского пола, оказывающийся рядом с Кушель в пределах зрения Кенни, уходил со сломанным носом, если не выполнял команду «вон» с первого раза. Не каждый из них писал заявление в полицию, но все-таки некоторые это делали. С Кушель они стали так часто ссориться, что в один день она собрала вещи и объявила, что переезжает к подруге, найдет работу и будет снимать вместе с ней квартиру. Кенни не особо верил в самостоятельность сестры, но убедившись в том, что ее новый сосед действительно девушка, решил дать ей шанс при условии, что она хотя бы позволит раз в две недели заходить проверить, как она живет.

***

За окном стояла глубокая ночь, фонари помигивали вдоль пустой дороги. Свежий воздух летней ночи пробирался сквозь кухонную форточку через зал и в спальную комнату. Кожу приятно остужало. Уже неделя прошла с тех пор, как Кенни выписали из больницы, и он мог вернуться домой. Всего семь дней, как передвигаться стало легче, как жар прекратил окатывать его жгучей лавой. Семь дней, как с него сняли повязки. Оставалась еще неделя больничного отпуска и не терпелось вернуться к работе, вот только каким образом, когда его машина превратилась в груду расплавленного металла… Да и заказчик едва ли ждал выздоровления его, чтобы восстановить поставки, и уже нашел ему замену. Кенни с трудом вспоминал детали аварии. Возвращаться в пустой дом после работы было довольно уныло: телевизор не шумел, по телефону никто не болтал, а мебель была ледяной. Воображение дорисовывало звуки шагов и скрипов, возникающих внезапно из неоткуда. Появилась привычка оставлять включенным радио, в том числе и ночью, просто немного тише обычного: музыка и болтовня ведущего заполняли пустоту, отгоняя подкрадывающееся осознание собственного одиночества и того, как оно гложет. Появилась и привычка подолгу отсутствовать дома даже в свободное время: оставаться в баре или в домашних посиделках знакомых до ночи, засыпая на полу с кучей других людей, которые тоже почему-то не спешили домой. С ними не было особо общих тем или увлечений, кроме тех, что проходят через всех людей. Не было привязанностей, совместных переживаний или историй, которые обычно скрепляют узы даже тех, кто при обычных обстоятельствах никогда бы не поладил. У каждого были свои волнения, проблемы, грехи и добродетели, но для Кенни это не было поводом сочувствовать им, осуждать или восхищаться. Болтая на кухне сначала под ящик пива, затем под бутылку водки, он мог что-то запоминать, чтобы поддержать разговор, но с рассветом все исчезало, будто никто никого никогда не видел. Некоторые из них называли друг друга друзьями, что более походило на внезапный эмоциональный пьяный порыв, нежели на правду. Кенни столько раз слышал от подобных людей это слово, что уже не мог воспринимать его всерьез. Некоторые и его называли своим «другом» или «братом», но Кенни резко отказывался от таких званий в свою сторону, срывая общую ненапряженную атмосферу. Он был братом только одному человеку, и другом… ну, друзей у него, пожалуй, не было. Был в школе один парень, с которым он общался чаще, чем с другими. Кенни так много прогуливал, что едва ли он бы смог установить устойчивую дружескую связь с кем-либо при обычных обстоятельствах, но тот парень был достаточно упрямый, чтобы это общение продолжало существовать исключительно благодаря его собственной настойчивости. Кажется, его звали Ури. Он был ростом даже ниже Кушель, волосы у него были светлыми и немного отросшими. Помнилось, что он еще был старостой в классе и скрывал часть прогулов Кенни, переписывал за него домашнее задание, имитируя почерк, что отчасти позволило тому не оставаться на второй год и закончить школу. Кенни тогда ни на секунду не задумывался над тем, зачем Ури так делать. У Кенни не было ничего, что он мог бы предложить в благодарность. Он делился с ним сигаретами, когда они во время редких встреч курили за гаражами, но вспоминая об этом сейчас, он все еще не мог себе объяснить, какой у Ури был интерес. В старом бумажнике среди чеков и прочих записок лежала помятая и пожелтевшая от времени страничка из ежедневника с его номером телефона. Чернила же ничуть не выцвели, словно каждая цифра была написана минуту назад. Ури вручил ее ему в день выпускного. На само мероприятие Кенни не собирался приходить, решив просто купить домой пиццу и отметить с Кушель, когда Ури догнал его у подъезда по дороге из пиццерии. Он был в костюмных серых брюках и белой рубашке с короткими рукавами, на улице стояло самое жаркое июньское лето. Горячая коробка с пиццей обжигала одну руку, а во второй обтекала конденсатом бутылка с «Пепси», взятая в магазине прямо из холодильника. Кенни ждал, когда Ури сможет отдышаться. Его лицо было красным от бега и жары, волосы прилипли ко лбу от пота. — Ты чего так несешься? — спросил Кенни. — Я же сказал, что никуда не пойду. — Я-я… знаю, — Ури еще тяжело дышал. — Просто хотел увидеться. Мы скоро уедем и… я не знаю, что будет потом, смогу приезжать или нет… Обычно Ури не говорил настолько нескладно, и Кенни начинал терять терпение. — Я хотел сказать, что если тебе будет что-то нужно, то… вот, — Ури протянул сложенную бумажку, но сообразив, что у Кенни руки заняты, неуверенно положил ее ему в карман джинсов. — Там я записал наш новый номер телефона. Можешь звонить, когда захочешь. Вот… это все, наверное. — Ладно, — Кенни проверил, не выпадает ли бумажка из кармана, и развернулся к двери. — Ну, давай, пока. Что-то дернуло его за рукав футболки. Это была рука Ури, неуверенно вцепившаяся ему в одежду. Кенни выжидающего на него уставился. Ури же не поднимал глаз, изо всех сил избегая зрительного контакта. — Пожалуйста, не забывай обо мне, — сказал он сдавленным голосом. — Хорошо, не забуду, — ответил Кенни, не вкладывая в эти слова каких-то чувств. Ури печально улыбнулся и отпустил его. Шесть лет спустя, вспоминая этот день, лежа в чужой постели в чужом доме, Кенни подумалось, что можно было повести себя не так холодно. Правда, в тот момент ему было все равно. Сейчас же странное ощущение упущенного момента, мысли о том, что можно было поступить иначе, не давало ему покоя. В памяти застыл взгляд, который было сложно выдержать: словно о чем-то умоляющие светло-голубые глаза. Едва ли кто-то когда-либо так смотрел на него, но Кенни всегда отворачивался. Теперь же ему не хватало такой отчаянной искренности, когда прочие люди были столь несознательно манипулятивными. Уже близился рассвет, нужно было выезжать с грузом, пока дороги более-менее пусты. Улицу наполняло ярко-синее освещение летней зари. В квартирах воздух был горячим, а снаружи очень свежим и даже ледяным. В машине же снова духота. Кенни открыл окно водительского места до упора. Приятный ветер ударил в лицо, наполнил салон. По радио крутили песни без комментариев ведущих, и так было даже лучше. За ночь удалось уснуть пару раз, но это были короткие сны, в которых Кенни снова видел детские и подростковые годы. Тело и мозг нисколько не отдохнули, ни о какой бодрости не могло быть и речи, но откладывать поездку было нельзя. Нужно было заехать в какую-нибудь забегаловку и выпить кофе, если хоть что-то работает в такое время дня. Междугородная трасса пустовала, езда шла легко. Кенни начал переключать радиостанции в поисках более агрессивной музыки, но безуспешно: по какой-то причине по утрам крутили крайне спокойные и даже усыпляющие песни. Уже давно нужно было перебрать дома диски с нужными жанрами, но все никак. У ближайшей заправки при себе не было ни кафе, ни автомата, ни даже магазина. Кенни проклял себя же за то, что до сих пор не накидал в бардачок пакетиков с «Нескафе» и бутылкой воды с стаканчиками: растворимый кофе заваривался даже в холодной воде, приготовить его было не проблемой, нужна была только чертова самоорганизация. Понемногу навстречу стали появляться другие автомобили. Глаза уже начинали слипаться. Только усилием воли Кенни удерживал их открытыми, но недолго. Шум проезжающих автомобилей мягко проносился мимо. Он сбавил скорость, готовясь у ближайшего поворота сойти с дороги, терпеливо пропуская все встречные машины. Рот растягивался в зевоте, взгляд затуманивали сонные слезы. Мышцы тела расслабились, пальцы уже не держали руль. Из короткого сна его вытряхнул удар о тяжеловесное авто. Тело одернуло с большой силой, и ремень безопасности сдавил грудь, перехватив дыхание. Адреналин ударил в голову, взбодрив настолько, что сила биения сердца причиняла боль. Проезжающий на высокой скорости грузовик смял капот — Кенни увидел, как лист белого металла перед стеклом походил на смятую бумагу, а на асфальте нарисовалась мокрая полоса. Бак протекает? Впрочем, с таким повреждением это неудивительно. Кенни поспешил выйти из машины. Дверь не поддалась. — Блядь, только этого не хватало, — прошипел Кенни. Он начал высовываться из опущенного окна, как визг шин пронзил уши. Все, что запомнилось после: удар, вспышка горячего света и боль до потери сознания. Потоки снов и искаженного восприятия реальности в перерывах между кошмарами длились словно вечность. Кенни чувствовал свой ожог будто по всему телу, через кипящую кровь, бьющей в мозг так, что казалось — голова взорвется. Он слышал голос Кушель и то, как лечащий врач объяснял, что Кенни на самом деле повезло: его коснулась только тепловая волна от взрыва, благодаря тому, что он оказался далеко от эпицентра. Остальные участники аварии сгорели заживо. Кенни мог думать только о том, насколько его оштрафуют, или же его ждет лишение свободы. Открывать глаза не хотелось. Он чувствовал, что Кушель берет его за руку, но прикосновение от едва теплой руки причиняло боль, словно об кожу тушили сигарету. Вернувшись домой после выписки, Кенни не спешил посещать сестру, ограничиваясь звонками. Слабое отражение собственного лица в окне на фоне ночного города отталкивало. Кенни никогда не задумывался над качествами собственной внешности, но теперь, когда левая половина его лица походила на оголенные мышцы, он понял, что она подпортилась. Врач сказал, что позже кожа восстановится, но не стоит ждать, что она будет выглядеть как прежде: она будет куда тоньше, и будет пытаться стягиваться в каких-то местах, образуя неровные шрамы. И в шутку добавил, что теперь с левой стороны можно не бриться, так как волосяные фолликулы уничтожены огнем. Что же, это действительно было смешно. А вот выходить в магазин, когда все на тебя пялятся — уже не особо. Разговорчики с знакомыми кассирами на эту тему тоже раздражали, а учитывая, что ему приходилось видеть разных работников в разную смену и повторять одно и то же — особенно. Впрочем, скоро стало понятно, что и их желание обсудить эту тему быстро сходило на нет. Кенни обычно не составляло труда поддержать любой разговор с любым незнакомцем, всегда вел себя легко и непосредственно, несмотря на то, что выдерживал дистанцию и не выказывал искреннего эмоционального соучастия. Теперь же его поведение стало нервным, он неприкрыто раздражался и пытался как можно скорее выйти из разговора, что вызывало у собеседника неудобство и ответное раздражение. Видеться с бывшими коллегами он даже не пытался. Экран сотового мигал на столе кухни, пока Кенни пил у окна кофе со льдом, хотя врач ему запретил кофеин в любом виде до полного заживления. Он знал, что ему названивали девушки, с которыми он бывал иногда от скуки. И хоть для них самих это тоже ничего не значило, почему-то отсутствие внимания с его стороны подогревало их собственное. Это тоже раздражало, потому что он догадывался, что как только они увидят его «новое» лицо, то интерес испарится само собой. Это по реакции Кушель было предельно понятно. Если бы она не была его сестрой, то в момент, когда с Кенни не сняли окончательно повязки, обнажив то, что было его кожей, она бы не отнеслась к нему с той же добротой. Но разве он бы на их месте поступил иначе? Вряд ли. Кенни никого не винил, но и видеть тоже не хотел. Ему не нужно было ничье сочувствие или даже присутствие. Нужно было только дождаться полного выздоровления и вернуться к делам. Стоило еще подумать, откуда взять новую машину. К его счастью, главным виновником той аварии оказался не Кенни: когда он уснул, машина начала терять скорость и просто остановилась у поста регулировщика. Тут-то и появился большегруз из-за поворота с намерением завернуть, задел переднюю часть машины Кенни на большой скорости. Третий же автомобиль не успел сбавить скорость и врезался в них обоих. Хоть где-то ему повезло. Старый бумажник теперь лежал на подоконнике. Точнее говоря, его остатки: он сгорел почти полностью, вместе с правами и документами на машину. Одна мысль о том, что придется все это восстанавливать, давила на мозг. Еще и деньги на бензин кто-то стащил. Оставалось радоваться, что авария не случилась по дороге обратно после оплаты доставки. Было еще удивительным то, что страничка с номером телефона его школьного друга Ури осталась почти целой: края немного подпалило, а сама запись никак не пострадала. Как после этого Кенни должен был поверить, что деньги просто сгорели дотла? В любом случае… он продолжал вертеть эту бумажку в здоровой руке. И чувствовать себя глупо. Какой толк хранить эту вещь? Это ведь номер стационарного телефона, кто ими сейчас вообще пользуется? Не говоря уже о том, что Ури мог уже сто раз съехать, шесть лет все-таки прошло. Да и не школьники они уже, чтобы серьезно относиться к тому, что было сказано так давно. «Если тебе будет что-то нужно». Кенни снова вспоминал день, когда мать покончила собой. В его кошмарах она перед этим забирала с собой Кушель на тот свет, но никогда не пыталась убить его самого. В реальном мире в тот день Кушель была на продленке, и Кенни пришел домой первым. Он не знал, что ему чувствовать или думать. Он позвонил дедушке на работу и ждал у двери подъезда сначала его, потом полицию и скорую помощь. Дедушка сказал Кенни забрать Кушель со школы, спросил, могут ли они где-то пересидеть у друзей. — Не говори сестре пока ничего, — предупредил дедушка. Кенни не понимал, почему, но послушался. Из всех людей, кто по его мнению более-менее походил на роль друга и был Ури. Тогда он даже не представлял, насколько на самом деле невежливо в дождливый вечер попроситься к кому-то внезапно в гости с ночевкой вместе с младшей сестрой. Но получше это понял, встретив едва скрывающих раздражения отца и старшего брата Ури. Они были вежливы, но вели себя холодно. Ури сразу пригласил Кенни с Кушель в свою комнату, выделив маленький телевизор с игровой приставкой. В другой день Кенни бы и сам хотел поиграть, но было как-то не до того. Они вышли с Ури на балкон, чтобы Кушель не слышала разговор. Дождь барабанил по железному навесу, вдалеке сверкали молнии. Шум листвы от грозового ветра впивался в память вместе с запахом мокрого асфальта и сырой земли. Кенни решил, что нужно объяснить Ури, почему он с сестрой внезапно ворвались к нему, хотя казалось, что он и без этой информации не стал бы возражать такому вторжению. Кенни сказал, что увидел, когда пришел домой. Признался, что отец все это время был в тюрьме, и это могло быть причиной такого поступка со стороны матери. Директор и учителя в школе были в курсе об ситуации в их семье, и скорее всего какие-то одноклассники через своих родителей тоже об этом узнали, но сам Кенни никогда не обсуждал это с кем-либо. — Только попробуй разболтать кому-то, получишь у меня, — сказал он со всей серьезностью, какая может быть у подростка четырнадцати лет. Ури поднял на него взгляд, наполненный слезами. — Мне очень жаль. — Тебе не обязательно плакать из-за этого, — Кенни разорвал зрительный контакт. Почему-то ему стало некомфортно. — Это же не твоя мама. — Я знаю, — Ури шмыгнул носом и вытер слезы. — Но ведь тебе сейчас плохо. — Я… еще не знаю. — Твоя сестра еще не в курсе, так ведь? Кенни оглянулся. Через запотевшее стекло виднелся туманный силуэт Кушель и мигающий экран телевизора. — Как ты это понял? — Ну… — Ури постарался подобрать слова. — Она совсем не грустит. — Никто не грустит из-за этого, — равнодушно сказал Кенни. — Как будто ничего не случилось. Так что, наверное, нет смысла грустить. Ури не нашел, что ответить. О том, что мать умерла, Кушель узнала уже от дедушки. Кенни часто видел ее плачущей до этого из-за всяких мелочей, капризничающей и топающей ногой по полу, но в этот раз она не издала ни звука, пока слезы тихо скатывались по щекам. Теперь и ему стало тоскливо, но слез не ронял. За окном рассвет выглядывал из-за высоток, окрашивая облака в ярко-розовый цвет. Номер телефона все не давал покоя. Хотелось узнать, как сложилась жизнь у такого дурака, который беспокоился из-за человека, вроде Кенни. Он взял в руки сотовый, начал набор. Вспомнить бы еще, как с сотового звонить на домашний… Код какой-то должен быть городской. Кажется, его за скобки Ури и вынес, предугадав такую ситуацию. Легкое волнение коснулось лопаток, когда прозвенел первый гудок. Затем второй, третий. До Кенни дошло, что на часах время пять утра. Но не успел он сбросить звонок, как по ту сторону подняли трубку. — Да? — спросил сонный голос. — Э-э, это Ури Рейсс? — Смотря, кто спрашивает, — ответили ему, будто с улыбкой. Кенни не мог не поразиться такой реакции, так как на месте того, кому звонят в такую рань, он бы послал звонящего к черту. Что же, похоже, что это и правда Ури. Его голос стал ниже и слегка охрип, но интонация и манера говорить остались прежними. — Это Кенни Аккерман, — решил он наконец представиться. Повисла пауза. — Правда? — Нет, блядь, шутка. Конечно, правда. Кто еще стал бы звонить тебе в пять утра и представляться мной? На другом конце провода раздался смех. — Кенни…я так рад тебя слышать. Как ты? — Э-э, — лицо загорелось. Давление, что ли, поднялось. — Я вообще удивлен, что этот номер все еще работает. Ты что, никуда не уезжал все эти годы? — Ну… — Ури затягивал с ответом. — Да, так и есть. Так как ты поживаешь? Не хочешь увидеться, выпить кофе? Ури не говорил «увидеться «как-нибудь», как это обычно бывает в подобных разговорах, допускающих встречу, но не настаивающих на них, потому что в действительности это скорее знак вежливости, чем настоящее желание. Ури точно хотел увидеться. — Как поживаю… — Кенни на мгновение вернулся в реальность. — Живой и ладно. С сестрой тоже все нормально, если тебе это интересно. Неужели тебе хочется переться в другой город, чтобы послушать об этом поподробнее? — Конечно, хочется, — участливо ответил Ури. — Мы так давно не виделись… Ты сегодня свободен? Могу выехать прямо сейчас. — Узнаю твою настойчивость, — Кенни усмехнулся. Но тут же ощутил противоречие, ведь Ури ему не звонил. — Приезжай, я буду ждать. — Сказал он наконец. — Буду через пару часов… Надеюсь, на сегодня авиарейсы есть, тогда буду раньше, чем через пару часов. Ури звучал так взволнованно, будто намечался какой-то праздник. Кенни, впрочем, тоже немного волновался. Стоило бы докупить выпивки, только вот магазины еще закрыты, а единственный круглосуточный был далековато от дома. Что если Ури действительно прилетит в ближайшее время? Сам факт использования самолета, чтобы перелететь расстояние в шесть часов на машине, пожалуй, удивлял. Кенни сразу заметил, что Рейссы были побогаче, чем их семья, но об этом можно было узнать только если оказаться у них в гостях: большой телевизор в зале, по маленькому в каждой комнате, у каждого из братьев своя игровая приставка, а у их отца — немецкий автомобиль. Пожалуй, не стоило удивляться тому, что Ури мог себе позволить самолет в соседний город. Кенни вышел на балкон, откуда было хорошо входной двор и падала освежающая тень. Листья деревьев шелестели от легкого ветра, а птицы вовсю распевали свои песенки. «Прямо-таки, какой-то чудесный день» — подумал Кенни с усмешкой, неспешно закуривая. По радио играла медленная мелодия. Теперь, когда ему никуда не нужно спешить, это не раздражало. В холодильнике стояла пара банок пива, в морозилке — бутылка водки. Если Ури вдруг слишком сильно спешил и не позавтракал, то так и быть, Кенни пожарит ему яичницу. Странное чувство, ведь он еще не принимал у себя гостей. Пока это делала только Кушель, когда Кенни не было дома. Улица начинала понемногу оживляться, дворники начали выходить подметать мусор. Машины трогались с места. Кенни с тоской посмотрел на свое бывшее парковочное место, которое теперь занимал другой автомобиль. За стенами стал слышен шум смывающегося унитаза, ругань родителей с детьми, которые не хотят вставать и ехать к бабушке в деревню. Кенни сделал радио погромче, чтобы меньше отвлекаться. Посмотрел на часы на экране сотового телефона: семь утра. Магазины все еще не открыты, а сигареты уже кончались. Стоило уже либо бросать привычку не спать всю ночь, либо начать закупаться на утро в течение дня. Кенни уже собрался заварить еще чашку кофе, как у обочины появилась желтая машина с черно-белыми шашками. Из такси вышла фигура с светлыми волосами, с чемоданом и пакетами. Ури можно было сразу узнать по тому, как он неловко пытался удержать все эти вещи одновременно. Кенни решил немного понаблюдать за его потугами прежде, чем спуститься вниз. Ури пытался поставить чемодан на колеса одной рукой, и даже таксист выглянул спросить, не нужна ли ему помощь, но тот, по-видимому, отказался, и в итоге просто стал волочить чемодан за собой. Решив, что уже пора идти, Кенни вышел из квартиры и вызвал лифт. Поднимался он словно дольше обычного. И спускался также. Какой-то идиот снова прилепил жевательную резинку на стену. Вот бы сломать ему пальцы. Кенни распахнул подъездную дверь в момент, пока Ури начинал набирать номер его квартиры. Черт побери, он все еще это помнит и… он совсем не вырос с того дня, как они увиделись в последний раз. Кенни это понял, когда Ури бросился на него и обнял за пояс, а голова даже не касалась его подбородка. Он опустил глаза на светлую макушку, но тут же осекся. С этой суетой он совершенно забыл и думать про свое лицо. Одна только мысль о том, как Ури станет избегать с ним встречи взглядом весь день начала медленно сводить с ума. — Боже, я так рад, — сказал Ури, все еще прижимаясь. Кенни чувствовал вибрацию от его голоса в своей груди. — Прости, если смущаю. — Лучше посмотри на меня, — потребовал Кенни, желая и боясь этого одновременно. Ури поднял голову и посмотрел. Его глаза не забегали, не расфокусировали взгляд, не отвернулись. Он не попытался снова спрятать лицо, сделав вид, будто решил снова обняться. Он глядел на Кенни также, как делал это когда-то: этим странным, словно умоляющим взглядом, который так сложно выдержать. Но Кенни почувствовал облегчение, ощутив его на себе снова. — Тащи свое барахлишко, — решился он наконец сказать. — Поговорим в доме. Они молча проехали в лифте и вошли в квартиру. Солнечный квадрат из кухонного окна упал на стол, и тот засверкал утончившимся от времени мебельным покрытием. Радио так и играло на прежней громкости, запах сигарет занесло легким ветром через приоткрытый балкон. Ури вошел на цыпочках, очень медленно поставил пакеты и чемодан рядом с полкой для обуви, и также медленно и тихо стал снимать кроссовки. — Ты чего крадешься? — со смешком спросил Кенни. — Так семь утра… Разве Кушель уже не спит? — Она теперь живет отдельно. С подругой. — О, понятно, — Ури выпрямился и стал вести себя поактивней, снял тонкую куртку, оставшись в рубашке с коротким рукавом и светлых джинсах. Потянулся к пакетам, достал оттуда две бутылки вина и коробки с закусками, а в сторону Кенни подбросил блок с сигаретами, тот поймал их на лету. — Жаль, я и для нее привез гостинцы, — Ури показал коробку с шоколадными конфетами и листовым чаем. — Давай сюда, — Кенни потянулся за коробкой. — Передам как заеду. Точнее, как зайду, я ж теперь без машины. — А что с ней случилось? — осторожно спросил Ури. Кенни поставил коробку с конфетами в холодильник, а чай на полку рядом. Не забыть бы теперь, что они должны идти вместе. Он достал из кухонного шкафчика две кружки. В зале стоял чайный сервиз дедушки и бокалы, но Кенни никогда их не трогал и не собирался. Каждый раз, когда он смотрел на них, то мог только представлять, как они падают и разбиваются. Так что… лучше пить вино из кружки. — Ну, как сказать, — начал говорить Кенни. — Она сгорела. А вместе с ней, чуть не сгорел я. Может, ты заметил тут кое-какие следы, — он указал пальцем на шрам на лице, впервые обратив чье-то внимание на него намеренно. — Тебе больно? — сочувствующе спросил Ури. — Ну… если трогать, то нет, — Кенни немного растерялся от вопроса. — Получается, тебе нельзя пить спиртное, оно же обезвоживает… — И что теперь? Не пить, что ли? — Кенни пододвинул к себе бутылку с вином поближе. — Если бы я следовал всем рекомендациям врачей, то сейчас я бы у меня стоял стакан воды, и мне бы даже нельзя было закусывать вот этими штуковинами, они же соленые, — Он схватил из упаковки кусок вяленого мяса, зажевал. — Нет уж, спасибо. Тем более твое вино больше на компот похоже, я бы не назвал это спиртным. Сколько тут вообще градусов? Пятнадцать?! — Кенни поближе рассмотрел этикетку. — Как-то не похоже. Ури тихо захихикал. — Смеешься над инвалидами, а? — Кенни схватил кружку Ури, чтобы долить ему вина, но там было отпито от силы два глотка. — Господи, ты все еще пьешь со скоростью улитки. — Я просто все еще не могу нарадоваться, — улыбнулся Ури. — Когда ты мне позвонил, не мог поверить, что в самом деле слышу твой голос. — Чего тогда сам мне не звонил ни разу? Ты же знаешь мой номер, — все-таки спросил Кенни. Хотя… зная себя же, он тут же представил, как бы сухо звучали такие разговоры с его стороны, ведь в отличие от Ури, сам он никогда не показывал какой-то участливости в их общении, будто ему это было не нужно вовсе. — Ты ждал моего звонка? — Ури спросил это, отведя взгляд. Кенни не спешил отвечать. — Мне так не показалось, поэтому я и не звонил. Я никогда не был уверен в том, как ты ко мне относишься… и мне не хотелось отталкивать тебя сильнее своей… как ты сказал, «настойчивостью». Но я, конечно, надеялся, что ты однажды все-таки воспользуешься номером, что я тебе оставил… если ты его не потеряешь, конечно. Кенни задумчиво почесал нос. — Шесть лет надеялся? — Я научился быть терпеливым, — скромно ответил Ури. — Почему-то мне кажется, что ты немного пиздишь. Ты не подумай, что я тебя обвиняю или осуждаю, просто не вижу смысла делать вид… как бы так сказать-то… как если бы ты серьезно именно надеялся, а не забыл об этом и жил своей жизнью до сегодняшнего утра. Что? Что ты так на меня смотришь? Ури оперся подбородком на ладонь и смотрел на Кенни широко раскрытыми глазами. — Кенни, если бы я знал, как это для тебя важно, то ни за что бы не уехал отсюда, — он на секунду опустил взгляд. — Почему я только сейчас об этом узнаю? Или ты только недавно стал задумываться о таких вещах? — Ну да, недавно, — признался Кенни и сделал большой глоток вина, звонко ударив кружкой по столу. — А что? Что это меняет? Он встал со стола за водкой. В морозилке она стала относительно густой. Достал две рюмки. Вино не давало нужное состояние опьянения, Кенни чувствовал, что ему не хватало развязности, будто что-то еще сдерживало его и сковывало. — Повышаем градус. — Кенни, я же не люблю водку… — Да, ты от нее блюешь. Но ничего, потерпишь, — рюмка наполнилась до краев. — Если хочешь, придержу тебя за волосы. — Хочу, — ответил Ури. — Закусывай своими кальмарами сушенными, — сказал Кенни после небольшой паузы. Сел за свое место, выпил. Посмотрел на Ури. Тот тоже выпил и тут же прижал кулак ко рту, пытаясь вытерпеть горечь. — Ну как? — Крепко, — сказал он на выдохе. — Но… она не так плоха, как та, что мы выпили в школе. Она была… отвратительной. — Ну, конечно, сравнил еще. Та была каким-то дешевым говнищем, который в ларьке можно было купить без паспорта. Мне самому тогда хреново от нее стало. Кенни налил еще. Ури с ужасом наблюдал, как его рюмка заполняется по новой. — Давай-давай, давно же не виделись, вся хуйня. А ты так скучал, что даже ссаное письмо не начеркал за шесть лет. Ури выглядел раздраженным. Кенни никогда не видел его в какой-то истинной ярости, только сдержанное недовольство, направленное на что угодно, но не на Кенни. Глубоко вздохнув и уже ничего не опасаясь, Ури опустошил вторую рюмку. Кенни проследил за этим и выпил следом. Посреди их общего молчания по радио ведущий объявил, что сейчас начнется рубрика «Ностальгия», и заиграла действительно старая песня, уносящая на несколько лет назад. Теплый ветер занес с собой воспоминания о школьных майских днях. Сердце тоскливо сжалось. — Хочешь что-то сказать? — с вызовом спросил Кенни, пытаясь выцепить зрительный контакт с Ури, который уставился куда-то в сторону. Иной раз едва ли бы его это задело, сейчас же он не мог перестать иррационально зацикливаться на ожоге на лице как о причине всего этого. — Чего не смотришь в глаза, неприятно? Ури перевел взгляд, не поворачивая лицо. — Почему же, — произнес он интонацией, которую Кенни не слышал от него прежде. — Ты мне нравишься также, как всегда. — Ла-дно, — протянул Кенни, чувствуя как лицо горит. — Но это прозвучало как-то по-пидорски. Ури вздохнул и снова оперся подбородком на ладонь. Он потянулся к блоку с сигаретами, который сам же и принес, достал оттуда пачку, вскрыл. — Ты еще на балконе куришь или уже сразу на кухне? — спросил он, доставая сигарету из пачки, а из нагрудного кармана рубашки зажигалку. — Давай-ка на балкон, подышать охота. Ури начал курить в то же время, что и Кенни, за компанию. Было интересно, бросил ли он после отъезда, или же это стало его собственной привычкой теперь. Кенни не стал спрашивать. Он немного угомонил свое подозрительное поведение, сам не зная, что на него нашло. То, что все окружающие его люди в большинстве своем постоянно занимались обманом себя и других его никак не задевало — как если бы это было естественной частью их сущности, как и то, что у них есть по две руки и ноги. Но вот, когда Кушель привела какого-то мужика во время отсутствия Кенни, его это разозлило. Он вынес всю агрессию на ее ухажера, но и в сторону сестры он тоже ощутил некое горькое чувство. Отчасти решение отпустить ее жить с подругой позволило от этого избавиться. Сомнения в искренности Ури тоже вызывало желание развернуть его обратно в сторону аэропорта. Пришлось признать, что никакого обмана не было, и причина его долгого молчания напрямую исходила из того, как сам Кенни показывал свое отношение. И все-таки, какая-то часть него все равно будто желала, чтобы вопреки его неприятному поведению Ури все равно оставался таким же хорошим, каким всегда был, в отличие от кого-либо, кого он знал. Солнечные лучи уже начинали заворачивать в сторону балкона, проходя светящимися пятнами сквозь густую листовую крону тополей. Свет падал на старую стеклянную пепельницу, на которой почти не было чистых мест. Красивая граненная пепельница, в которую тушил папиросы еще дедушка. Почистить ее потом, что ли. — Ну и… чем вообще занимаешься? — Кенни решил нарушить тишину. — Отец хотел, чтобы я стал адвокатом, так что я им стал, — голос Ури словно потяжелел. Похоже, на него начала действовать водка — его лицо раскраснелось, веки расслабились. Слова произносил не так четко, как обычно. — Но не совсем таким, каким он хотел. Если ко мне обращается человек, который действительно виновен в преступлении, то я с ним не сотрудничаю, и мне неважно, сколько он готов за это заплатить. Я знаю, что это глупо. — Да, это глупо, — тут же вставил Кенни, затягиваясь сигаретой. — И отец так считает. Что я теряю деньги, которые он в меня вложил. Но я считаю, что если врать не умеешь, то и браться не нужно. Можно по-всякому интерпретировать факты и законы, но если я знаю, что человек виновен, то я никак не смогу ему помочь, даже если очень захочу. — Тогда ты хреновый адвокат. — Я знаю. Но мне не хочется, чтобы всякие психи ходили на свободе. Пусть такими занимаются государственные адвокаты и проигрывают прокурору, в самый раз будет, — Ури вздохнул, сбрасывая пепел. — А ты? Еще не присмотрел новый автомобиль в замену старому? Если что, знаю место, где можно купить без наценки от дилера. — Э-э… я еще даже думать не начинал всерьез об этом, — Кенни не ожидал резкой смены темы в эту сторону. — Честно говоря, я еще не смирился с тем, что она там сгорела к чертям, как если бы ее сделали из пластмассы. Кенни непроизвольно потянулся к месту ожога, едва касаясь кончиками пальцев. Он стоял слева от Ури, так что тот видел только здоровую сторону лица и не должен был заметить движения руки, тем более в пьяном состоянии, но заметил. — Болит? — Нет, просто… напоминает иногда о себе. Ури прикусил губу, явно подавляя в себе какие-то слова. — Да ладно тебе, говори, что хочешь, — сказал Кенни. — Давай вернемся за стол, — Ури потянул его за рукав футболки, ведя к дверям балкона. — Понял, пора подзарядиться, — Кенни живо пошел на кухню, открыл холодильник. — Хочешь пива? — Хочешь убить меня, что ли… — Да кто умрет от баночки пива… Ури тяжело вздохнул, подошел к своему чемодану. — Я ожидал, что будет что-то подобное, так что взял с собой абсорбенты… сейчас должно стать полегче. Можно воды, чтобы я мог запить? Кенни протянул ему банку пива. Ури тихо рассмеялся, но взял ее. — Ты прелесть. — Чего? Что ты несешь… Пей уже твои таблетки. Скоро Ури стало полегче. Кенни же даже не становилось плохо от выпитого. Сознание было расслаблено, и не хотелось выходить из этого состояния. Они болтали, вспоминая те дни, которые проводили вместе. Включая не самые веселые. Вечер близился. Они не смотрели на часы, но это было ясно по тому, как сменился запах в воздухе. Кенни ощутил, как подступает легкая усталость. Нечему было удивляться, все-таки он почти не спал целую ночь и бодрствовал еще до наступления рассвета. Он предложил перебраться в зал, чтобы прилечь на диване. Телевизор мирно шумел, показывая старый фильм. — Надеюсь, ты не будешь против, если я вдруг усну, а то по ночам хреново спится, — сказал Кенни, ложась на диван, занимая все пространство длиной своего тела. Затем его будто осенило. — Постой. Ты же не собирался сегодня же улетать к себе домой? — Не собирался, — с улыбкой ответил Ури, стоя перед ним. — М… А куда я могу присесть? — Что же… Наверное, предлагать тебе сесть на пол будет невежливо, хотя ковер, между прочим, мягкий. — Может, я смогу поместиться с тобой на диване? — А как же я тогда лягу… — Хорошо, я присяду на ковер, — согласился Ури и присел у дивана. Оглянувшись через плечо, он встретился с Кенни лицом к лицу. — Вот так нормально? — … думаю, да. До этого момента Кенни не задумывался над тем, как изменился Ури с последнего дня их встречи. Не считая роста, конечно. Изменился не только голос, но и немного взгляд. Из него исчезла наивность, но осталась мягкость. Стали выражены темные круги под глазами. Мягкие светлые волосы он по-прежнему стриг исключительно под длину, чуть превышающую линию челюсти, но они стали будто тусклее. А на коже лица, по-видимому, по-прежнему не было никакой растительности. Она была идеально гладкой, не считая едва начинающие проступать мимические морщины по бокам рта. — Принести твою кружку из кухни? — спросил он почти шепотом, оставаясь также близко. Кенни пытался прочувствовать какой-нибудь знакомый запах, но все было забито сигаретным дымом и алкоголем. Оставалось только ощущение тепла от чужой кожи — он был на грани того, чтобы испытывать боль от этого. — Не надо, сиди тут, — сказал он. Усталость понемногу брала вверх, Кенни начал засыпать, а монотонный шум телевизора ускорял процесс. Душно. Жар наполнял тело, болезненно покалывая лицо, шею, плечо и грудь. Жажда царапала горло. Во сне он оказался в чужом доме, из тех, где он прежде терял время, напиваясь и страхиваясь с малознакомыми женщинами. Он был там снова. В ванном зеркале он видел свое лицо, но оно выглядело еще хуже, чем на самом деле: кожа походила на расплавленную пластмассу, искажающая разрез глаза, уголок рта тянуло вниз. За спиной стоял Ури, но он смотрел на него издалека, с снисхождением, с трудом скрывая отвращения. В груди распалилась ярость. — Задушу нахуй, — злобным шепотом пробормотал Кенни, медленно просыпаясь. Воздух в комнате был прохладным, пахло ночью. Издалека было слышно журчание сверчков. Комната погрузилась в легкую темень, разбавляемую светом от уличных фонарей, рассеянный полупрозрачной тюлью. Свежо. Только вот дышать все равно тяжело. Взгляд было сложно сфокусировать. Слишком темно. Кенни попытался приподняться, но небольшие ладони мягко нажали ему на грудь, кладя обратно на диван. Чувствовалось теплое дыхание. Запах спирта и сигарет рассеялся, остался только терпкий аромат крепкого черного чая. Понадобилось время, чтобы понять, что на нем сидел Ури, и теперь навис над его лицом, глядя широко открытыми глазами. Кенни смотрел в ответ. Остатки впечатлений ото сна еще были свежи в его памяти, а текущее поведение Ури в реальности вносил противоречивые ощущения. — Что ты такое задумал? — хрипловато спросил Кенни, ощущая сухость в горле. Ситуация его немного забавляла, но в то же время было не по себе. Как и каждый раз, когда Ури говорил какие-то странные вещи. Кенни уже более-менее догадывался, что за его действиями был какой-то сексуальный интерес, но не давал этим мыслям укорениться в голове. Ему нужна была доброта Ури, нужна была его настойчивость в том, чтобы держаться рядом с ним. Ему нужно было ощущение, что Ури в нем нуждается и хочет быть с ним. Но что с ним потом делать — Кенни не знал. На столике завибрировал сотовый телефон. Маленький экран горел ярче обычного в темноте, мигая. Ури, не слезая с Кенни, потянулся за сотовым и уставился в экран. — Чего ты такой недовольный? — Кенни хотел взять телефон, но Ури неуверенно отстранил руку. — Не хочу, чтобы ты брал трубку, — сказал он вдруг с капризом в голосе. — Тебе звонит какая-то женщина, и это точно не твоя сестра. Кенни рассмеялся. — А ты ревнуешь, что ли? Отдай телефон. Он снова вытянул руку. И Ури снова отстранился, пока время звонка не истекло. Затем положил сотовый на стол. — Извини, что повел себя так грубо, но я больше не хочу ждать, — он глубоко вздохнул, обоими руками зачесал волосы назад. Пряди тут же упали обратно на лицо. — Черт, пока был пьяным чувствовал себя увереннее… Кенни думал над тем, как далеко он собирается сейчас зайти, но смотреть на то, как Ури пытается набраться храбрости то ли признаться в чувствах, то ли что… Даже когда отчаяние Ури нарастало и его глаза начали слезиться, мысль о том, что он так страдал от жажды взаимности только распыляло в Кенни желание добиться от Ури еще большей привязанности. Пусть только не прячет глаза, а то это раздражает. Кенни вытянул руки, чтобы взять лицо Ури в свои ладони и направить взгляд на себя. Его щеки были мокрыми от слез. — Тебе, наверное, кажется, что я совсем тупой и не знаю, о чем ты там думаешь, — сказал Кенни. — Но мне просто непонятно, почему из всех людей ты выбрал меня, и не придуриваешься ли. Всяко за это время ты нашел себе новых друзей. — Нет, — тут же сказал Ури, прижав его руки своими. — Мне плевать на всех, кроме тебя. Кенни почувствовал, что был готов расцеловать его за эти слова. Он тяжело сглотнул, а сердце заколотилось в груди, когда Ури наконец наклонился к нему, полностью перекрыв взор. Он все еще колебался. Его учащенное дыхание обжигало кожу, а кончики волос щекотали. Все казалось похожим на сон, если не считать, что большая часть снов, что видел Кенни, были наполнены либо тревогой, либо злобой. Сейчас же он ощущал прилив горячей крови к члену каждый раз, когда губы Ури жадно касались его губ, шеи и места ожога. Жарко. Больно, но не хочется прекращать это. Даже когда стало ясно, что Ури не собирался останавливаться на поцелуях и его руки скользнули вниз расстегивать джинсы Кенни, с возбужденной завороженностью поглаживая член через нижнее белье. Пусть делает все, что хочет, лишь бы продолжал также смотреть в глаза, будто ничего ему больше не нужно в этой жизни. — Можно?... — спросил Ури за мгновение перед тем, как стянуть с Кенни трусы. — Будешь много вопросов задавать, передумаю, — сказал тот с каплей раздражения с голосе. — Понял. Распаленный от возбуждения пах обдало прохладным воздухом. Ури тут же к нему опустился, тяжело дыша, щекоча бедра волосами. На здоровой коже его дыхание не обжигало, в отличие от прикосновения влажным ртом и языком. — Я как будто сейчас в духовку член засунул, — выдохнул Кенни, то нажимая на плечи Ури, чтобы оттолкнуть, то сжимая их, чтобы не останавливался. — Прости. Так лучше? Ури отстранился, предварительно обильно смочив его член слюной. Рука легко скользила по нему вверх-вниз, и Кенни ощутил в полной мере, что слишком долго он был в напряжении и с подавленным либидо — реакция тела на все это была избыточной, несдержанной и даже сентиментальной. Он всегда избегал поцелуи, но не сейчас: хотелось закрыть глаза и позволить себе млеть. Да и Ури был слишком настойчивым, не давал отвернуться, свободной рукой удерживал Кенни за подбородок. Мышцы в бедрах напряглись, таз непроизвольно поддался вверх, толкнувшись в чужую руку. Подавленный стон походил на рычание. Кенни сжал волосы Ури на затылке, прижал к себе сильнее, не давая отдышаться. Конечности на мгновение остыли, пока кровообращение не восстановилось. Лоб был мокрым от пота. Ури пальцами поправил его волосы, ласково погладил по голове. Кенни не мог рассмотреть в темноте его глаза, сжимал в руке его руку, чтобы никуда не уходил. Он прилег рядом, насколько мог поместиться в диване вместе с Кенни. Тот чувствовал бедром, как в него упирается стояк, но по ритму дыхания Ури становилось понятно, что он пытается подавить возбуждение. Немного подумав, Кенни развернулся, чтобы стянуть с него брюки.

***

Синий свет зари снова окатил город. Душно. Нужно открыть окна. И принять холодный душ. Слишком жарко. Ледяные капли словно маленькие иголки падали на лицо и грудь. Непораженная половина тела протестовала против таких мер, но приходилось терпеть, чтобы остудить внутренний жар. Слишком Кенни разошелся этой ночью. Под кожей будто бегали маленькие жуки, обмазанные горчицей. Больно. Хотелось расцарапать себе кожу, но это ложное желание. В зеркале в ванной Кенни равнодушно смотрел на собственное отражение. Мокрые черные волосы облегали лицо, холодная вода стекала с кончиков волос по плечам и спине. Немного неприятно. Ури на кухне готовил кофе. Кенни узнал, что он тоже страдает бессонницей, и они примерно в одно и то же время решают прекращать бессмысленные попытки уснуть. Готовые с вечера кубики льда быстро исчезали в горячем напитке. Утренний воздух прохладой пронесся через открытый балкон. Птицы в это время еще не начинали чирикать, а по радио снова играла медленная музыка без комментариев ведущего. — Как себя чувствуешь? — спросил Ури, когда Кенни вошел на кухню. Он еще был мокрым с головы до пят, из одежды на нем было только полотенце, оборачивающее бедра. — Кожа холодная как замороженные пельмени. Но голова еще горит как бы изнутри. — Тогда тебе наверное не стоит сейчас пить кофе… — Нет, давай сюда, — Кенни схватил кружку, предназначенную ему, и сел за стол. — Не хочу весь день чувствовать себя как овощ. Ури смиренно вздохнул и тоже присел за стол со своей кружкой. — Как тебе не жарко в этом спать? — спросил Кенни, показывая на пижаму, в которую Ури переоделся. — Ты что, еще и в теплых носках там сидишь? — Просто я мерзну постоянно, — ответил Ури, немного сжавшись в стуле. — Сука, везет тебе… — с наигранным недовольством произнес Кенни, медленно попивая кофе. Про себя же думал о том, что же теперь решил сделать Ури. Он вернется домой? Или все-таки решит остаться... Кенни не хотел спрашивать напрямую. Мысль об отказе угнетала его. Хотелось только одного — чтобы эти дни не заканчивались, и они могли беззаботно сидеть на кухне, болтать и пить, будто больше ничего не происходит вокруг.