Я не хочу, чтобы ты трезвел.

      — Чёрт, да где же она?! — вскричал Минхо, теряя последнюю каплю самообладания и безнадежно ударяя кулаком об пол. Прошел час, он перевернул вверх дном буквально каждый квадратный сантиметр в своих личных четырех стенах, но по-прежнему не мог найти то, что искал. Зато теперь комната парня выглядела так, будто здесь разом побывали все четыре всадника апокалипсиса. Побывали, но, знаете, не задержались надолго, потому что Минхо и без них справился, очевидно, отлично. «Молодца, учишься у лучших!» — сказали бы они ему наверное, с гордостью похлопав по плечу, если бы такая встреча вдруг стала возможной.       —Сука, твою мать, да не могла же она испариться! — Ли обречённо простонал и беспомощно воздел руки к потолку, одновременно чуть ли не па́ром дыша от нарастающей внутри злости. Возмущению его не было предела. Это был уже третий раз за месяц, когда у него, как по волшебству, пропадало что-то из одежды. Правда, пару дней спустя это что-то — то толстовка, то футболка, то вот теперь любимая футболка — всегда таким же магическим образом оказывалось у него в шкафу аккурат поверх всех остальных вещей, а значит, и в этот раз «блудный сын» должен был обнаружиться завтра-послезавтра, однако, в понимании Минхо, эти проказы уже слегка перешли границу забавного. Пойму, кто это — придушу голыми руками.       Негодуя, Лино вылетел из комнаты, намереваясь прямо сейчас, невзирая на то, что уже ночь, воплотить в жизнь свои мысленные угрозы по отношению к ловкачу, что заделался собственником его вещей. Время действительно было позднее, около полпервого ночи, а потому неудивительно, что в его первом общежитии все затихли уже час назад. Немного успокоившись и пораскинув мозгами, Ли всё же решил не устраивать здесь сцен так поздно с необходимостью будить сокомандников: так он рисковал напустить на себя гнев всех разбуженных, но непричастных. Вместо этого Минхо отправился в общежитие номер два, где наоборот велась активная ночная жизнь и где он без зазрения совести мог устроить «небольшой» допрос. В «Ночном клубе» — так стафф иногда в шутку называл обиталище Хёнджина, Чанбина, Джисона и Чана — могли не спать вплоть до пяти-шести утра. Обычно Минхо порицал такую халатность по отношению к режиму и собственному здоровью (Мы и так работаем неделями, а иногда и месяцами, так они ещё и умудряются не спать!), однако на этот раз он был ей весьма благодарен.       Стояла уже ощутимо прохладная осенняя ночь. Она, видно, не любила гостей, а потому встретила Лино неохотно, колкими, хоть и несильными порывами ветра и неуютными сумерками. Конечно, продираться в полутьме сквозь колючий ночной воздух ради разборок мало хотелось, но разворачиваться теперь было совсем не в духе Минхо. А пока он шустро семенил по дорожке к соседям, обхватив себя руками за голые плечи в попытке не замёрзнуть, в его мозг всё больше просачивалась одна ёмкая и весьма навязчивая мысль: «Джисон». Возникла она, правда, не сразу, но всё время пути, ещё от самой двери, непрерывно зрела где-то в подсознании «потерпевшего». Вряд ли это Хёнджин-а… Представить не могу, чтобы он — и занялся такой фигнёй. Чани? Да нет, он сегодня, говорят, до одиннадцати в зале торчал, сам себе отработку поставил за пропущенный из-за простуды понедельник, добросовестная наша Кенгурушка, — парень с теплотой улыбнулся, вспомнив о самом лучшем, наверное, лидере в мире, и на мгновение даже забыл о цели своего выхода, — Он попросту не мог ничего выкрасть, потому что пришел значительно позже меня. Тогда Бин? Или Джи? — Минхо прошел ещё несколько шагов, а затем вдруг, огорошенный внезапно ясным как день выводом, остановился и пробормотал себе под нос: — «Вот же… — он запнулся, набрал побольше воздуха в лёгкие и выкрикнул: —… сучка!»       У комнаты Джисона он оказался меньше, чем через две минуты.       — Джисон! — яростный стук в дверь, — Джисон, ты там? Открой сейчас же! — ещё один такой же яростный стук. Хоть Минхо и не мог точно знать, не развлекается ли сейчас Хан в чужой комнате и не пытается ли он, Лино, достучаться до пустоты, что-то внутри, вроде шестого чувства, упорно подсказывало ему, что нет. Кроме того, это чувство подсказывало даже такую странную деталь, как-то, что комната не просто не пустовала: его в этой комнате ждали. — Джисон, твою мать! — тишина. — Слушай, если ты думаешь, что я постою здесь пять минут, а потом уйду и тут же обо всём забуду, ты ошибаешься. Черт… Джисон!!! — изнуренный и весьма разозленный, парень навалился всем весом на ручку двери, скорее от гневной безысходности, чем надеясь, что дверь и вправду поддастся, но та, оказавшись незапертой, от напора внезапно словно исчезла под ним, и парень с размаху ввалился в тёмное помещение, споткнулся и, по инерции проделав пару неуклюжих шагов вперёд, чуть не разбил себе нос. Порог тут же схлопотал пару ласковых в свой адрес, но в ответ, конечно же, промолчал. «Какого хрена дверь открыта, а свет, блять, выключен?! И где, мать его, Джи?» — мысленно возмутился Лино, отряхиваясь. Полминуты спустя его кошачий взгляд выцепил из темноты бледный-бледный ночник — единственный источник света в этой черной дыре. Это был очаровательного вида резиновый котик на тумбочке у кровати, самим Минхо и подаренный, кстати говоря, на день рождения Хана три года назад. «Ого, он всё ещё пользуется этой нелепостью…» — с неожиданной для самого себя нежностью подумал незваный гость и хотел, было, подойти поближе, но вдруг отчётливо услышал плеск и шуршание струй воды позади себя. Мысли о том, зачем он сюда явился, возвратились в ту же секунду, а с ними и раздражение, и парень решительно направился к двери в ванную, откуда, очевидно, и доносились звуки. При этом в голове у него, уже уставшего, как собака, не возникло никаких «неправильных» мыслей: желание поскорее закончить с этим и пойти спать брало своё. Ориентируясь только на шелест воды и полосу света в стене у самого пола, Минхо подошёл вплотную к двери и уже занёс руку, чтобы ее открыть, как вдруг услышал некий странный звук изнутри. Это явно была не вода. И нет, даже не корявые начитки Зико из Block B, которые не раз доносились из душа, когда там намывался Джисон. Но постойте, это же не.? Минхо в непонимании сдвинул брови — звук оборвался слишком резко, чтобы его «опознать», — и, прежде, чем успел хоть о чем-нибудь подумать, прижался ухом к двери, сам не зная, что́ ожидал услышать. И черт побери, лучше бы он этого не делал. Лучше бы просто подождал друга минут десять, просто забрал бы у него свою несчастную футболку, просто надавал бы по заднице и, вернувшись к себе, лёг спать, чтобы назавтра выспаться, однако… Такому раскладу, видимо, не суждено было осуществиться. Чересчур легко, видимо, Хан бы тогда отделался.       Сначала Лино отпрянул. Не от страха и даже не от отвращения, нет, а просто от… замешательства? Он ведь, если честно, ещё с первого раза мог догадаться, что это за звуки, так за каким хреном сунулся проверять?!. «Минхо-о-о…» О боже. Там, за стенкой, совершенно точно прозвучало его имя. И не просто прозвучало, а словно вытекло из чужой груди, как пряный мёд — из банки, тут же просачиваясь тягучим потоком в уши и сводя желудок от сладости. Испугавшись собственной реакции, Минхо оторопело взглянул на свою руку, а затем резко отдернул ее от двери. В горле тут же пересохло, и он шумно сглотнул, теряясь и абсолютно не понимая, что делать, и с ситуацией, и, главное, с самим собой. Единственный плюс всего происходящего заключался лишь в том, что усталость как рукой сняло, а злость из-за украденной футболки испарилась, словно никогда и не возникала. Лино нервно прикусил внутреннюю сторону щек и попытался успокоиться, будто ничего необычного не произошло, однако получалось из рук вон плохо: чем дольше он слушал Джисона за дверью, тем стремительнее учащалось его дыхание, тем сильнее раскалялась кожа на висках и шее и тяжелее бухало сердце в груди. Ситуация быстро выходила из-под контроля. В панике Лино пытался хоть как-то разжечь в себе злость, в качестве отрезвителя: на Джисона, на собственные эмоции, да хоть на самого себя, в конце концов, — но попытки оказались тщетны, ведь очень скоро из ванной донёсся новый сдавленный стон. С выражением неизмеримого страдания на лице, Минхо прикрыл рот рукой, чтобы случайно не издать ни звука в ответ, а секундной позже чуть не прокусил кожу на пальце от глубокого стыда. Твою же мать… Ему что, и правда понравилось всё это, всё, что он слышал?! Вы и правда хотите сказать, что Ли Минхо понравилось слышать, как самый близкий друг и по совместительству младший (!) товарищ по команде с явным наслаждением определенного рода повторяет… повторяет, блять, его имя в ду́ше?! «Нет-нет-нет-нет-нет», — истерично мельтешили мысли в голове Лино, как навеки заведённая шарманка. А в противовес им перед глазами возникало все больше и больше пугающе красочных и реалистичных образов Джисона, мокрого с ног до головы, в клубах густого пара и со сладостным выражением плотского наслаждения на лице, заставляя Минхо беспомощно зажмуриваться и тихонько скулить от невозможности сделать с этим хоть что-нибудь. Упершись двумя руками в стену, он судорожно пытался вернуть себе прежний настрой «крушить-ломать, свои вещи отобрать», но уже через пару минут более-менее успешных попыток все приложенные усилия вновь методично пошли прахом. — Ми-и-ин… хо-о… о-о… о-о-х-х… Черт, черт!.. О… Ну почему ты такой… Такой… Да, да, да, а-а-х! — донеслось из-за двери до безумия хрипло, возбуждённо, одновременно пылающе страстно и слезливо умоляюще.       Минхо… забыл, как дышать. Ей-богу, в эти невозможно длинные секунды он не то что не мог заставить себя вдохнуть, застыв, как изваяние — его сердце будто подскочило к самому горлу и так и застряло там, перекрыв воздух, словно он подавился. А когда наступила тишина, нарушаемая только размеренным шорохом воды, он почувствовал, как где-то в районе между пупком и нижними ребрами незаметно образовался странный жгучий шарик тепла и постепенно, но стремительно начал разгораться, словно будущая сверхновая в последние мгновения перед взрывом. По телу щекоткой прокатилась волна теплых мурашек. А за ней ещё одна и ещё, всё горячее и горячее. Минхо ошалело выдохнул, с испугом понимая, что уже потерял счёт времени. Почувствовал, как медленно скатывается по виску капля пота; как кожа губ высыхает, будто яичница, поджариваемая на чересчур сильно разогретой плите; как подрагивают кончики пальцев, словно желая наконец впиться в чье-то — как же не хотелось ему признавать, в чьё именно! — тело, а сам он еле на ногах держится, упираясь лбом в стену, и едва ли не огнём дышит. «Твою мать, твою мать, твою мать! Черт… Что мне делать? Блять, Джи, ну какого хера ты сейчас вытворял?! Вот же… Ебаный в рот, да я же и понятия не имел, что всё так плохо и я так сильно тебя хоч… Бля-я-я-ять, я не могу так, боже, я сейчас сойду с ума, что же.?» — мысли мелькали в голове несчастного одна за другой со скоростью света, пока он с силой сжимал зубы и заламывал пальцы в попытках согнать с себя наваждение и разрешить весь этот сюр до того, как станет слишком поздно.       Но он не успел. Отворившись, щёлкнула дверь. Кровь резко отлила от лица Минхо, и сердце его ушло в пятки… — Блять!!! — …хотя должно было уйти в пятки у Хана, что через полсекунды в полуголом, мать его, виде столкнулся лицом к лицу с хеном на пороге собственной ванной. Оглушительный вскрик противно прошёлся по ушам Лино. От слишком неожиданной встречи Джисон напрочь забыл о существовании порога, о который — что и требовалось доказать, — споткнулся и, взмахнув руками, полетел носом вперёд. Однако ему повезло: знаменитая «кошачья» реакция сокомандника как всегда умудрилась предотвратить катастрофу. Молниеносно его правая рука метнулась к Хану и, сомкнув пальцы на обнажённом плече, рывком замедлила падение. Ещё через полсекунды парень полностью развернулся — спиной к стене, лицом к неудачливому другу, — и его вторая рука резко обхватила туловище Джисона поперек под грудью и дернула его на себя. На этот раз, правда, Минхо, перепуганный тем, что делает, переборщил с силой, и оба они, стремительно пятясь и не в силах остановиться из-за инерции, ввалились спиной в просторную душевую кабину, которую Джисон буквально пару мгновений назад оставил открытой. Естественно поскользнувшись на мокрой поверхности, оба едва не грохнулись, но старший вовремя ухватился за металлическую ручку в стене и волшебным образом удержал и себя, и Хана на ногах. Однако это было ещё не всё.       — Ай, черт! — случайно задетый кем-то из парней кран неожиданно открылся на полную, и прямо на головы горе-друзьям внезапно хлынула мощная струя теплой воды. Отплевываясь и ругаясь, Джи змеёй вывернулся из рук Минхо и, подскочив, увернул кран в прежнее положение. Выдохнул.       — Ёб. Твою. Мать. Минхо!!! — секундная пауза, во время которой младший с остервенением пытается сморгнуть с ресниц лишнюю воду, — Что это, нахуй, сейчас было?! Какого х… Какого черта ты забыл у меня в ду́ше?! — парень истеричным движением стер остатки влаги с лица и вперил в Лино-хёна одновременно и взбешённый, и растерянный взгляд. Секунда — боковым зрением он замечает своё белое полотенце, зажатое в чужом кулаке (Соскользнуло?!); вторая — он в панике оглядывает себя, с ужасом удостоверяется, что абсолютно голый, мгновенно бледнеет и, не зная, вырывать ли первым делом кусок ткани из рук напротив или плюнуть и поскорее вылететь прочь из кабины, только застывает на месте, стыдливо прикрывая руками причинное место и пряча глаза.       Минхо, все эти секунды неподвижно следивший за метаниями Хана, шумно сглатывает. Нет, он не опускал взгляда туда. Намеренно — нет. Но те самые чувства, что переполнили и потому чуть не разорвали ему грудь буквально минуту назад у закрытой двери, всколыхнулись даже от мимолётного «мазка» глазами по телу Джисона. Это моментально смущает Лино до нового приступа мелкой дрожи в конечностях, он окончательно теряется в себе: с одной стороны — намертво вкрученные обществом (читай: родителями) в мозг установки о том, что всё это неправильно, с другой — его собственные, отчаянно умоляющие о лучшей участи желания — всё это разом восстает из глубин сознания и начинает с остервенением требовать свободу для себя и пожизненное — для противника. Так кого же должен послушать судья?..       — Я… — голос Минхо звучит непривычно глухо, словно из бочки. — На самом деле, я просто хотел… — он вдруг отталкивается от стены, на которую опирался все это время, и делает шаг вперёд; Джисон вздрагивает, как задетая пальцем натянутая струна, и, по-прежнему бегая глазами по полу, тут же делает ответный шаг назад, — …хотел… — Лино резко оказывается в паре сантиметров от Хана и молчит, словно бы и не собираясь договаривать фразу. Младший резко и с шумом втягивает воздух, кровь без предупреждения приливает к его лицу, оглушая ритмичным стуком в висках, волосы на затылке начинают шевелиться не то от безумного стыда и страха, не то от возбуждения, глаза непроизвольно зажмуриваются, а затем… Ни жив ни мертв от бешено вертящегося в мозгу калейдоскопа эмоций, Джисон вдруг чувствует приятно давящую мягкость и лёгкую шершавость сухой ткани на своих плечах. Оторопев, он распахивает глаза: только что руки Минхо-хёна заботливо обернули его запасным полотенцем с полки на стене у самой двери, за которым он только что и тянулся.       — Сейчас я лишь хотел избавить тебя от неловкости. Прости, Хани, и давай забудем, — старший закончил мысль, кажется, целую вечность спустя, не заметив, как непроизвольно полушепотом слетело с губ любимое теплое обращение. Не глядя на друга, парень чуть отодвинул его рукой в сторону и сделал шаг в сторону двери, снова приблизившись к Джисону на расстояние ладони. Ещё один — и их плечи (правое у Минхо и левое у Хана) оказались ровно друг напротив друга. Ещё — и теперь Джисон уже позади…       «Нет!» — вспышкой мелькнула паника в голове оторопевшего Джи. Почему она захлестнула его вдруг так сильно, почему сейчас он испугался куда больше, чем стоя голышом перед Лино-хёном не более полуминуты назад?! Времени вдаваться в раздумья на эту тему не было, однако где-то глубоко-глубоко внутри Джисон уже знал. Он давно знал ответ.       Это был безумный страх потери. С одной стороны, страх потерять их дружбу и самого себя, в том случае, если Минхо покрутит пальцем у виска в ответ на его чувства и не захочет впредь о этом слышать, а с другой — страх потерять саму возможность: эту чарующую возможность быть больше, чем другом, для своего милого, весьма своеобразного, но такого невообразимо сильного духом и неимоверно прекрасного во всем-всем остальном Лино — из-за собственной трусости.       — Минхо-хён, подожди! — сдавленное обращение внезапно со звоном ударилось о стены помещения, возымев лёгкий оглушающий эффект. Минхо замер. Хан упёрся в его спину острейшим взглядом, на который только был способен, полным той сумасшедшей решимости, что переполняет особо романтичных самоубийц перед первым и последним шагом в никуда. Ха, а ведь между ними сейчас просвечивалась явная параллель. Исход же теперь целиком и полностью зависел от Лино. Обернись, блин, придурок, обернись-обернись-обернись! Только попробуй уйти, так ничего и не сказав, только попробуй теперь не взглянуть, не коснуться хотя бы случайно, не смей, черт побери, не уходи, пожалуйста!..       Обернулся.       Глаза как блюдца. Рот приоткрыт. На футболке по-прежнему огромное мокрое пятно из-за внепланового освежающего душа. Рука с усилием поднялась и замерла на полпути к Хану. А у того лишь звон в ушах да камень в горле, что не даёт ни вдохнуть, ни выдавить из себя ещё хоть слово. Напряженное молчание длится, кажется, целый век, но тут откуда-то из соседней комнаты вдруг начинают пробиваться возгласы и болтовня ребят. «Чан, похоже, притаранил с собой очередную настолку и заставил парней целый вечер играть с ним в это», — рассеянно констатирует про себя Джисон. Да уж, звукоизоляция некоторых стен дома по-прежнему оставляет желать лучшего.       — Ну что здесь, блин, сложного? Давай же, полчаса уже тебя ждём, хватит думать, ходи! — слабо, но вполне различимо слышится из-за стены голос Чанбина. Далее разговор становится неразборчивым, а наши горе-друзья синхронно отводят друг от друга глаза, понимая, насколько правильную мысль только что высказал их общий товарищ и насколько трусливые на самом деле они оба, раз судьбе пришлось косвенно подключать третьего человека, чтобы у этих двоих в конце-концов прояснилось в головах.       — Йес-с, у меня тройная зарплата, выкусите! Хорошо, что на этот раз всё-таки по риску пошёл, — раздаётся через пару секунд восторженный возглас Хёнджина, и Хан, продолжая пялиться на плитку под ногами, расплывается в едва заметной улыбке, автоматически радуясь за друга.       — А он прав, — полминуты спустя наконец открывает рот сам Джисон, продолжая, правда, смотреть под ноги, но чувствуя, как страх и напряжение постепенно волшебным образом уходят, словно просачиваясь в слив в полу и исчезая далеко под землёй; Минхо же напряжённо молчит в тщетных попытках понять, на что ему намекают. — Я пойду по пути риска.       Всё, что происходит дальше, не занимает и пяти секунд. Абсолютно не чувствуя ни единого сантиметра своего тела, словно он не здесь стоит, смешно замотанный в один лишь широченный кусок ткани, а величественно парит где-то высоко над землёй, Хан делает два невесомых шага вперёд и останавливается, едва не касаясь кончика носа Минхо своим. Где-то в желудке начинает слабо щекотать, как при резком спуске с американских горок. Руководя механикой собственных движений будто со стороны, он сильнее сжимает в руке противоположные края полотенца, неосознанно прикусывает нижнюю губу и, окончательно набравшись смелости, поднимает взгляд. У Минхо от таких маневров и собственной моральной неподготовленности голова идёт кругом, а по ребрам изнутри тут же пробегает дрожь. Он смотрит на Джисона, нервно и хаотично переводя взгляд с его глаз на губы, с губ на щеки, с щек на мокрые волосы и обратно и так далее по кругу. Только прояснившийся было мозг снова затуманивается и отключается, будто под наркотиками, и парень остаётся в комнате один на один со своими чувствами, слабый и жалкий на их фоне, внутренне стыдливо дрожащий перед человеком, которому они адресованы, как беспомощный щенок перед хищником. Его дыхание снова тяжелеет и учащается, длинные пальцы леденеют, а вот уши и щеки — наоборот, вспыхивают сущим пожаром, с потрохами выдавая возбуждение вперемешку с паникой. Лино кажется, что эти несколько секунд тянутся целую вечность. Он не может пошевелиться, не может вдохнуть, не может предпринять вообще ничего, как будто переживает сонный паралич, ведь милый Хани… нет, чертов Хан Джисон стоит на расстоянии какого-то несчастного сантиметра, накрытый одним гребаным полотенцем, буравит его до неприличия невинным взглядом, а сам при этом так сильно обжигает кожу чужих губ своим дыханием, что их обладатель готов с воем провалиться сквозь землю прямо в Ад, лишь бы только удержаться и не наброситься на младшего сейчас же с одной-единственной хамоватой, но искренней мыслью: Трахни меня до потери пульса, Хан. Иначе я, наверное, умру от ломки.       — Минхо… — вдруг начинает лепетать Джисон, видно, стушевавшись из-за долгого бездействия друга, однако, тут же схваченный за грудки, в мгновение ока оказывается прижатым к дальней стене душевой кабины. Она приятно холодит. Чувствуя ноющую, но приятную тяжесть чужих кулаков под ключицами, Хан слышит тихое, низкое, как предупреждающий рык большой кошки, и взбудораженное:       — Джи, поцелуй меня. Поцелуй сейчас же! Но чтобы так сильно, что аж больно. Боль, она… она отрезвит, и… —… и мы раз и навсегда покончим с этим.       Секунда — вдох.       Вторая — выдох.       Третья — снова вдох, и мягкое:       — Я не хочу. Не хочу, чтобы ты трезвел.       — Чт… — не верит Минхо, но Джисон быстро пресекает возражения наиприятнейшим в мире способом: сокращает оставшиеся между ними миллиметры и буквально «вливается» в Лино. Замирает. Ощущает, как вся энергия его чувств, его, оказывается, неуемных чувств высвобождается и сносит к чертям всё, что было до этого. Вот так.       Наконец-то. Наконец-то очередная их «недоссора» заканчивается правильно.