Hold my hand

Джисон, как обычно, долго копался (эти носки постоянно куда-то деваются!) и теперь опаздывает безбожно. Он даже не заходит в "Старбакс", только заскакивает по пути в 7/11 за баночным кофе, но время всё равно поджимает. На всех парах Джисон несётся через дорогу, потом через сквер, по пути пугаясь залаявшего шпица, пробегает по газону (ой, извините, кажется, это была ваша картошка фри!), перемахивает через скамейку, делая вид, что получилось ловко, выуливает наконец к набережной и — замирает. Минхо сидит на ступеньке у спуска, и подсветка выхватывает половину его лица, облизывая остроту скул и мягкость линии губ, скрадывая тени под глазами, отражаясь крохотными звездочками в глазах. За столько лет Джисон перевидал сотни красивых лиц и десятки — очень красивых, но только это заставляет каждый раз застывать, как в первый: в почти детском восхищении с толикой зависти. Минхо смотрит на воду и выглядит, как персонаж самого клишированного сёдзе в своей чёрной кожанке, с растрёпанной речным ветром пепельной челкой. Когда Минхо ёжится и проверяет часы, Джисон вспоминает о существовании дурацкого времени и выходит из тени к ступенькам. — Я уж думал, тебя там призраки по дороге съели, или Чанбин на тренировку утащил без телефона. — Минхо даже не оборачивается, но Джисон по голосу представляет его мягкую усмешку. Не выверенную перед зеркалом, а настоящую, живую. Он подходит вплотную и суёт Минхо нагретую в кармане банку с лоттевским американо. — Да у тебя руки, как у лягушки! Давно ждёшь? — Тебя? Всю жизнь. — Я тебя ненавижу иногда за такое, знаешь... — Джисон фыркает, уже готовый поймать ответную улыбку, но осекается. Минхо не улыбается, а смотрит так серьёзно, как бывает редко. — Скажи ещё раз. — просит Джисон.