золотой будда, запах сладких духов, благовоний с лотосом и печенья

я тебя встречу, как бы случайно

"я ненарочно, просто совпало. я разгадала знак бесконечность."

на улице пахло дождем, пылью и мятной жевачкой. в вагоне метро было немного прохладно от ветра, а тонкая серо-белая оверсайз кофта, сравнимая по размерам с теплой общажной кроватью, с большим капюшоном, словно подушкой, совсем не согревала. и совсем уже разбитая йеджи ехала туда, где, как ей казалось, она сможет узнать что-то большее. а может ей просто казалось. в сгнившей голове ползали черви и тысячи мыслей прыгали через галактики, оставаясь где-то вне йеджи и вне её интересов. вне всего того, что с ней когда-то было. в метро всегда хотелось спать, однако от такого полу-сна, полу-убийства круги под глазами, походившие на границы совсем уж изведанной йеджи реальности, расширялись ещё больше и уходили за пределы вселенной. время тянулось непозволительно медленно, но и слишком быстро, для простого студенческого желания повидать хотя бы несколько минут сонного мироздания, совсем забытого и заброшенного в куче рефератов, курсовых и домашних заданий. непозволительно медленно сменялись станции и непозволительно быстро помирали студенты. на очередной остановке, которых, казалось бы, было уже больше, чем йеджи недавно исполнилось лет, повеяло сладкими духами, лотосом и печеньем. двери метро закрылись, и музыка в наушниках остановилась на секунду, перешагивая от одной песни к другой, лишь растягивая нити времени и линии метро. прекрасный момент, чтобы услышать, что йеджи совсем уже близко к тому месту, о котором узнала совсем недавно. для подготовки к дню азиатских культур в университете, йеджи решила поехать и увидеть всё своим глазами. хотя, день культуры был лишь оправданием. по правде говоря, йеджи просто хотелось посетить это место, потому что она тоже зачем-то искала смысл жизни. зачем-то ей нужно было узнать этот мир, что так неприветливо плевал ей в душу последние 20 лет. потраченные на электричку и метро деньги хотелось оправдать, ведь каждая копейка для бедного студента — уже сокровище, наколдованное в дырявом тазике непосильного труда, бессонных ночей, плачущих родителей и полосатых запястьев. и каждый раз сердце будто разбивалось на маленькие кусочки, когда на телефон приходило уведомление о списании денег со счета, а в голове крутились кадры работающей на трёх работах матери в возрасте и со слабым сердцем, совсем уж похожим на завядающий цветок. чёрное, сухое, будто забытое, как вчерашний пакетик дешёвого чая. чувство вины и какой-то грусти, в перемешку со стыдом оставленные в электричке и ждущие на следующей станции метро. йеджи будто сломали руку. хотя, может быть так даже было бы лучше. в такие моменты пешый ход до другой вселенной уже и не казался такой уж плохой идеей. солёно и горько. наверное она опять плачет и незамечает. «остаться в одиночестве. звучит хорошо и красиво.» троеточие… йеджи принялась писать стихи, от которых пряталась в университетской жизни и желании повеситься на трубах общажной ванны. если честно, йеджи, совсем уставшая, мертвая и разбившаяся никогда не любила одиночество. потому что уже совсем сходила с ума. и полосатые запястья её никогда не любили её одиночество. троеточие… а ещё честнее, в одиночестве ей хотелось остаться. она сильно привыкла и по колени вросла в свою комнату с кроватью без матраса. от неё убегали жизнь, соседи по комнате и любовь. йеджи привыкла быть нелюбимой и немножко неинтересной. «отвернуться от общества, резать вены и умирать плаксиво.» заметки в телефоне закрываются и открываются чужие стихи. открывается зависть и грусть. ведь йеджи так не умеет. йеджи льёт воду в дырявый кувшин. она не умеет исчерчивать красивую мысль и не может кидаться в метафоры, словно в морскую пучину, такую слёзно соленую. её душевные раны не заживают в красивые стихи, а превращаются в толстые, ноющие, гелиотроповые шрамы на тонких булимических запястьях, что звенят в ушах пустотой души, пожеванным сердцем и подаренными браслетами… «я хочу целовать твоё тело, знать на память твой каждый изгиб, целовать очень нежно, несмело, миллиметра не пропустив.» троеточие… зависть и грусть. и даже не смотря на то, что йеджи всегда хотелось оставаться с чистым сердцем, такой себе самопровозглашенной монахиней монастыря депрессивных расстройств, ей правда хотелось любви. хотя бы любви… и что-то в жизни казалось таким пустым, зная, что 20 лет её прошли не так как в сериале, как в стихе или книге. зная, что что-то было не так, как должно. как ей рассказывала мама. как только запах шоколадного печенья усилился, а поезд метро сделал очередную остановку, йеджи, вскакивая со своего места, будто оно нагрелось до температуры майского солнца, вышла из метро, направляясь за запахом печенья и совсем уже слёзно бегая глазами по людям вокруг, пытаясь понять видят ли слёзы все те, кому на самом деле всё равно. кепку пришлось натянуть пониже, потому что в этот день не хотелось встречаться с кем-либо знакомым и дружным. сердце словно проваливалось куда-то низко, где слишком уж легко ему было разбиться на тысячи кусочков. туда, где даже ему будет одиноко, прямо как йеджи. с каждым шагом хван всё ближе и ближе подходила к тому месту, в которое так давно хотела съездить. поворачивая голову в разные стороны йеджи рассматривала магазины. индийские товары, монгольские продукты, пара лавок шаурмы и торговый центр. казалось вокруг жизнь бьёт ключом и шагает как-то слишком быстро, для такой уж, совсем непривыкшей к активностям и бегу йеджи. хотя жизнь тоже была серо-белая, скучная и немного слезная. рассекая линии бытия своим полу-бегом, йеджи совсем неожиданно и немножко больно уткнулась в коричнево-золотые ворота. такие неизведанные, но уже по доброму приветливые и будто родные. пройдя за ворота, на верхушке которых немного пыльное колесо сансары шептало йеджи что-то на тибетском, китайском, бурятском и тысяче других языков, что когда-то видели тысячей глаз и чувствовали кончиками пальцев буддийские тексты, девушка оказалась где-то вне пространства и времени. нос беспощадно разбил запах печенья и лотоса, различных благовоний и каких-то секретов человеческого существования на маленькой планете среди миллионов галактик. «мой боже…» вспоминала йеджи строки одного из недавно прочитанных стихотворений, пока совершала вот уже второй из семи кругов очищения и почитания вокруг дацана, попутно читая официальный сайт. а нужен ли в итоге бог? ей думалось, что с каждым поворотом молельного барабана, с каждым новым вздохом и шагом, ей всё больше вспоминается детство в церкви. где был спаситель, где была не надежда, а мольба о спасении. и тут ей стало легче. тут она поняла, что бог — сам человек. а если уж быть точнее, то мать природа. «мой боже… мой учитель?..» раздумывала йеджи, заходя в здание храма. огромное количество людей внутри сделало дацан муравейником. таким себе пристанищем для всех тех, кто тоже, возможно, немножко потерялся на планете земля. потерянное лицо её металось из стороны в сторону, пока не сообразило как и куда нужно зайти. поклон, поворот, снять ботинки. и вот уже йеджи возле столика, где люди пишут имена. йеджи достает немного помятую бумажку и ручку, которая повидала не малое количество таких же запутавшихся, словно котят в пряже, людей, как она. рядом стояла девушка. немного разбитая, похожая чем-то на йеджи, одетая в такой же депрессивно больной серый цвет. загадочно длинный плащ её разлетался от каждого дуновения воздуха, а на пишущей правой руке иногда показывалась красно-гранатовая нитка — не понятно, то ли буддийски освобождающая, то ли анорексически ограничивающая. — пишите имя и год рождения. больше ничего не надо. — девушка показала на доску с названиями молебнов и на бумашку. жутко перевернуло живот. йеджи поймали за бесконечным взглядом на красивые впалые щеки, черные ягнячьи глаза и худые руки, словно кошачьи лапки. губы девушки немного надулись, когда она продолжила записывать имена и упорно делать вид, что не замечает йеджи. хван лишь повторяла за девушкой. имя матери, крёстной, друзей и знакомых. даже старых и тех, кто когда-то говорил йеджи прямо в лицо всё самое плохое. следуя за красной ниткой, что оборачивалась вокруг совсем уж худого запястья, йеджи бросает бумашку в предназначенную для неё коробочку и обходит весь зал. она кланяется так же, как девушка с длинными темными волосами, что опускались чуть ниже лопаток, с ниткой на запястье, с совсем тонкими пальцами и слегка недовольным и уставшим лицом. немного знакомая, но встреченная только сейчас. и даже после службы, уже в столовой, йеджи не могла отделаться от столько загадочной девушки. не подумайте, они совсем случайно сели напротив друг друга, да и лицо её уже было знакомо. некая путеводная звезда в неизведанном мире мантр и благовоний, ведущая к единому источнику еды, которой даже не суждено перевариться в исхудалом желудке, совсем уже черном. в столовой йеджи опять не смогла сдержать слёз. она сидела перед медной тарелкой, медленно скрежеча палочками для еды, перетаскивая сожержимое с одной стороны на другую, пока тиканье часов и гул голосов напоминали о нити времени, что никак не может порваться и слишком сильно куда-то спешит. пахло лотосом и совсем немного тестом, каким-то соусом. слёзы обжигали обе щёки, немного разукрашивая нос мареновым цветом — щекотно. порция бууз становилась немножко более соленой и немножко более грустной, ведь в тарелке их осталось всего два. когда йеджи натянула кепку на лицо ещё немного, на стол мягко опустилась салфетка, а ветром запаха лотоса, сладких духов и печенья подуло куда-то в сторону выхода. девушка с красной нитью на запястье ушла так же быстро и загадочно, как и появилась в поле зрения йеджи, перепрыгивая в ещё более чудесные и секретные мироздания, чем один лишь дацан на окраине города. йеджи как-то неловко приклеивается к скамейке, прорастая чуть глубже своими корнями тревоги, чтобы точно не повернуться и не сказать что-то приятное девушке. даже руки́ не осмеливается поднять. слишком уж потерялось присутствие духа. бешенство. как же ей хотелось сделать хоть что-то. «завтра будет лучше, чем вчера» — на салфетке было ещё и название какого-то видео про буддизм. возможно какая-то лекция. йеджи захотелось вбежать в морские пучины, шум которых доставал до её щиколоток и немного щекотал душу. хотелось вбежать в чьи-то раскрытые руки, и почувствовать — тук, тук, тук — живое сердце, не такое гнилое, как у хван. хотелось немножко пожить. возможно из-за этого «немножко пожить» йеджи на следующий день опять шагала от станции метро, мимо знакомых магазинов и что-то шептала себе под нос. с каждым шагом и новым взглядом йеджи замечались всё бо́льшие детали этого уютного островка душевного просветления на окраине города. вон у перил индийский товаров с паутины свесился паук, уставший и долго-долго трудившийся. у монгольских продуктов облезла вывеска, стала серовато-грязной по краям, впитывала пыль дороги многие годы, прям как йеджи. возле коричнево-золотых ворот ей в глаза посмотрела черная, словно смоль, ворона. разбито крыло, словно спиритически сломанная рука йеджи. серые здания дивного острова просветления крутились в стеклянных, но будто человеческих глазах вороны. она не понимала где она, в принципе, йеджи тоже. да и понимать то особо нечего — все дома одинаковые, все люди серые и сердитые. обе они, в таком черном и неприветливом для мира одеянии, переглядывались, будто говорили друг другу что-то секретное и немножко странное. шёрканье кед по асфальту — небольшая неопределенность. ворона немножко отошла и даже не накинулась на серебряный замочек на шее. ничего страшного. просто ворона. хван расстегнула куртку, вытерла потные ладошки о черные джинсы. всё-таки что-то страшное. вкус металла на языке вывел йеджи из вороньего транса. красная, липкая, немного даже привычная. черт бы побрал это артериальное давление и слабые сосуды. хотя, в сердце хван только им место и есть. разве что ещё грусть, мечты и надежды ютятся по соседству. в огромной, будто заколдованной и бездонной сумке через плечо оказалась только вчерашняя салфетка, обещающая, что сегодняшний день будет лучше. раскашлявшись, будто только что проснулась, йеджи поспешно воткнула её в свой нос. ворона никуда не уходила и, казалось, сама испугалась алой жижы, что сочилась из йеджиного носа. в руки резко всучили мороженное. пломбирное, в вафельном стаканчике. — надо ламам сказать… и хлеба ей кинуть, что ли — девушка, загадочно обменивавшая салфетки на слёзы, стояла плечом к плечу с йеджи. на ней тоже была чёрная кепка, чёрная водолазка, и вороний, чёрный пиджак. слегка надутые губы прикрывала маска. наверное болеет. ничего страшного, просто девушка. запах сладких духов, печенья и лотоса. маска сползла на подбородок, ничего страшного. тонкие пальцы выстукивали миллионы фраз кодом морзе на вафельном стаканчике, немного мокром от пломбира. ничего страшного. — а мороженного ей нельзя? — глупо, но вполне в духе йеджи. девушка, что была чуть ниже, даже ухом не повела на такой вопрос. слегка фыркнула и схватила йеджи за наполненный звёздами рукав. будто ждала чего-то. — не думаю. — тут же из своего рюкзака она достала пакетик с буханкой хлеба. отломив кусочек, она кинула его вороне. в поле зрения мелькнул всё тот же красный браслет, видимо, никогда с руки не снимаемый, даже если руку эту сломает или оторвёт. не так уж и плохо. — а что с носом? — девушка чуть преподняла свою черную кепку, такую же, как у йеджи, и черными, кошачьими глазами уставилась на салфетку и алую жижу. йеджи могла поклясться — мурчит. — упала, в метро. — отмахнулась йеджи. не хотелось, но это уже дело привычки, прилипшей к йеджи ещё в самом детстве, словно банный лист на спине — особо не достать. тишину перебивал шелест листьев под лапами вороны, что важно и как-то очень нетерпеливо шагала по стенам каменного коричневого забора. ждала чего-то. все они чего-то ждали, перекидываясь тысячей фраз в таком, своеобразно-философском, немного глупом и самую малость неловком молчании. всё же они все ещё не совсем друг с другом знакомы. — синяк потом будет, как очки. — облизывая мороженное девушка зашагала в сторону входа в дацан. странная ситуация, ещё более странные диалоги и две блуждающие души. в какой-то степени это даже привычно, потому что после трехсотлетнего одиночества с бесматрассной кроватью и курсовой работой быстро привыкаешь к таким же, как ты. одиноким, по черному вороньим и странным. молельные барабаны крутились с небольшим стуком и скрипением, их, кажется, пора смазать. ветер развивал молитвенные флаги удачи, навевая не только её, но и неимоверный, жуткий холод, словно из морга. впереди идущее тело, чем-то похожее на йеджи, всевозможными способами пыталось согреться, продолжая кусать злосчастный пломбир в вафельном стаканчике. её ноги дрожали, а рука — бледная, с рябиновыми, немного побитыми костяшками — продолжала крутить барабаны. клетчатая юбка-карандаш явно её в такую погоду не спасает. а ноги, совсем уж тонкие, с немного покрасневшими коленками, что были все в разноцветных пластырях, дражали всё сильнее с каждой секундой. может ей было не только холодно, но ещё и страшно. - вот ещё, очков мне только не хватало... - черничные границы реальности под грустными глазами хван и так уже походили на два гамака для отдыха всех тех гниющих мыслей в голове. и затемнять их явно не входило в планы йеджи. - не будет очков. в дацане всё также, величественно и немного наставляюще, сидел огромный золотой будда, осматривающий прихожан. немного потерянных и что-то ищущих. йеджи смотрела ему прямо в глаза, пытаясь понять кто же за ними прячется. и девушка рядом с ней тоже смотрела. а вот на дрожащие коленки было просто невозможно смотреть, поэтому йеджи протянула ей свой широкий и непростительно длинный шарф. какая-то звездная и созвучная, словно песня из старого мультика, она, конечно же, ничего не сказав, взяла шарф, обернула вокруг талии, и посмотрела на йеджи. надутые, недовольные губы растянулись в лёгкой улыбке, а глаза, глубже чем любая священная чаша, превратились в черные полумесяцы. и вся она будто заиграла новыми красками. — джису. меня джису зовут. друзья называют лией. — она взяла йеджи за руку, потянув куда-то на второй этаж дацана. интересная и совсем не страшная. как ворона или котёнок. йеджи пока не определилась. — йеджи. я просто, без названий. — на втором этаже было душно, там жили некоторые ламы, но и простые люди тоже могли заходить, в случае чего. и в сегодняшнем случае, этим «чего» была ворона, похожая что на джису, что на йеджи. смоляная, со сломанной рукой, немного молчаливая и глазами совсем непонятливая. но всё же очень и очень живая, с надеждой в душе́. лия, свесив руки с перил и опуская голову куда-то к первому этажу, смотрела на йеджи. сердито немного, возможно из-за пломбирного пятна на черной водолазка. а возможно из-за того, что йеджи всё продолжала сверлить золотые глаза великана будды. там точно был ответ на какой-то вопрос, спрятанный, словно в забытом сундуке, где-то на чердаке дачного домика. пыльный, но верный и проверенный. молчанье. запах лотоса, сладких духов и печенья не покидал ни её, ни йеджи ни на секунду. казалось, её можно будет отыскать за миллион вселенных лишь по этому запаху. — фе. — коротко бросила джису и чихнула, словно котёнок. точно аллергия. или весеннее грипповое расквашивание носа. йеджи потерла куртку и с неё полетела собачья-кошачья шерсть во все стороны, на все этажи священного храма. даже нос золотого будды не остался в стороне. вот-вот чихнет. лия опять фекнула. — надо мне записать твоё имя. — йеджи спускалась в столовую, в след за джису. с каждым шагом они немного дрожали, будто первые листочки вот-вот проснувшихся от зимней спячки деревьев. их вот-вот порвет, но они живут в этих последних моментах ярче, чем весь предыдущий месяц. — на облаках, чтобы никогда не пропало. — а может лучше на морских волнах? — джису посмотрела в окно. вдали виднелся пляж. руками слегка разгоняли ярко пахнущий дым арома-палочки, которую кто-то держал совсем рядом. джису будто немного сверкающая, кидающая в разные стороны искорки. а может это уже в глазах йеджи, совсем уж уставших и размывающих границы реальности, кто-то устроил фаершоу. — на облаках надеждее, за ними слежу чуть почаще. они не доели буузы и не дождались что же им скажет лама про ворону. взявшись под руки, почти что сломанные, с рябиновыми и рубиновыми костяшками, они оказались на том самом пляже. основались в сухом песке, что обходили сотни таких же дрожащих и тонких ног. запястье с красной нитью шагало по руке йеджи, касаясь сильно выпирающих фиолетовых, синих и каких-то больных вен. странно, но как будто по дружески. — часто? — последние два дня. ничего ещё не понимаю. диалог без особой нужды говорить. понятный обеим, нужный обеим. слишком простой, от чего йеджи фыркает с непривычки. лицо — засвет на пленке — размазанное, сияющее прошлым, вынужденное жить в настоящем. казалось джису немного шатает от таких событий. в принципе, как и йеджи. а может это потому, что обе за весь день съели только тот самый несчастный пломбир, да буузы. живот от этого немного крутило и сжимало, но может так даже и к лучшему. кто-то из них опять фыркнул — ей богу, майские морские котята — пучинная соль пощекотала нос. джису, кажется, немного шатает. то ли от такого облачного знакомства и его неожиданной мягкости, то ли от предобморочного состояния. из её черного рюкзака, казалось бы такого же бездонного и немного ненужного, как огромная сумка йеджи, показалась уже знакомая гранатовая ниточка. ниточка, что при записывании имён родственников на бумашки, с надеждой болталась на запястье, в каком-то немом молении о лучшем. - это ты так дружишь? - йеджи волнуется. словно проходит какой-то тайный ритуал. точнее будто её в жертву приносят. ей то совсем непонятно что с ней делает такая загадочно-кошачья, духовная и звездная джису. но лия читает мантры и искренне, от всего сердца желает йеджи счастья. и от части желает этого потерянного, немного разбитого счастья с руками - арбузными корками и лицом - пленкой себе. читает мантры и будто стучит сердцем в сердце - тук, тук, тук. прямо как и хотелось йеджи. - скорее отпугиваю...- нить была завязана тремя узлами на левом запястье. оно было полосатее правого, ещё худее, слишком грустное. красный цвет придавал оттенку кожи йеджи - зеленовато-синему, будто у трупа на столе патологоанатома - более живой вид. а может йеджи просто казалось, в конце концов она уже и не помнит какой была её кожа когда-то в детстве. песок шуршал и рассказывал истории всех тех людей, что когда-то ходили по нему, пока две девушки сидели на бетонных ступеньках. бах, бах, бах - волны бились о каменные стены и песок на пляже. бились два сердца, смотревшие на красную нить. подружились. - нормально. - заверила йеджи, приобняв лию за плечо. её привычно надутые губы расплылись в улыбке, голова наклонилась на звенящее костями плечо хван. джису делала вдох каждые 3 секунды, шмыгала носом. опять какие-то неизвестные йеджи ритуалы. а джису просто наконец-то смогла пожить, в компании настоящего человека. ну и немножко простудилась. - а что с носом то? - джису силой (если таковая в ней вообще оставалась) открыла крепко сжатый кулак йеджи. она осторожно взяла гранатово-белую салфетку и развернула. немного недовольно глянула, но тут же перевела взгляд на йеджи и чихнула. расплывчатые слова, написанные ей же, тоже недовольно смотрели на них и кровиво чихали. а лия сжимала их в кулаке. - ничего больше не нашлось что ли? - это единственное, что я хранила у себя в сумке. видео посмотрела, не переживай. - йеджи шмыгнула носом. во рту больше не было металлического привкуса и алой жидкости. джису улыбнулась. она чем-то похожа на солнце - слишком уж увлекает, но подойдя ближе просто обожешься. а йеджи и так уже вся в ожогах, ей было не страшно, она слишком сильно понимала лию, даже без слов. глаза полумесяцы были слишком честными в такие моменты. слишком живыми, и это слишком нравилось йеджи. за такую волшебную помощь одной лишь салфеткой захотелось как-то отблагодарить. - завтра к двум приходи сюда. и для чего-то йеджи встала слишком рано, умылась, но оделась до невероятного по простому. пижамная, мятая, немного счастливая, с торчащими по все стороны волосами, которые она вчера покрасила в каком-то безумном препадке радости, безжалостности к своим же полу-живым волосам, которые ей пришлось расчёсывать в электричке. такие клубнично-шоколадные, но совсем непослушные. она теребила их до смерти, то завязывая высокие хвосты до небес, то опуская их, то вообще собирая в пучки. и в конечном итоге волосы всё равно пришлось оставить в покое - не нравилось ей. а волосам хотя бы предоставили возможность спокойно вздохнуть. в любом случае джису даже и не поймёт. а если и поймет, то посмеётся - вариант не из плохих. лишь бы не расплыться в её сознании и не остаться кем-то чужим. и когда это йеджи стала так из-за этого волноваться? совсем уже сошла с ума, пора забиваться в больничные койки. розовая краска въелась в мозг. и йеджи бы никуда не спешила, если бы не безжалостный автомат в торговом центре, что съел целых 100 рублей, так важных студенту. нервно перекидывая чупа-чупс во рту с одной стороны на другую, йеджи хмурилась, пыхчала, злилась. а автомат лишь делал свою работу и большая металлическая рука его тряслась от волнения, будто йеджи его начальник, а он перед ней отчитываться должен. в конце-концов ему скрутило живот, он выплюнул игрушку ленивца, что засела в нём, будто ком в горле. немного пыльную, поэтому йеджи купила ещё и освежитель в машину (не ёлочку, от их запаха её выворачивали наружу изнутри и хотелось оставить все внутренности где-нибудь за углом), отряхнула его и протёрла влажной салфеткой черные, словно вороньи, глаза. похожие на глаза джису - разве что не такие живые и наполненные, как у девушки. а мимо опять мелькали магазины. ещё более детальные. в индийских товарах были открыты окна, из которых тонкой полоской выходил дым благовоний, рядом пахло цветами и какой-то сладостью, пока седоватый, но очень улыбчивый дядечка сидел за кассой и что-то с упоением читал. по залу ходила девушка с черными волосами и родинкой на подбородке и до ужасного внимательно выбирала хну для татуировок. рядом с ней стояла девушка с каре, цвета какого-то непонятного, но очень похожего на серость окружающих эти магазины улиц. она была явно уставшая, глаза её немного сонные, но бегающие по благовониям - явно что-то ищут. на крыльцо выбежала ещё одна девушка с угольными волосами и, с которотким "я быстро!", убежала в монгольские продукты. возможно жизнь всё таки била ключом? ключом, к нахождению которого йеджи будто с каждым новым шагом становилась всё ближе. в руках болтался бедный ленивец, наконец увидевший хотя бы маленький кусочек мира, нервы билы по голове. тук, тук, тук - мигрень, или давление. зубы ломались о чупа-чупс, его пожеванную палочку. белые кроссовки с надписью на подошве, которую йеджи сделала ещё в школе, перманентным маркером, таким же не стирающимся, как арбузные полосы на руках, травмы в голове и болезни хван (физические и не очень). хруст костей отдавался каким-то звоном в ушах, а может это был хруст чупа-чупса. йеджи смотрит вниз, замечает лишь как кафель торгового центра сменяется шершавым асфальтом, укладкой с интересными узорами, местами она уже потрескалась, где-то кирпичики были уложенны неровно, в проемках торчали фантики, какие-то палочки, куски шавермы, что продавали неподалеку. немного неприятно, по спине прошли мурашки. в какой-то момент всё это сменилось на песок под её ногами и... бам. голова начала ещё более неприятно гудеть, немного кружилась. пришлось поднять взгляд. напротив была джису, в руках салфетки и помятая коробка шоколада, кока-кола и шоколадные печенья. голова её белая, от мыслей, каких-то очень чистых и от въевшейся в волосы блондинистой краски. - это как это...- йеджи немного посмеялась и шмыгнула носом. джису, кажется немного пошатнувшись, как обычно от болезней и от столько неожиданного столкновения, схватила йеджи за щеки и засунула в нос салфетку. и правда, опять что-то там в голове лопнуло, на языке был неприятный вкус. какая-то по пижамному милая джису оглянула йеджи, словно что-то она в ней искала. искала долго, усердно. но, казалось, она не заметила резко порозовевшие волосы хван. а вот то, что джису была в пижамных штанах и какой-то большой, бежевой, словно пляжный песок, футболке, еле как натянутой на белую кофту с длинными рукавами, немного растянутыми - видимо кофта эта ей очень нравилась, хван заметила и примерила сразу. пижамная. лия вытерла её лицо, как-то немного больно, но любовно, прям как мама и поправила зеленоватую кофту, что съехала с одного плеча. йеджи протянула ленивца в ответ, разгрызла чупа-чупс. - спасибо...- джису клюнула хван в щеку, взяла её за руку и потянула в дацан. они немного опаздывали. йеджи даже не успела сообразить, не успела почувствовать как щеку жгло то ли от духоты дацана, то ли от оставленного на ней поцелуя, но вот они уже сидят на хурале. и вправду опоздали. места уже не было, но ритуал не начался - для джису это считалось опоздание. они присели на корточки, обнимая свои же ноги. стоять было не положено, а сидеть на полу как-то не хотелось. джису закрыла глаза, внимательно слушала. опять немного хмурилась и надувала губы - обязательный ритуал для джису, так полюбившийся йеджи за три коротких дня. она что-то шептала себе под нос, а йеджи всё также верно за ней следовала, не совсем ещё понимая как всё работает и что ей нужно делать. но, кажется, у неё даже что-то получается. по крайней мере она больше не ловит на себе осуждающие взгляды (которых никогда и не было, просто мозг йеджи иногда любит взрываться осуждением к самому себе, такой вот он странный). двигается немного ближе к джису, их плечи прикасаются, они слышат друг друга немножко лучше. они повторяли имена друг друга, как забвенные, юродивые, по мироточащему живые. йеджи, джису, йеджи, джису. мир вокруг будто пропадал с каждым новым повторением. джису натянула капюшон йеджи на её же клубнично-шоколадную голову - часть ритуала, про который она совсем забыла. хван почувствовала как её схватили за рукав. как-то по детски, будто полностью ей доверелись - приятно знать. за два часа сидения на корточках захотелось покушать и прилечь, ноги совсем онемели. а возможно это всё было от такого неожиданно мягкого, немного изменившегося взгляда лии. но, в любом случае, помятую коробку конфет смогли забрать только после всего ритуала, покрутив над головой, тыкая в небо, куда-то к высшим силам, куда-то к звёздам и мечтам, а прилечь смогли только тогда, когда пришли на пляж и развернули кофту йеджи на песке, вместо лежака или полотенца. - приятно иметь с тобой дело... - немного неловко высказалась лия, запихивая в рот йеджи шоколадную конфету, немного расстаявшую, но всё ещё вкусную, какую-то любовную. йеджи глянула на неё. впалые щеки, надутые губы, тонкие пальцы и болтавтавшаяся на запястье, что-то рассказывающая. йеджи улыбнулась, искренне. - ты тоже мне понравилась. - джису достает из её руки салфетку. она опять кроваво-гранатовая, рассказывающач обо всем, что так долго носила в себе йеджи, что так сильно давило на её пожеванный и совсем уже черный мозг. на пляже, рядом с водой стоят те самые девочки из индийских товаров, рисуют хной друг у друга на руках, немножко подслушивают, хихикают, прыгают с камня на камень, рядом с ним парочка лам из дацана. казалось тоже немножко подслушивают, хоть и делают вид, что ничего не знают, не видят и не слышат. никого больше вокруг нет, казалось бы - неловко - но йеджи и джису как-то всё равно. вокруг витал такой знакомый и приятный запах сладких духов, благовоний с лотосом и печенья. - это ты так дружишь? - лия смотрит прямо в глаза йеджи, закидывает в рот конфету, такую же помятую как и она сама, немного расплывается а улыбке. не понятно - то ли от сладости, то ли от такого неловкого, но невероятно милого признания в симпатии. мысли её убегают куда-то в даль. она поворачивается на трёх девчонок. то что с каре подскальзывается на камень и падает в руки той, что с такой загадочной родинкой на подбородке - всё втроём смеются. джису поворачивается обратно на йеджи, какую-то немного разочарованную, а может просто уставшую. джису поправляет её розовую прядь. ей она так идёт, что у лии переворачивается живот, его скручивает, ломает - бабочки просятся наружу и будто вылетают из глаз. - скорее отпугиваю - йеджи кладет свои руки на плечи джису и клюет в щеку, но немножко дольше, чем это сделала лия буквально три часа назад. приятно. губы будто обжигает, а затем кидает в морозильниковый холод, будто им плохо, они вот-вот свернуться и слипнутся вместе. джису лишь улыбается. ей будто стало легче, чуть проще. она обнимает в ответ и йеджи наконец-то чувствует - тук, тук, тук - живое, совсем не убийстое, не чёрное - настоящее сердце. - спасибо... - джису как-то загадочно тянет, будто долго и упорно думает что же ей лучше сказать. - за игрушку и за клубнику в волосах. - и тебе спасибо. за конфеты, браслет и солнце в волосах. - йеджи отвечает, ложась обратно на кофту и поворачивая лицо своё к джису. она уже совсем другая - котёночная, немного растрёпанная, живая, любимая и совсем не больная. живая. и йеджи опять вспоминаются стихи. она опять прикладывает руки на плечи лии. а лия лишь отвечает тем же. она тоже видит в йеджи своё солнце. она тоже вспоминает что-то и что-то шепчет себе под нос: "наши руки. они же лечат? я тоже положу их тебе на плечи".