Бог вскоре вскроет меня, пусть другие поглядят

      Отец нашёл его первым.       Его, сидевшего в доме, где провёл своё детство. Рассмотревшего до мельчайших деталей фотографии людей, умерших задолго до него, сытого по горло воспоминаниями о них. Тоской по ним. В конце концов, как долго и сильно человек может горевать по одним и тем же людям из раза в раз?       Он умер. Он знал, что умер. У него была огромная дыра в груди…чья целостность держалась на тех кусках нитки, что он наложил в попытке исправить своё положение.       Швы уже начали расходиться по-новой.       Ему неизвестно как, ведь последние два года всё, что он делал, так это сидел, сверля взглядом одни и те же фотографии, всё ту же стену. В каком-то смысле дом стал его гробницей. Гораздо лучше прочих, как считал он. По крайней мере отсюда виден мир. У него хотя бы есть свет в отличие от тьмы, доставшейся другим.       Он опустил взгляд на паутину меж его пальцев. Ему было тошно всякий раз, когда создания, плётшие её, ползали по нему. Его нервы уже давно были мертвы, но каждая их длинная, тончайшая ножка словно прожигала кожу насквозь, когда тот ощущал, как один из них сползал с него раз за разом. При жизни они его ужасали. Но перед лицом тянувшейся вечности у него не осталось сил, дабы стряхнуть их. Дабы прервать их деяния. Потому что он, ненавидевший созданий, вместе с тем наслаждался их творениями.       – Майкл.       Скованно, он повернул голову в сторону дверного проёма, где стоял мужчина. Пустые глаза легли на пустые глаза. Одни в переносном смысле, иные – в буквальном. Те, что пусты лишь на словах, томно всматривались в него, и никакие эмоции вроде печали или беспокойства не таились в глазах отца, смотревшего на труп собственного сына. Напротив, они всего лишь холодно рассматривали его.       Холодно.       Подобно машинам, что сотворили это с ним.       Ему не хватило сил сдержаться, и он рассмеялся. Но звук был пуст, как и он сам.       Он повернулся обратно к окну, что стояло перед ним. Уже раннее утро. Высокая трава – не тоньше ножек пауков – колыхалась от утреннего ветерка.       Похоже, вот-вот дождь польёт.       Прямо как на их похоронах. Когда он стоял на могилах.       Интересно, закапал бы дождь и на его надгробие?       – Смею предположить, твое желание таки исполнилось. Каково это? Знать, что все твои дети мертвы?       Впервые за все прошедшие недели его пальцы дёрнулись. Зная, что они всё ещё способны шевелиться, он поднял руку, на которой те держались, и прошёлся по швам на туловище.       Он приметил, как беспокойно пыль принялась танцевать по комнате.       – Это не входило в мои планы, Майкл.       Он промолчал. Признаться честно, ему и самому неизвестно, его ли отец стоит перед ним или же это галлюцинация, являющаяся плодом его сломанного рассудка.       Ему не впервой.       Сколько раз уже пробегала Элизабет, смеясь и улыбаясь от радости, а её лицо превращалось в клоунскую маску.       Сколько раз перед ним стоял Эван, клявшись, что простил его, что скучал по нему, затем протягивая ручонки и кладя их на виски, нежно так, но с каждой секундой сдавливая всё сильнее и сильнее, пока его череп не начинал хрустеть, подобно голове его брата, пока Эван стоял, без умолку смеявшись, – и лишь потом осознавал, что ему всё это привиделось, когда пробуждался мгновением спустя с целым черепом во всё том же положении, сидя на диване.       По крайней мере дети не забегали к нему домой. Они просто стояли снаружи, их опухшие от слез лица глядевшие через окно, открывавшееся в сторону тротуара, со взглядами, полными ненависти, прожигавшими его насквозь.       Он знал, как его отец обошелся с ними.       – Чего тебе нужно?       Отец шагнул в его сторону.       – Я хочу, чтобы ты пошел со мной.       Он усмехнулся.       Затем ещё.       А потом снова, и снова, и снова, пока он не осознал, что не может перестать смеяться.       А когда всё стихло, он бросил отцу, как ему хотелось на то надеяться, пробирающий до мурашек взгляд.       – А с чего это я должен следовать за тобой.       Его отец лишь уставился на него, ожидая ответа на его вопрос вместо того, чтобы высказаться касаемо его слов.       И это злило его.       Он трясясь встал с дивана, не помня, когда последний раз вообще отходил от него. Его спина была сгорблена: позвоночник сломан, а он и не знал, как исправить его положение.       Хоть что-то из него.       – Знаешь, каково это? – Он устремил свои пустые глаза в сторону отцовых. Несмотря на гнев, бурливший в нём, в его голосе слышалась усталость. Хрипость от столь долгого молчания. Быть может, ему стоило остановиться, не встревать лишний раз в неприятности. Шансы того, что мужчина там и подавно не стоял, были высоки. Но даже если это и была галлюцинация, то с такой ему доселе не приходилось сталкиваться. С той, которой было что сказать. Возможно, сейчас он разговаривал с пустотой – не то что и очевидцы нашлись бы.       – Казалось, ты прочувствовал холод сполна. Воздух был пропитан им насквозь, как-никак, не так ли? Потому что только это тебя и беспокоило половину ночей, проведенных там, под землей. То, как всё твоё нутро противилось тому, что ты ходил в одном слое одежды. Почему не надевал больше? В конце концов, из ночи в ночь ты спускался туда. Ты знал, что тебя там ожидает, и всё равно возвращался.       – Но затем металл..проткнул тебя насквозь, – он вонзил руку себе в живот, разорвав несколько швов, схватившись за нитку и вытянув её из тела, с которой свисал соединённый, прогнивший кусок кожи, разглядывая её подобно рассматривавшему его отцу.       – И стало холоднее. Но резко всё твоё нутро словно поглощает огонь. Но ты не понимаешь, как так вышло, ведь холод никуда не ушёл. То, с чем ты провёл все ночи и от чего так страстно желал избавиться, теперь единственно помогает тебе потушить пожар.       Жар и мороз в одном месте. Какой же металл холодный. И комната тоже. Горит, горит, всё горит. И снова бросает в холод. Как же холодно. И в комнате стало теплее.       – А боль и не пытается сдерживать пустоту. Но тебе вовсе не страшно, а наоборот, спокойно. Знаешь, каково это умирать со спокойствием на душе? Вот ты хотел жить, но в то мгновенье был благодарен самой смерти. Потому что с болью даже все те холодные ночи не смели сравниться. А тепло, которое ты так страстно желал, то, что ты так хотел отыскать, – всё это ложь и не более. Ты солгал, сказав, что она томилась в том месте. Я не нашёл свою сестру. Мой убийца, вот кто там покоился.       Он продолжил тянуть нитку, наматывая на сгнившие руки, сливая её с и так имеющейся там паутиной воедино, рвя и растягивая кожу, избавляясь ото швов.       Было не больно.       Нет, в конце концов он добился желаемого. Отныне холод был его единственным спутником.       – Знаешь, каково это делать что-то своими руками, не имея совершенно никакой власти над ними? Потому что смерть, которая, как тебе казалось, поглотила тебя, оказалась выхвачена из твоих объятий? Я хотел реветь. Кричать. Но не мне было решать. Потому что теперь это право принадлежало им. Отныне они решали, над чем тебе плакать. Над чем раздирать глотку.       Почти вытянул, вновь расширив дыру до прежних размеров, открывая взор на пустое, почерневшее нутро.       – Знаешь, каково это находиться в чужих руках? В руках, чей владелец видит в тебе всего лишь тряпичную куклу?       Он поднял вверх руки, по-прежнему окутанные нитками, в неком, хотя и убогом, подобии кукловода.       – Воскреснуть после того, что они с тобой совершили, зная, что все твои старания были впустую. Что тот ад, через который тебе пришлось пройти, оказался напрасен? Она по-прежнему мертва, он все так же мёртв, а теперь и я тоже.       Он отпустил нитки, разматывая их с палец, наблюдая за тем, как они покорно упали туда, откуда свисали с кожи, приобрётшей фиолетовый оттенок.       Он свалился обратно на диван.       Он пробежался рукой по лицу, касаясь зубов через разорванную щеку, застывшей улыбки, дыры, где когда-то красовался его нос, а мизинец мельком прошёлся по глазнице, где некогда ютился глаз, чей цвет совпадал с глазами человека, по-прежнему наблюдавшего за ним, до места, где его череп трескался во время галлюцинаций с братом, сдавливающего его в ответ за содеянное.       Когда скупер вонзился в него и вытащил все органы наружу, ему показалось, что вместе с тем он вырвал и уродливость, являя свету во всей красе. Ему более не удавалось скрывать её. Любой желающий мог полюбоваться ею. Отныне монстр, коим он и являлся, не прятался.       А всё, чем он некогда и был, осталось гнить в том месте.       Теперь он был всего лишь трупом.       Тот, в котором расхаживали –       никто не помог ему.       почему они просто стояли и пялились?       почему ни одна живая душа не пришла ему на помощь?       – куклы, убившие его и своего хозяина.       По крайней мере, не считая того, что он теперь в точности как они, не так ли?       Потому что ничто более не сдерживало его, кроме ниток, которыми он и был сшит, да ремнанта, горящего внутри него, подавляя холод, которого он так страстно желал, даря ему фальшивую жизнь.       Нитки, прямо как у кукловода.       Однако, вместо того, чтобы обмотаться вокруг запястий и управлять им, подобно им, они выступали в роли ниток, сдерживающих его.       Нитки остаются нитками при любом раскладе.       Потому что он всё равно находился у них во власти. Всё равно удерживали его здесь, в междумирье, не позволяя воссоединиться с людьми на фотографиях, но вместе с тем не давая выйти в люди и снова стать частью их мира.       А кукла всегда нуждалась в кукловоде.       В противном случае, она продолжит сидеть на месте, пылясь от бесполезности.       Быть может, на то и был расчёт его отца: обратить в куклу и подчинить своей воле.       – Тебе здесь нечего делать, Майкл.       Его отец отвернулся, оторвав от него холодные серые глаза, и вышел наружу.       На улице уже поднялся ветер, и первые капли дождя упали с небес.       Он оглянулся на рамки, висевшие на стене, где покоились фотографии его брата и сестры, некогда улыбавшихся ему, но ныне доставляющих мучения.       Затем на окно, где стояли дети, осуждающе смотревшие на него за то, к чему он и вовсе не был причастен.       На диван, покрытый пылью и паутиной, полный пауков, в ожидании залезть на его кожу и наплести ещё больше.       Дом-гробница, наполненный одними годами одиночества в будущем да призраками прошлого.       Он встал, потрясываясь, но уверенным шагом проследовал за отцом на улицу.