Прости

Он же знает, что Серёжа не злиться на него? Он же знает, что он любит его и не серьёзно говорил все эти слова пару минут назад? Он же вернётся, правда? Нечаев уже собрался идти искать напарника, извиниться, как что-то останавливает его, где-то изнутри крича: “Ты не можешь, ты не должен!” Нельзя Его учили не извиняться. Его всю жизнь учили, что он должен терпеть всю боль, игнорировать её. А уж тем более показывать её кому-либо, это чуть ли не целое военное преступление. Возможно ему так говорили родители, пока он ещё был маленьким. Может учили этому на службе, чтоб противостоять врагам, которые захотят психологически давить и манипулировать. А может и сам Сеченов? Он не помнил наверняка. Ярость на себя, быстро отражается ударами по давно сломанным роботам. Он искренне хотел извиниться, но его сознание не позволяло, как запрограммированная машина. Тишина коридоров не улучшала ситуацию, давила, и злость только росла, достигая такой силы, что майору хотелось голыми руками прикончить какого-нибудь крупного животного. Из-за угла появляется знакомая фигура, еле отбиваясь от “Вовчика”, в конце концов вырубая мощным зарядом тока. И Нечаев ломается, точнее его “запрограммированное” сознание. Он хочет подбежать и обнять Захарова, но слова всплывают горьким воспоминанием. Вряд ли после такого его вообще захотят слушать. И он падает на колени, словно перед молитвой. Слёзы горячей лавой стекают по щёкам. И ком в горле так предательски мешает говорить, будто стараясь перезапустить программу исправив все ошибки. – Прости, – ком в горле отступает, принимая поражение уступая дрожащему голосу майора. – прости, прости, прости, прости, прости, я так виноват, я ужасно виноват… Но прости меня, пожалуйста… Умоляю прости… – и истерика берёт верх над телом. Его трясёт, пока пытается сморгать слёзы, желая сфокусироваться на человеке напротив. Он должен знать его реакцию, знать будет всё хуже или встанет на круги своя. – Умоляю, прости… Ты же знаешь, что я не имел это ввиду… Пожалуйста, скажи что знаешь это, пожалуйста. – голос уже хрипел и переходил на шёпот, но Нечаев не останавливался. Руки сами тянутся вперёд, соглашаясь со словами, моля о прощении. Взгляд туманен, всё расплывается настолько сильно, что не видно даже контуров стен. Он не знает всё ещё ли Харитон здесь или уже давно ушёл, не желая видеть такого подонка как он. Но рук касается что-то тёплое, и так мягко и нежно. Через секунды это тепло разливается по всему телу, унося все мысли прочь, когда чужие руки прижимают к себе. Он всё ещё стоял на коленях, утыкаясь лицом куда-то в солнечное сплетение профессора, захлёбываясь своими слезами, не прекращая умолять о прощении. Он давно был прощён. Он был прощён сразу. Они оба знали, что майор не говорил те слова всерьёз.