Дорога в будущее: Наследие

      Воздух в бункере был тяжелым и спертым, словно сама тишина давила на плечи невидимым грузом. Свечи, расставленные по кругу, отбрасывали пляшущие тени на бетонные стены, превращая привычное убежище в нечто инопланетное — место, где реальность встречалась с чудом, а чудо граничило с безумием. Эти запахи смешивались в единый коктейль, который Дин научился распознавать много лет назад — запах конца света. Или, в данном случае, надежды.       Оливия стояла в центре начертанного мелом круга, сжимая в руках лист бумаги с переписанными от руки инструкциями Габриэля. Ее пальцы слегка подрагивали, но не от страха — от усталости. Заклинание, снявшее с Дина проклятие, вытянуло из нее больше сил, чем она была готова признать. Даже сейчас, спустя несколько часов, в висках пульсировала тупая боль, а где-то глубоко в груди затаилась предательская слабость. — Ты уверена, что справишься? — Дин стоял за пределами круга, на расстоянии вытянутой руки, готовый в любой момент шагнуть вперед, если жена покачнется. Его собственная грудь больше не сжималась от боли при приближении к семье, но привычка держаться на расстоянии еще не успела исчезнуть — тело помнило проклятие лучше разума. — У нас нет другого выбора, — Оливия подняла на него взгляд, и в ее серо-голубых глазах мелькнуло что-то, что Дин предпочел бы не видеть: смирение. — Я справлюсь. Ты будешь рядом. — Всегда, — ответил он так, словно клялся в чем-то большем, чем простое присутствие.       Сэт и Дэнни застыли у стены, рядом с Сэмом, прижавшись плечами друг к другу. Младший Винчестер то и дело сжимал и разжимал кулаки — привычный жест, когда он пытался унять дрожь в руках. Старший, напротив, выглядел неестественно спокойным, но Сэт знал брата слишком хорошо: эта маска стоила Дэнни титанических усилий. — Вы как? — спросил Сэм у племянников, не выдержав. И его голос звучал слишком бодро, словно он пытался скрыть собственное волнение за этой наигранной уверенностью. — Лучше, чем могли быть, — ответил Дэнни. — Может, вам будет лучше?.. — Нет! — синхронно ощетинились мальчишки, словно два диких волчонка, готовые кусаться, если их попытаются спровадить под предлогом «детям тут делать нечего». — Это и наше дело, дядя Сэм, — продолжил Сэт и в глазах мальчика было заметно типично Винчестерское упрямство, как и во взгляде Дэнни. Так что, Сэм просто кивнул, не пытаясь настоять на своем. Не сейчас. — Кас, ты готов? — спросила Оливия, переводя взгляд на ангела, который стоял напротив нее, по другую сторону круга.       Кастиэль кивнул, и в его глазах привычная собранность сменилась чем-то более живым — возможно, волнением, а может, сожалением. Он протянул руку ладонью вверх, и в центре его пальцев замерцал теплый голубоватый свет. — Благодать — это часть меня, — произнес он, глядя на собственные ладони. — Но я готов её отдать. — Не всю, — напомнил Габриэль, стоящий чуть поодаль, скрестив руки на груди. Архангел выглядел непривычно серьезным — даже его вечно насмешливые глаза сегодня были лишены привычного блеска. — Только столько, сколько потребуется для ритуала. Иначе рискуешь снова стать смертным, братец. — Я помню, — Кастиэль поднял взгляд на Оливию. — Начинай.       Она глубоко вздохнула, закрыла глаза и начала читать. Слова на латыни срывались с губ ровно, без запинки — она готовилась к этому моменту последние несколько часов, повторяя текст до тех пор, пока он не въелся в память. Вокруг ее рук начал мерцать приглушенный серебряный свет — магия откликалась, послушно собираясь в плотный сгусток в центре ладоней.       Кастиэль шагнул ближе, и голубая благодать потекла из его руки навстречу серебряному сиянию. Две энергии встретились, закружились в медленном танце, словно принюхиваясь друг к другу, а затем начали переплетаться, создавая странное, мерцающее всеми оттенками радуги свечение.       И в тот же миг комната наполнилась низким, почти не слышимым гулом. Дин вздрогнул — это напомнило ему момент, когда ангелы впервые появились на Земле. Тогда они тоже звучали вот так: мощно, древне, пугающе. — Не останавливайся, — тихо сказал Габриэль, и в его голосе впервые послышались ободряющие нотки. — Дай этому смешению найти то, что ему нужно. Просто расслабься. Не пытайся контролировать, сколько забрать. Не пытайся направить. Позволь призыву самому выбрать то, что ему нужно для создания моста.       Оливия кивнула, продолжая тихо шептать заклинание, но в какой-то момент слова застряли в горле. Смешанная энергия, которую она удерживала между ладонями, вдруг стала тяжелой, словно раскаленный свинец, и начала втягивать в себя что-то еще — не магию, не благодать, а нечто гораздо более личное.       Воспоминания. — Расслабься, — раздался голос Габриэля откуда-то издалека. — Не сопротивляйся.       Она попыталась. Но тело не слушалось. Каждая клетка кричала о том, что что-то идёт не так, что её грабят, забирают то, что принадлежит только ей.       Первым ушло ощущение — утренний свет, пробивающийся сквозь занавески в их спальне, тот самый, когда она просыпалась раньше Дина и просто смотрела на него, на тени, которые ресницы отбрасывали на щеки, и чувствовала, как сердце переполняется чем-то таким огромным, что не помещалось в груди. Это ощущение исчезло, стерлось, оставив после себя лишь смутное знание, что оно было, но не осталось.       Потом — запах. Мелисса прижимается к её щеке, обнимает, пахнет детским шампунем и печеньем, которое они вместе пекли. Теплая, мягкая, живая. Запах ушел вслед за ощущениями.       Вот её первое свидание — мальчик из старшей школы, который пахнул дешёвым одеколоном и смотрел куда-то мимо. Вот она впервые попала в мир Сверхъестественного, стояла в той самой закусочной в Джексоне, и официант пролил на неё кофе.       Оливия покачнулась, и мир перед глазами на секунду потерял резкость. — Держись. Я рядом, — голос Дина прозвучал откуда-то со стороны, но она не могла оторвать взгляд от того, что творилось в ее собственных руках. Энергия пульсировала, разрасталась, и каждая новая вспышка забирала с собой очередной кусочек воспоминаний — то яркий, смутный, то почти осязаемый.       Первый смех Дэнни. Как Сэт в четыре года назвал Лаки «пушистым радиатором». Та ночь, когда Мелисса впервые сказала «мама». Все это исчезало, таяло, утекало сквозь пальцы, оставляя после себя лишь холодную пустоту. — Мама, — голос Сэта прорвался сквозь пелену. Дэнни и Сэт были рядом и их присутствие было якорем в этом размывающемся мире. — Мы здесь, — добавил Дэнни, и его голос звучал ровно, хотя Оливия слышала, как он дрожит. — Ты не одна.       Из носа потекла тонкая струйка крови. Оливия не обратила на это внимания — не могла, не сейчас, когда энергия между ладонями начала обретать форму, собираясь в нечто материальное. — Оккультум, — прошептала она, и это слово стало последним толчком.       Свечение вспыхнуло с такой силой, что Дин и остальные на мгновение зажмурились, а когда открыли глаза, в центре круга, прямо над сложенными лодочкой ладонями Оливии, парил небольшой золотистый шар. Он переливался, поблескивал и слегка пульсировал. — Выглядит как… — начал было Дэнни, но не договорил. — Золотой снитч, — закончил за него Сэт и тут же получил от брата подзатыльник. Легкий, почти шутливый. — Не начинай. — Ай! — Сэт потер затылок, но улыбнулся. — Я просто… — Просто заткнись, поттероман, — беззлобно посоветовал старший.       Дин не сдержал улыбки, глядя на сыновей и переглянулся с Сэмом, мол: «Кого-то напоминают, да?» Напряжение разрядилось, став чуть менее липким и всепоглощающим. В этот момент даже Кастиэль позволил себе улыбнуться уголками губ. Кроули хмыкнул, отворачиваясь, чтобы никто не заметил его реакции.       Винчестер перевел взгляд с Оккультума на жену и только тогда увидел, насколько она бледна. Под глазами залегли более глубокие темные тени, губы побелели, а кровь из носа больше не была тонкой струйкой — она текла ручейком, пачкая кофту. — Ливви, — он сделал шаг вперед, но Габриэль остановил его жестом. — Дай ей секунду.       Оливия опустила руки, и золотой шар послушно опустился ей в ладонь, теплый, тяжелый, совсем не похожий на ту невесомость, которую она ожидала. Свободную руку она прижала к носу, вытирая кровь и пачкая рукав. А потом она покачнулась, и Сэт с Дэнни одновременно рванулись вперед, даже быстрее отца и подхватили её под руки, удерживая на ногах. Оливия моргнула, прогоняя мутную пелену перед глазами, и попыталась улыбнуться. Вышло плохо. — Я в норме. Честно. — Да уж, это видно, — проворчал Дин, не отрывая взгляда от крови, оставившей тёмный след на её бледной коже.       Габриэль шагнул в круг и взял артефакт, рассматривая со всех сторону. Золотой шар лёг на ладонь, тёплый и почти живой. — Оккультум, — произнёс архангел, сжимая его в кулаке. — Красивая игрушка. Жаль, что ей не украсишь ёлку. — Габриэль, — начал Кас, но договорить не успел.       Бункер дрогнул. — Что за… — произнес Дэнни, всё ещё находясь рядом с матерью, как и Сэт.       Сначала лёгкая вибрация, как от проезжающего поезда — Дин подумал, что ему показалось. Но через секунду стены содрогнулись с такой силой, что с полок посыпались книги, а люстры на потолке закачались, отбрасывая пляшущие тени.       Затем тряска усилилась. С потолка посыпалась мелкая бетонная крошка, лампы начали мигать, а в углах комнаты, там, куда не доставал свет, тени вдруг зашевелились, словно живые. — Он почувствовал, — сказал Габриэль, и в его голосе больше не было шутливости. — Кошмар знает, что якорь ослабел. Он придёт. — У нас есть время? — спросил Дин, не сводя глаз с жены. — Минуты, — архангел шагнул к Оливии. — Дальше — я. Лив, ты готова? — Готова к чему? — голос дрогнул от усталости и истощения. Она смотрела на тьму, выползающую из угла, и чувствовала, как внутри неё самой что-то отзывается. Притягивается к этой черноте, словно железо к магниту. — Отдать душу, — Габриэль шагнул к ней, игнорируя шипение, которое издавал Кошмар. Тень становилась больше, плотнее, ближе. — Прямо сейчас. Другого времени у нас нет. Дети. — Габриэль посмотрел не только на младших Винчестеров, но и на племянника, который все это время тихонько топтался в сторонке, готовый помочь в любой момент, при этом нервно заламывая пальцы. Архангел в очередной раз отметил, насколько этот мальчик не похож на его старшего брата. И слава Богу. Хотя, благодарность сомнительная. Тут скорее: слава Касу и Винчестерам. — Я присмотрю, — кивнул Сэм, оттаскивая Дэнни и Сэта от эпицентра. И в этот раз мальчики не сопротивлялись, потому что момент не тот для споров. Они лишь не отрывали взгляда от родителей: их ослабевшей матери, которая будто стала еще более хрупкой и отца, который был готов защищать её до последнего вздоха и если придется — прикрыть собой.       Габриэль положил руку Лив на плечо, заставляя посмотреть на себя, и в его ореховых глазах мелькнуло что-то, пугающе похожее на сочувствие. — Будет больно, — предупредил архангел, и это прозвучало не как обещание, а как констатация факта.       Оливия вытерла кровь тыльной стороной ладони и попыталась улыбнуться. Улыбка вышла кривой, неуверенной, но в ней все еще теплился тот самый огонек, который Дин полюбил семнадцать лет назад. — Ничего, я готова. Вряд ли это больнее, чем роды. — Спорим? — Гейб приподнял бровь, но шутка не получилась. Слишком много страха было в глазах тех, кто на них смотрел.       Свет в бункере начал медленно угасать, словно кто-то невидимый выкручивал воображаемый реостат. Лампы шипели, отчаянно пытаясь удержать тьму за пределами круга, но тени наступали, сгущались, превращая стены в черные зеркала. Кастиэль и Кроули напряженно наблюдали за ползущей тьмой, но ничего не могли сделать. От них теперь ничего не зависело.       Габриэль не стал ждать. Он прижал широкую ладонь прямо к груди Оливии — туда, где под ребрами билось ее сердце, и где-то глубже, там, куда не дотягивались ни скальпели, ни магия, покоилась душа. — Гейб… Я закрою глаза на то, что ты лапаешь мою жену, — голос Винчестера звучал напряженно, но в нем еще оставалось место для привычного сарказма. — Но только сейчас. В виде исключения. — О, поверь, — Габриэль усмехнулся, но усмешка вышла какой-то вымученной, — если бы я хотел ее лапать, я бы выбрал время и место поромантичнее. Например, когда ты не стоишь в двух шагах с дробовиком. — У меня нет дробовика. — Знаю. Это пугает еще больше.       Рука архангела начала светиться. Сначала едва заметно, потом ярче, высвечивая из-под кожи бледное, почти прозрачное сияние, которое растекалось по пальцам и проникало сквозь ребра Оливии.       Она вскрикнула.       Негромко, скорее выдохнула этот звук, но Дин услышал и сжал кулаки так, что костяшки побелели. — Беру слова обратно, — прошептала Оливия, и ее лицо стало пепельно-серым. — Это больнее, чем роды. — Терпи, — голос Габриэля стал серьёзным, почти суровым. — Я почти у цели.       Она пошатнулась, и Дин шагнул вперед, подхватывая ее за плечи, не давая упасть. — Я здесь, — прошептал он ей в макушку. — Я держу тебя. — Мам! — голос Сэта, которого схватил за руку Дэнни, не позволяя рвануть вперед, сорвался на высокие ноты, — мам, мы здесь, мы рядом, держись! — И хотя они оба ничего не могли сделать — только смотреть и верить — это было важно. Она должна была знать, что они рядом.       Оливия вскрикнула — громко, отчаянно, и по её лицу потекла кровь: из носа, из уголков глаз, из ушей. Её тело выгибалось в руках Дина, пальцы вцепились в мужа так сильно, что на коже явно останутся синяки. Она становилась все бледнее, и Дин чувствовал, как ее тело постепенно слабело, обмякало, словно из него вынимали не только душу, но и саму жизнь. — Еще немного, — прорычал Габриэль, и его собственная рука задрожала. — Еще чуть-чуть, Лив, не отключайся. — Я… — Оливия сглотнула, и в горле что-то булькнуло. — Я стараюсь.       Свет погас окончательно.       Наступила тьма — густая, вязкая, почти осязаемая, а затем, спустя пару секунд, включилось аварийное освещение: красные лампы залили бункер зловещим багрянцем, и в этом свете тени стали еще чернее, еще страшнее.       Из угла, прямо из стены, начала выползать фигура. Сначала бесформенный сгусток мрака, потом — длинные когтистые руки, глаза, горящие красным, и пасть, полная тьмы.       Кошмар. — Она моя, — прорычала тварь, и от этого голоса, казалось, сам воздух в бункере заледенел. — Я не отпущу. Отдайте её мне! — Слишком поздно, — выдохнула Оливия, и на ее губах расцвела странная, почти торжествующая улыбка.       В тот же миг из ее груди вырвался сгусток света — белый с голубым, ослепительный, прекрасный. Он взмыл вверх, на секунду завис под потолком, и Кошмар протянул к нему свои когти, пытаясь схватить, поглотить, сделать своим навсегда.       Но Габриэль был быстрее.       Архангел взмахнул свободной рукой, перехватывая душу за секунду до того, как черные пальцы успели коснуться ее и сжал в кулаке так, что свет внутри его пальцев вспыхнул в последний раз, разлетелся тысячей искр и погас. — Извини, приятель, — произнес Габриэль, и в его голосе прозвучало что-то, очень напоминающее злорадство. — Погулял и хватит.       Кошмар завыл — низко, протяжно, и этот вой заполнил собой все пространство, давил на барабанные перепонки, заставлял стены вибрировать, а лампы — мигать в агонии.       А потом тварь начала растворяться.       Сначала исчезли глаза, потом руки, а затем и сама тьма, втягиваясь обратно в углы, тая, словно снег под весенним солнцем. Последним пропал вой — он становился все тише, все дальше, пока не растворился в полной тишине.       В этой тишине Оливия Винчестер потеряла сознание. — Лив! Ливви! — Дин тряс её, но она не откликалась. — Душа уничтожена, — Габриэль опустился на колени рядом с ними, и в его глазах мелькнуло что-то, похожее на вину. — Кошмар потерял якорь. — А она? — голос Дина сорвался. — Что с ней?! — Жива, — архангел коснулся её лба. — Но без сознания. Физическое и магическое истощение. Когда оклемается — очнётся. А вот когда вернётся душа… — Мы вернём её, — перебил Сэт, и в его голосе не было ни капли сомнения. Он смотрел на мать с нескрываемым волнением, хоть голос и звучал уверенно. — Вернём. Потому что мы Винчестеры и не сдаёмся.       Дэнни молча кивнул, сжимая руку брата.       Оливия не слышала, как сыновья звали ее. Не почувствовала, как Дин подхватил ее на руки, прижимая к груди. Не увидела, как Кастиэль, пошатнулся от потери благодати, но все равно положил руку на плечо Дина, поддерживая, а Кроули отвернулся к стене, чтобы никто не заметил мелькнувшую в его глазах тревогу.       Она просто спала. — Отнеси её в комнату, — голос Сэма был тихим, но Дин услышал. — Мы будем ждать.

***

      Первый день.       Дин не отходил от кровати. Он сидел на стуле, придвинутом вплотную, держал ее руку в своей и смотрел. Просто смотрел, как поднимается и опускается ее грудь, как ресницы иногда вздрагивают, словно ей снится что-то, и как медленно, очень медленно возвращается цвет на щеки.       Сэт и Дэнни заходили по очереди — приносили еду, которую Дин почти не трогал, воду, которую он пил через силу, и новости от остальных. — Кошмар исчез, — сообщил Сэм. Он стоял в дверях, глядя на спящую невестку, и его лицо было напряженным. — Люди приходят в себя. Нам удалось. — А она? — спросил Дин, не оборачиваясь. — Она справится, — ответил Сэм, и это прозвучало не как надежда, а как факт.       Второй день.       Оливия все еще не приходила в себя. Габриэль объяснил, что организм восстанавливается после потери души и магического истощения — это может занять время. Сколько точно, никто не знал. Ровена приехала на рассвете, провела диагностику и, хмурясь, сказала, что физически с ней все в порядке. — А душа? — спросил Дэнни, стоя за ее спиной. — Мы вернем ее, когда она очнется. У нас есть время, — ответила ведьма, и ее голос звучал непривычно мягко. — Но сейчас все зависит только от нее.       Третий день.       Дин впервые вышел из комнаты, когда его сил уже почти не осталось. Он нашел сыновей в главном зале — они о чем-то тихо переговаривались, склонившись над картой, на которой были отмечены районы, пострадавшие от Кошмара. — Есть новости? — спросил он, и голос прозвучал хрипло — сказывались бессонные ночи. — Дядя Сэм и тетя Эйлин проверили Техас, — ответил Сэт, поднимая голову. — Здесь все нормально. Люди начинают забывать, что с ними было, как страшный сон. — Им повезло, — буркнул Дэнни и тут же прикусил язык, покосившись на отца.       Дин ничего не сказал. Он просто кивнул и вернулся в комнату, где Оливия лежала все так же неподвижно, и только ее дыхание доказывало, что она все еще здесь.       В эти три дня мир постепенно приходил в себя. Влияние Кошмара ослабевало с каждым часом, люди перестали страдать от бессонницы и панических атак, уровень самоубийств пошёл на спад. Охотники, разбросанные по стране, докладывали: всё возвращается в норму. Так быстро, будто ничего и не было. Только те, кто столкнулся с Кошмаром лицом к лицу, помнили всё.       Жители американских городков, ставших эпицентрами влияния, связывали странные события с массовым психозом, вызванным стрессом или неизвестным вирусом. Им было проще так думать. И пускай.       Габриэль и Кас по очереди мотались на проверку обстановки, возвращаясь с отчётами, которые становились всё более обнадёживающими. Кроули, хмыкнув что-то про «мелкие радости жизни», отправился в Ад дожимать восставших демонов, которые попытались воспользоваться хаосом. Джек присматривал за Небесами, которые, как ни странно, пострадали меньше всего — Кошмару там было не за что зацепиться.

***

      Оливия очнулась на четвертый день.       Сначала — просто открыла глаза. Потолок бункера, серый бетон, трещина в правом углу, которую она когда-то собиралась заделать, но так и не нашла времени. Знакомое, родное.       Первое, что она почувствовала — ничего. Абсолютное, всепоглощающее ничто.       Она лежала на кровати, смотрела в потолок и пыталась уловить хоть какую-то эмоцию. Хоть искру. Но внутри была пустота. Не темнота — пустота. Словно кто-то взял и выскреб всё, что составляло её личность: радость, печаль, любовь, страх. Осталась только оболочка. Не тишина — та бы означала покой. Пустота была другой. Холодной, безразличной, огромной, как космос.       Она села на кровати. Тело слушалось — с трудом, но слушалось. Голова кружилась, мышцы ныли, будто она пробежала марафон. Но это было физическое. А внутри… — Ничего, — прошептала она, и голос прозвучал чуждо, отстранённо.       Она знала, что происходит. Видела, каким был Сэм без души — холодным, расчётливым, лишённым эмпатии. Видела, как это разрушало его отношения с братом, с окружающими. Помнила, как в другой реальности Джек, лишившись души, стал угрозой. Она помнила всё — воспоминания остались при ней. Но они больше не вызывали отклика.       «Я такая же теперь?» — подумала она, и эта мысль не вызвала ни страха, ни отвращения. Она просто была.       Оливия села на кровати, свесила ноги, с удивлением заметив, что кто-то переодел ее в чистую пижаму. Дин, наверное. Должен быть Дин. Это в его стиле — заботиться, даже когда сам на пределе.       Она встала. Ноги держали, голова не кружилась, силы, кажется, вернулись. Только внутри по-прежнему зияла дыра. — Функционирую, — сказала она себе, и в этом утверждении не было ни капли эмоции. Просто констатация факта.       Надо было найти остальных. Не потому, что она скучала — она не могла скучать, — а потому, что так было нужно.       В коридоре горел свет — обычный, не аварийный. Бункер жил своей привычной жизнью, и это казалось странным. Как будто мир продолжал вращаться, пока она провалилась в темноту.       Оливия пошла на звук голосов. Не потому, что хотела увидеть людей — просто так было логично. Выяснить, кто здесь, что произошло, какие дальнейшие действия. Чистая рациональность, лишенная эмоциональной окраски.       Сыновей она заметила издалека. Они стояли у стола в главном зале — Сэт что-то рисовал на карте, Дэнни листал книгу. Обычная картина, знакомая до боли.       «Должна ли я что-то чувствовать?» — спросила она себя, но ответа не последовало.       Сэт заметил её первым и вскочил со стула, опрокинув чашку с остывшим кофе. — Мама!       Он рванул к ней, врезался в объятия, обхватил руками за талию, прижался щекой к плечу. Его руки дрожали, Оливия чувствовала это — чисто физически. Но внутри, там, где раньше от этих прикосновений разливалось тепло, сейчас не было ничего. — Ты очнулась, — выдохнул Сэт, не разжимая рук. — Мы так волновались, мам. Ты спала три дня. Папа чуть с ума не сошел, мы думали…       Он замолчал, потому что понял: она не обнимает в ответ.       Оливия стояла неподвижно, смотрела куда-то поверх его головы, и на ее лице не отражалось ровным счетом ничего. Ни радости, ни облегчения, ни даже простой усталости. — Мам? — Сэт отстранился, заглянул в глаза, и в его собственных мелькнула тревога. — Ты как? — Жизнеспособно, — ответила Оливия, и это слово прозвучало так, как будто она описывала состояние автомобиля, а не собственное самочувствие.       Дэнни, все это время стоявший у стола, медленно подошел ближе. Он тоже заметил странности — в том, как она держалась, как смотрела, как не сделала ни одного лишнего движения. Он был старше, он видел больше, и он понял быстрее брата. — Мам, — осторожно начал он, — ты… чувствуешь что-нибудь?       Оливия перевела на него взгляд. Медленно, изучающе, словно видела впервые. Потом нахмурилась — это движение далось ей с трудом, словно мышцы лица уже успели забыть, как выражать эмоции. И нет, она не чувствовала любви. Не чувствовала нежности. Просто знала, что этот человек — её ребёнок, потому что память услужливо подсказывала. — Я помню вас, — сказала она. — Помню, как вы родились. Как сделали первые шаги. Как впервые назвали меня «мама». Но эти воспоминания… — она запнулась, подбирая слова, — они как фотографии, на которые смотришь в музее. Красивые, но чужие. Будто не мои. — О господи, — выдохнул Сэт, и его лицо исказилось. — Это из-за того, что… души нет? — Верно, — Оливия пожала плечами, и этот жест, такой привычный для нее, сейчас выглядел каким-то механическим, лишенным естественности. — Я пытаюсь выдавить из себя хоть какие-то чувства, потому что знаю, что должна их испытывать. Должна обнять вас, расплакаться, сказать, как скучала. Но не могу.       Она замолчала, и в тишине повисло то, что раньше назвали бы неловкостью. Сейчас это слово тоже не подходило — неловкость подразумевает эмоции, а их не было.       Мальчики переглянулись. В глазах Сэта стояли слёзы, но он не плакал — просто не мог поверить. Дэнни же сжал челюсти так сильно, что заскрипели зубы.       Оливия рассматривала их, склонив голову набок, словно учёный, изучающий подопытных насекомых. — Так что, — она снова пожала плечами и, развернувшись, направилась в сторону кухни, бросив через плечо: — Попытка выдавить из себя чувства — гиблое дело. Лучше сосредоточусь на чем-то полезном. Есть что-нибудь поесть? — Она махнула рукой — отстранённо, почти равнодушно — и, развернувшись, пошла на кухню.       Сэт и Дэнни остались стоять в зале, глядя ей вслед. — Это не она, — прошептал Сэт. — Это она, — возразил Дэнни, и его голос звучал жестче, чем хотелось бы. — Просто… без души. Вспомни, что папа рассказывал про дядю Сэма. — Но дядя Сэм притворялся, — Сэт повернулся к брату. — Он надевал маску, чтобы никто не заметил. А мама… она даже не пытается. — Потому что не видит смысла, — Дэнни достал телефон. — Нужно звонить отцу.

***

      Дин вернулся через два часа. Он ездил домой, чтобы побыть с дочкой и успокоить ее, потому что из-за резкой пропажи почти всех близких, даже под присмотром Мэри, Дина-младшего и Эйлин, девочка скучала по родителям и братьям. Так что, Дин просто не мог больше неустанно сидеть подле жены и просто ждать. С ним были Кастиэль, Кроули и Габриэль — они побывали в более крупных городах, где Кошмар развернулся более активно из-за густонаселенной местности, чтобы проверить, как быстро схлынуло влияние демона. Также им пришлось помучиться с обычными демонами, которые бесновались в тех районах, пока бесчинствовал Кошмар. Последним в бункер зашел Сэм, потому что кому как не ему знать, каково это — не иметь душу? — Всё на удивление чисто, — отчитался Габриэль, первым войдя в бункер. — Кто-то вообще ничего не помнит, кто-то думает, что это был просто кошмарный сон. — Где она? — спросил Дин, не глядя на архангела. — В библиотеке, — ответил Сэт, появившийся из-за угла. — Сидит, листает книгу.       Дин кивнул и направился туда, не снимая куртки.       Она действительно сидела в кресле, поджав под себя ноги — привычная поза, родная до боли. На коленях лежал раскрытый фолиант, но Оливия не читала. Она просто смотрела на страницы, и на ее лице не отражалось ничего — ни интереса, ни скуки. — Знаете, — произнесла она, не поднимая головы, когда шаги рядом стихли, — на бездушную голову каждая книга кажется пустышкой. Набор букв. Это так странно — помнить, что раньше я могла просидеть над страницей часами, чувствуя, как слова оживают в голове, а теперь там просто значки. Черточки и кружочки. — Лив, — позвал он, и она подняла голову.       Вот этот взгляд. Пустой. Как у куклы.       Она посмотрела на вошедших. Взгляд скользнул по Касу, по Кроули, по Габриэлю — ни задержки, ни отклика. А потом остановился на Дине.       Пара минут тишины. Оливия рассматривала мужа так, будто видела впервые. Его осунувшееся лицо, бороду, которую он не брил уже дня три, тени под глазами. Руки, сжимающие край стола так, что побелели костяшки. Внутри не отозвалось ничего. Ни жалости, ни любви, ни тревоги. — Нет, — наконец сказала она. — По-прежнему ничего не чувствую. Извини, — без души извинения звучало неискренне. Просто…базовый минимум.       Дин стиснул зубы. Он ожидал этого, готовился, но услышать — все равно было как пощечина. — Не извиняйся, — голос Дина сел. — Это не твоя вина.       Оливия кивнула и перевела взгляд на Сэма, который стоял чуть позади, держась в тени. — Сэм, теперь я отлично тебя понимаю, — продолжила Оливия, переводя взгляд на брата мужа. — По-настоящему понимаю. Но не могу сказать, хорошо это или плохо. Потому что не чувствую разницы.       Сэм Винчестер поморщился, словно ему дали под дых. Он не любил вспоминать то время — год без души, когда он был тенью самого себя. Но кивнул, принимая её слова, вздохнул, и в его глазах мелькнуло что-то, очень напоминающее старую, почти забытую боль. — Знаю, — сказал он тихо. — И мне жаль, — он сказала это даже зная, что ей будет всё равно на его жалость. Ведь он в то время тоже не чувствовал того, что потеря души — это проблема, из-за которой его стоит жалеть.       Дин подошел ближе. Каждый шаг давался ему с трудом — не физически, морально. Подойти к жене, которая смотрит на него как на незнакомца. Протянуть руку, зная, что она не сожмет ее в ответ. — Ливви, — он опустился на корточки перед ее креслом, заглядывая в глаза. — У нас есть Оккультум. Ты должна вернуть душу.       Он вытащил из кармана золотистый шар — тот самый, который они призвали несколько дней назад. Оккультум поблескивал в полумраке, переливаясь, и его свет казался живым, теплым, таким непохожим на пустоту в ее глазах. — Дин, — она посмотрела на артефакт, потом снова на мужа, — ты три дня таскал его в кармане? — Да. А что? — он не понял, к чему вопрос. — Я хотел, чтобы он был рядом. Чтобы не потерялся, не исчез, не… сам знаешь, как у нас бывает. — Понятно, — Оливия протянула руку и взяла Оккультум. Повертела в пальцах, изучая, и затем, к всеобщему удивлению, протянула его Сэту, стоящему неподалеку. — Малыш, сбегай вымой эту штуку с мылом.       Все замерли в недоумении. — Что? — Сэт вытаращил глаза. — С мылом, — повторила Оливия. — Тщательно. Ополосни, высуши и принеси обратно. — Мам, зачем…? — Сэт, — голос Оливии был ровным, лишенным привычной теплоты, но в нем появились командные нотки, которым невозможно было перечить. — Пожалуйста.       Мальчик вздохнул, бросил взгляд на отца, но Дин только пожал плечами — он сам ничего не понимал. Тогда Сэт развернулся и пошел в сторону ванной, сжимая Оккультум в руке, как спортивный снаряд.       Вернулся он через пару минут. Артефакт блестел, пах мылом и выглядел таким безобидным, что трудно было поверить в его силу. — Держи, — Сэт протянул Оккультум матери.       Оливия взяла его, поднесла к глазам, осмотрела со всех сторон, удовлетворенно кивнула — и, не говоря ни слова, отправила артефакт в рот. — Что ты делаешь?! — Дин рванулся вперед, но было поздно.       Оливия проглотила. Раз — и золотистый шар исчез в ее горле.       Теперь все встрепенулись как ужаленные. — Ты с ума сошла! — заорал Дин, хватая жену за плечи. — Это небесный артефакт, которому хрен знает сколько лет, а ты просто берешь и глотаешь его как аспирин?! — Я знаю, что делаю, — спокойно ответила Оливия, и в этом спокойствии было что-то жуткое, неестественное. — Откуда? — выкрикнул Кас, впервые за все время подавая голос. — Я видела это в сериале, — Оливия пожала плечами, и этот жест снова показался всем чужеродным. — Сезон пятнадцатый, кажется. Когда Сэм и Дин искали способ остановить Чака. Оккультум нужно было съесть, чтобы попасть в Эдем. — Это было не в нашем мире! — воскликнул Габриэль, делая шаг вперед. — В твоем мире был сериал, Лив, но это не значит, что…       Договорить он не успел.       Оливия моргнула — и исчезла.       Просто растворилась в воздухе, оставив после себя пустое кресло, запах мыла и несколько растерянных, перепуганных лиц.

***

      Эдем оказался зеленым.       Оливия стояла босиком на мягкой траве, все в той же пижаме, и первые несколько секунд просто смотрела по сторонам, пытаясь понять, где находится. Вокруг — деревья, цветы, озеро с прозрачной водой, в которой отражалось небо. Не темно-синее, не серое — нежное, розовато-голубое, как на рассвете.       Бруклинский ботанический сад.       Она узнала его сразу — Японский сад — оно было её любимым в прошлой жизни. Она приходила сюда с мамой, когда была маленькой. Приходила одна, когда стала старше. А после того, как попала в мир Сверхъестественного, пару раз выбиралась сюда же, в ботанический сад в версии этого мира. Он был почти идентичен — те же дорожки, те же скамейки, те же цветы.       «Каждый видит Эдем таким, каким хочет», — вспомнились слова ангела Иешуа.       Оливия сделала шаг, потом другой, под ногами пружинит трава, ветер касается щек, вокруг пахнет цветами — настоящими, живыми, не придуманными. Все это было реальным, но внутри, там, где раньше зияла пустота, все еще было тихо.       Сакура, склонившая ветви над озером, роняла лепестки на водную гладь. Розовые, невесомые, они кружились в воздухе, создавая иллюзию снегопада. Оливия протянула руку, и один из лепестков опустился ей на ладонь. Тёплый. Живой.       А потом из-за дерева выглянула девочка.       Лет семи, с темными волосами, заплетенными в две косички, и серо-голубыми глазами, которые смотрели на Оливию с любопытством и улыбкой. В руках девочка держала одуванчик — простой полевой цветок, который в этом саду казался чем-то невероятным. — Привет, — сказала девочка, и ее голос был похож на звон колокольчика.       Оливия узнала ее.       Не сразу — пустота в груди мешала, притупляла реакцию, заставляла сомневаться. Но потом, когда девочка шагнула ближе, а солнечный свет упал на ее лицо, сомнений не осталось.       Это была она. Маленькая Лив Паркер, какой она запомнилась на старых фотографиях, которые когда-то хранились дома в другом мире. — Ты… — Оливия сглотнула, и в горле вдруг стало тесно. — Ты — я. — Я — ты, — согласилась девочка и протянула руку. — Идем? Мама ждет. — Какая мама? — Оливия взяла ее ладонь чисто на автомате — пальцы маленькой Лив были теплыми, живыми. — Моя мама? Наша мама?       Девочка не ответила, только потянула ее вперед, вглубь сада, мимо цветущей сакуры, мимо озера, мимо скамеек, где когда-то давно, в другой жизни, она сидела с книжкой и мечтала о будущем. — Мама гордится тобой, — вдруг сказала девочка, останавливаясь. Оливия только моргнула, а на месте девочки уже стояла женщина с темными короткими волосами и знакомыми серо-голубыми глазами. Её мама. — Чем? — Оливия замерла, и пустота в груди вдруг дрогнула — впервые за все время. — Чем гордится? — Всем, — женщина улыбнулась, и в ее глазах блеснули слезы. — Тем, как ты живешь. Тем, что ты не сдалась. Что нашла любовь. Что родила детей. Что спасла этот мир — снова. Ты — моя героиня, Ливви.       Она произнесла это имя, и Оливию будто током ударило. — М-мама… — выдохнула она, и голос сорвался.       Женщина кивнула, и ее улыбка стала шире, теплее, а потом она разжала пальцы, сделала шаг назад и начала растворяться — не исчезать, а таять, словно утренний туман, оставляя после себя свет и тепло. — Мама! — крикнула Оливия, протягивая руку, но схватить ничего не смогла. — Не уходи, пожалуйста, я…       Она не договорила, потому что внутри, там, где была пустота, вдруг что-то щелкнуло. Сломанный механизм, который вдруг заработал. Лед, который начал таять. Сердце, которое забыло, как биться, вдруг вспомнило. Боль. Тоска. Отчаяние. А следом — любовь. Огромная, всепоглощающая, такая сильная, что Оливия рухнула на колени, зажимая рот рукой, чтобы не закричать. — Мама, — прошептала она в пустоту.       Слезы хлынули из глаз — горячие, соленые, настоящие. Первые слезы за четыре дня. За все время, что она держалась, не позволяла себе сломаться. — Я скучаю, — голос сорвался, слова перемешались с рыданиями. — Я так по тебе скучаю, мама…       Она не знала, сколько просидела на траве — минуту, час, вечность. Но в какой-то момент рядом оказались руки. Сильные, знакомые, пахнущие кожей и оружейным маслом. — Ливви, — голос Дина прорвался сквозь пелену слез. — Ливви, я здесь. Я рядом.       Она не помнила, как оказалась на полу бункера, в руках у Дина, который смотрел на неё с таким отчаянием и надеждой одновременно, что сердце — то самое, вернувшееся вместе с душой — сжалось от боли. — Дин, — она вцепилась в него, в его куртку, в его плечи, в его лицо, покрытое щетиной и морщинами. — Дин, я вспомнила. Я чувствую. Дин… — Все хорошо, — он сидел на коленях рядом с ней, прижимая к груди так сильно, что ребра затрещали. — Все хорошо, детка. Ты вернулась. — Я видела маму, — всхлипнула Оливия, утыкаясь носом в его плечо. — Она сказала, что гордится мной. Она… — Она права, — Дин гладил ее по волосам, целовал в макушку, в висок, в щеку. Он знал как никто, насколько сильно жена скучала по матери. — Она всегда была права. Ты — умница, Ливви.       Она рассмеялась сквозь слезы — нервно, надрывно, с облегчением, но этот смех был живым, настоящим, не механическим. — Я тебя люблю, — выдохнула она. — Я так тебя люблю, Дин Винчестер. Ты даже не представляешь. — Представляю, — он отстранился, заглядывая в глаза, и в его зеленых глазах стояли собственные слезы. — Потому что я люблю тебя так же.       Она не ответила. Вместо этого разрыдалась. В голос, взахлёб, уткнувшись лицом ему в плечо, и её тело сотрясали рыдания — долгожданные, освобождающие. — Всё хорошо, — шептал Дин, прижимая её к себе, раскачиваясь, словно убаюкивая. — Всё хорошо. Ты вернулась. Ты со мной. Всё будет хорошо.       Оливия чувствовала его руки — сильные, надёжные. Чувствовала, как бьётся его сердце — часто, испуганно, знакомо. Чувствовала тепло, исходящее от его тела, и запах (виски, дорога, оружейное масло — его запах), и слёзы, катившиеся по его щекам, когда он целовал её в макушку. Она чувствовала всё.       И это было прекрасно. Дин был рядом, держал ее за руку, а вокруг — все, кто был им дорог.       И их мальчики.       Сэт стоял в двух шагах, кусая губы, и его глаза покраснели. Дэнни — рядом, сжимая кулаки так, что костяшки побелели. — Ну что? — спросил младший, и голос сорвался. — Ты… ты вернулась? Настоящая?       Оливия медленно села, чувствуя, как тело ноет, как голова кружится, и как в груди бьется что-то теплое и живое — ее душа, вернувшаяся на место. — Идите сюда, — сказала она, разводя руки.       Сэт рванул первым. Он упал в ее объятия, как когда-то в детстве, и зарыдал в голос, не стесняясь ни брата, ни отца, ни остальных. Дэнни подошел медленнее, опустился на колени рядом и обнял их обоих, прижимая к себе. — Все хорошо, — прошептала Оливия, гладя сыновей по спинам, по головам, по щекам, вытирая их слезы. — Все закончилось. Мы справились. — Мы же Винчестеры, помните? — хрипло добавил Дин, обнимая жену и сыновей. Только малышки Мелли не хватало. — Помним, — всхлипнул Сэт. — Как можно забыть? — фыркнул Дэнни, но в его фырканье не было злости — только облегчение.       А потом, когда слез больше не осталось, когда все, кто был в бункере, обменялись взглядами, полными понимания и усталого счастья, Дин помог Оливии подняться на ноги.       Она пошатнулась — слишком долго лежала, слишком много пережила — но устояла. Привычно прижалась к мужу, чувствуя, как его рука обнимает за талию, как его дыхание касается щеки, как бьется его сердце — в унисон с ее собственным. — Ну что, — наконец произнёс Дин, немного отстраняясь, чтобы заглянуть ей в глаза. Они стояли на том же самом месте, что и много лет назад, когда он вытащил ее из мира Апокалипсиса и сразу же, не успев толком отдышаться, сделал ей предложение. — Постараемся дотянуть до нашего собственного «долго и счастливо»?       Оливия всхлипнула, улыбнулась и кивнула, не в силах вымолвить ни слова, а потом сама потянулась к нему, обхватывая ладонями его лицо (колючее, давно не бритое, родное), и поцеловала. Крепко, отчаянно, словно боялась, что он исчезнет, растает. — Обязательно, — ответила она и поднявшись на цыпочки, снова поцеловала мужа.       Поцелуй был долгим, нежным, полным всего того, что они пережили, и всего того, что их ждало впереди.       Рядом кто-то кашлянул. — Мы, конечно, рады за вас, — протянул Габриэль, — но может, продолжите в более интимной обстановке? А то тут дети. — Сам ты ребенок, — огрызнулся Дэнни, но улыбка не сходила с его лица. — Габриэль прав, — подал голос Кастиэль, и в его тоне послышались нотки, очень напоминающие смущение. — Мы, наверное, пойдем. — Да уж, — Кроули поправил пальто, пряча глаза. — С меня достаточно семейных сцен на сегодня. Просто омерзительно, — проворчал он, но никто не поверил в его напускную брезгливость. — Завидуешь, — хмыкнул Габриэль, хлопая его по плечу. — Смертельно, — парировал Король Ада.       Но в итоге никто не ушел. Потому что все знали — этот момент стоил того, чтобы в нем задержаться. Хотя бы на несколько минут.       Оливия, все еще прижимаясь к Дину, перевела взгляд на сыновей. — Спасибо, — сказала она просто. — Вам обоим. Если бы не вы, у нас бы ничего не получилось.       Сэт шмыгнул носом, вытирая остатки слез рукавом. — Как иначе? Дело то семейное, — улыбнулся он, пожимая плечами точь-в-точь как мать, и в его голосе прозвучало что-то, что заставило Дина усмехнуться: щепотка самодовольства, такого же, как у него самого. — Вот именно, мелкий, — старший Винчестер потрепал сына по волосам.       А потом Дэнни вдруг шагнул вперед и, не дожидаясь приглашения, снова обнял родителей — обоих сразу, прижимая к себе так сильно, как позволяли силы. Он все еще не мог поверить что всё и правда закончилось — то, что началось по его вине. — Я люблю вас, — сказал он, и в его голосе не было стеснения, только чистая, простая правда. — Обоих. — Мы тебя тоже, сынок, — ответил Дин, и его голос дрогнул впервые за этот день.       Оливия ничего не сказала — просто обняла их всех, чувствуя, как в груди разливается тепло, и как слезы снова наворачиваются на глаза, но теперь уже другие — счастливые.       И когда спустя несколько минут они наконец отстранились, когда подошел Сэм, чтобы тоже обнять невестку, а Кас и Кроули незаметно выскользнули в тень, чтобы не мешать, Оливия посмотрела на мужа, потом на детей, потом на всех, кто остался, и поняла одну простую вещь:       Они справились.       Они всегда справлялись.       Потому что они — Винчестеры.       И их «долго и счастливо» только начиналось. — Ну что, поехали домой? — прошептал Дин ей на ухо. — Мэлли нас уже заждалась. — Да. Домой, — ответила она, прикрыв глаза. Домой — слово которое она боялась уже никогда не услышать… …А где-то далеко, в том месте, которое люди называют Раем, старая деревянная скамейка у озера не пустовала. На ней сидела женщина с серо-голубыми глазами и смотрела, как сакура роняет лепестки на воду. На её губах играла улыбка, а в руке был зажат старый снимок — выцветшая фотография, на которой маленькая девочка смеялась, обнимая плюшевого медведя. — Ты справилась, моя девочка, — прошептала она и поцеловала фотографию. Лепестки кружились в воздухе, озеро сияло, и где-то далеко-далеко, в мире живых, семья Винчестеров снова была цела. И снова была вместе. В полном составе.