Попаданка в ВБП. Книга I

Я не отмерла сразу. Сначала — боль. Резкая, нестерпимая. Потом — ничего. Пустота. Белая, холодная, как снег, в котором замирает дыхание. Ни времени, ни тела, ни желания двигаться. Только слабый звон в ушах — будто ветер свистит сквозь пустой дом. Казалось, прошла вечность. Пальцы дрогнули первыми. Потом — глухой толчок под рёбрами. Моё сердце всё-таки решило напомнить, что я жива. Я вдохнула. Воздух обжёг изнутри, но лёгкие не хотели его принимать. Где-то рядом кричал мотор. Кто-то смеялся. В нос ударил запах крови и солёного моря. Я поднялась — медленно, будто заново училась управлять телом. Руки не слушались. Ноги казались чужими. Я жила внутри какой-то оболочки, которая едва подчинялась. Но я сделала шаг. Дверь скрипнула, впуская тусклый свет палубы. — ……それに、俺はテロリストと直接対峙したんだ。(…К тому же, я сам лично столкнулся с террористами), — говорил кто-то раздражённо. — ほら、この傷跡が見えるか？ あいつらにはまだ言ってやることがある！ (Смотрите, какой след остался. Мне ещё есть, что им сказать!) — ……残念だが、もう死んでいる。(Прости, но он уже мёртв), — ответил Фукучи. Спокойно. Как будто говорил о погоде. Я услышала только одно слово. Мёртв. Внутри меня что-то оборвалось. Гул в ушах стал оглушающим. Всё исчезло — только стук сердца и кровь в висках. Я пошла вперёд. Неуверенно, как во сне. Сквозь шум, голоса, ветер. Он лежал у стены. Спокойный. Будто просто уснул. Но из шеи текла кровь. Тонкая, тёплая струйка — алая, как небо на закате. Она стекала по коже, по воротнику, по волосам. Белые кончики на чёрных прядях впитывали её, как снег вбирает последние лучи солнца. И оставались красными. Окрашенными навсегда. — …Рюноске… — выдохнула я. Колени подкосились. Я опустилась рядом. Не от усталости — оттого, что боль, наконец, догнала меня. Медленно, неумолимо. Как остриё ножа, входящего в грудь. Я дотронулась до его волос. Они были мягкими. Тёплыми ещё. А лицо — спокойное. Будто он знал, что всё сделано. Всё, что мог. Я не смогла сдержаться. Слёзы текли. Не рыдания — просто слёзы. Чистые, как дождь, катящийся по стали. «Ты был…» Дышать стало трудно. Горло сжало. «…моим другом.» Я не сказала это вслух. Эти слова и так горели внутри, разъедая. Фукучи ушёл. Остался только чиновник. Он кашлянул, будто хотел извиниться — просто за то, что остался жив. — ……すまない。生き延びさせてくれた礼も言わずに。 (Прости. Я даже не поблагодарил тебя за то, что оставил меня в живых), — сказал он тихо. Потом посмотрел на меня. — ……彼と知り合いだったのか？ (Вы его знали?) Я не смогла ответить сразу. Голос не слушался. Но я выдавила: — ……彼は私の友達だ。 (Это мой друг.) — а потом… будто что-то внутри сломалось. Разрешило — слабость, боль, всё настоящее. Я добавила: — Der einzige Freund in dieser Welt. (Один-единственный друг в этом мире.) Он нахмурился: — ……君もか？ (Вы тоже?..) Я посмотрела на него. Слёзы закончились. Вместе с ним. — ……いいえ。 (Нет), — сказала я ровно. — ……どうして？ 私は平然と仕事を続けるだけだ。 (Зачем мне это? Как работала спокойно, так и работаю.) Я ещё немного посидела рядом. Просто… посидела. Словно если буду достаточно тихо, достаточно долго, он вдруг вдохнёт. Дёрнется пальцем. Скажет что-то раздражённое. Спросит, почему я реву, как ребёнок. Но он не дышал. А кровь всё продолжала стекать по шее, окрашивая белые кончики его волос в алый. Я встала. Ноги были ватными, чужими. Я не чувствовала их — как и всё остальное. Тело двигалось, будто само по себе. Я не прощалась. Просто… больше не могла сидеть рядом. Я пошла. Не оглядываясь. Не вытирая слёз. Не думая, как выгляжу. В голове — только один вопрос: Как сказать об этом Гин? Гин… Она всегда ждала его — когда он приходил под утро, с холодом в пальцах и кровью на пальто. Она ничего не спрашивала. Просто оставляла еду. Просто выправляла воротник — как будто в этом касании можно было передать всё тепло, на которое способна душа. Теперь — ждать больше некого. Как сказать? Какие слова подобрать, чтобы не разбить её окончательно? «Он не вернётся, Гин. Прости. Прости меня за эту новость». Боже… А Хигучи?.. Верная — до фанатизма. С пистолетом в руке и болью в глазах даже тогда, когда она смеялась. Она бы отдала за него жизнь. Без вопросов. Без пауз. А теперь её собственная жизнь потеряла смысл. «Он был твоим смыслом, да? Прости. Я приношу тебе его конец». Я не могу сказать им сейчас. Не могу. Потому что я… ещё сама не справилась. Не пережила. Не впустила это в себя до конца. Потому что если я произнесу это вслух — это станет окончательной правдой. Необратимой. Я ещё держусь за остатки надежды, за какую-то иллюзию, что он просто… отлучился. Исчез ненадолго. Вернётся. Но он не вернётся. Не здесь — не на палубе, где в воздухе всё ещё витает его кровь, будто часть его души не успела раствориться в этом солёном ветре. Не здесь — где тени от фонарей ложатся, как раны на дерево, а море, казавшееся живым, теперь кажется равнодушным и пустым. Он остался лежать на палубе. Без дыхания. Без звука. Как вычеркнутая строка в чужом черновике, как незавершённая мысль, оборванная на полуслове. Как сломанный абзац, который никто не решился закончить. Я шла. Просто шла. Не потому, что хотела убежать от боли. От себя. От воспоминаний.