Попаданка в ВБП. Книга I

«Федя… Ну, ёшкин-ты-кот, почему я именно с тобой встретилась?» — думала я, смотря вперед своими заплаканными глазами. — «Надо же было переместиться в прошлое, чтобы попасть в тюрьму? У меня явно где-то щёлкнул выключатель удачи». — Здесь сегодня такая приятная компания собралась, — продолжал Достоевский. — Я такой даже не ожидал, а теперь есть с кем поговорить. — Бери крест и с богом говори, — выплюнула я эту фразу вместе с кровью. — Или он тебе не отвечает? И то правда, для чего ему разговаривать с земным воплощением Люцифера? Фёдор Михайлович не ответил сразу. Он только чуть наклонил голову, будто прислушиваясь к чему-то за пределами слышимого. — Люцифер… — произнёс он тихо, как будто пробуя имя на вкус. — Восставший сын зари. Самый прекрасный, самый близкий. Он не был порождением зла. И он выбрал — себя. — И Бог от него отвернулся, — парировала я. — Погрузив его в ад. Достоевский вздохнул. Не громко, почти по-отечески. Пальцами он провёл по колену, будто вычерчивал что-то в пыли невидимого пола. — Нет, — сказал он, наконец. — Он не отвернулся. Это Люцифер отвернулся первым. Свет не уходит — он просто перестаёт отражаться в глазах тех, кто больше не хочет видеть. Я усмехнулась, но вместо смеха из горла вырвался хрип. Было больно. В груди. В горле. В прошлом. — А ты, значит, за свет? — тихо спросила я. — За всепрощение, за любовь, за вечное «покайся, и всё простится»? Не надоело? — Я за человека, — ответил он. — За его страшную свободу. За его падения. За ту бездну, в которую он может заглянуть… и не сойти с ума. Или сойти — но по дороге найти Бога. — При этом с какими-то языческами замашками, которые оскорбляют Бога. Разве это работает так: ты убьёшь тварь божью и он тебе похвалит? Забыл десять главных заповедей? Я плевалась не словами, а гневом. А он сидел спокойно. Как будто знал — и про боль, и про ад, и про рай. Фёдор Михайлович закрыл глаза на мгновение. — Я не забыл. Я их писал кровью. Не пером, не чернилами. Кровью собственной жизни. Он поднял взгляд. — Заповедь — это не приговор. Это напоминание. Это зеркало. А ты смотришь в него и видишь себя — со всех сторон. Сколько ты убила? Сколько предала? Сколько раз предали тебя? Сколько раз ты кричала «Господи!» — и никто не ответил? Я не выдержала. Засмеялась. Тихо, надтреснуто, горько. — И ты думаешь, мне от твоих речей легче станет? Что я пойду, исповедаюсь, и ангелы, трепеща, запишут меня в белую книгу? Или будет мытарство? — Ты спрашиваешь про исповедь, про ангелов, про мытарства. А я скажу тебе: не в страхе суд страшен, а в любви. Потому что она не приказывает — она ждёт. А ждать человека, который ушёл в ночь, — это больнее, чем казнить. Бог не бухгалтер. Не счётчик убийств и не автомат прощений. Он — как отец блудного сына. Он не требует отчёта. Он ждёт шаг. Один. В сторону дома. — Что-то не видно, что ты туда шагаешь хоть на полшага, — выплюнула я, отражая в голосе и лице его спокойствие, как в зеркале, только треснутом. — Говоришь красиво. Глубоко. Мудро. А по сути — стоишь на месте. Умничаешь. Наблюдаешь, как я горю, и кидаешь в пламя слова, будто это вода. Бог — это не судья с весами и бухгалтерской книгой. Бог — это любовь. Чистая, необъяснимая, выходящая за пределы человеческих формул. Мы не можем представить Его — умом не охватить, образами не изобразить. Он не старик на облаке, не грозный голос, не глаз в треугольнике. Но Он есть. Мы чувствуем Его, когда любим. Когда прощаем. Когда, несмотря ни на что, выбираем не мстить, а обнять. Рай — это не сад с фонтанами и виноградом. Рай — это когда душа в ладу. Когда ей спокойно. Когда она знает: её любят. Просто за то, что она есть. Без условий. Ад… ад — это пустота. Это когда ты кричишь, а отклика нет. Когда тепло больше не приходит. Когда сердце — лёд, и ты даже не помнишь, как это — быть живым. Лицо его оставалось спокойным, почти грустным, как у человека, который давно понял, что истина — это не формула, а рана. Он провёл ладонью по подбородку, будто бы смахивая небритую тень мысли. — Ты права, — сказал он. — Не старик на облаке, не бухгалтер, не исполнитель приговоров. Бог — не фигура, а присутствие. И когда Он уходит — в нас остаётся не суд, а дыра, — и посмотрел на меня таким взглядом, будто взглядывался в душу. — Только вот знаешь, что я думаю? Хоть у кого-то из молодёжи — хоть у одного из тех, кто идёт, кричит, рушит, ищет — хоть у кого-то в голове было бы представление о Высшем и Низшем, не построенное по схеме «Божественной комедии» Данте. Не лестница с уровнями ада и рая. Не география мучений. А — бездна и свет. Внутри. Одновременно. Потому что всё, что есть в человеке, — это не табель о рангах, не юридическая чистота души. А борьба. Между холодом и теплом. Между «прокляни» и «прости». Между «я один» и «я всё ещё с вами». Рай — это не верхний этаж. Ад — не подвал. Это выбор, сделанный каждый день. Не «куда ты попадёшь», а «в кого ты превращаешься». И если Бог — это любовь, то ад — это когда ты больше не хочешь любить. Даже себя. Даже капельку. Даже вспомнить, как это было. Какие у нас заумные разговоры, из которых, я прям чувствую, что он увидел в моих словах больше, чем мне хотелось ему рассказывать. По его же словам можно сказать, что человек вообще не расскаивается. Издался звук такой же, как когда меня сюда поднимали. — アレクサンドラ、刑務所ではこんなにも素晴らしい出会いがあるものなんだな (Александра, какие же всё-таки замечательные встречи могут произойти в тюрьме), — сказал Федя, переведя взгляд на ближайший шарик, который сразу приблизился к нам. — ほんとにね (И не говори), — сказала, харкнувшись ещё раз кровью. — 襲撃は未然に防がれました、デーモンさん (Покушение было предотвращено, демон-сан), — услышала голос Дазая. — Ах… Вот оно как, — и расслабленно улыбнулся. — 君はここで何をしているんだ？ (А ты что тут делаешь?) — перевел Осаму взгляд на меня. Голос у него явно выражал непонимание. Ну, смогла такого человека удивить. — あなたと同じく、座ってるだけ (Сижу, как и ты), — пожала плечами.