Попаданка в ВБП. Книга I

Тюрьма — это ад или спасение? Я как маятник — бьюсь между страхом и покоем, с каждым днём амплитуда всё меньше. Иногда мне кажется, что я схожу с ума от этой двойственности. Одна половина мозга орёт, что нужно бежать, что я заперта, что каждый день здесь — это пытка. Другая — шепчет, что за этими стенами куда страшнее, что на свободе меня ждёт не жизнь, а бесконечная охота. Ад — потому что здесь нет свободы. Нет ветра в лицо, который бы раздирал щёки и заставлял чувствовать себя живой. Нет бескрайнего неба, в которое можно кричать, когда больше нет сил молчать. Нет возможности просто взять и уйти, когда всё надоело. Здесь всё предсказуемо до тошноты. Этот жёлтый свет, который не гаснет никогда, даже когда закрываешь глаза, — он въедается в веки, как пятно, от которого не избавиться. Кожа зудит от сухости, будто воздух здесь отфильтровали от всякой влаги. Губы потрескались до крови, и каждый вдох — это как глоток пыли. Иногда даже кажется, что лёгкие скрипят. Пальцы на ногах мерзнут, как будто бетон тянет из меня тепло, и приходится шевелить ими, чтобы не свело судорогой. И эти двое — петухи, по-другому и не скажешь. Достоевский с его вечными проповедями, будто он и вправду святой, а не преступник, сидящий в той же клетке. Дазай с его ядовитыми шутками, которые режут, как лезвие, но ты всё равно смеёшься, потому что иначе сойдёшь с ума. Они уже давно у меня в печёнках, но, чёрт возьми, без них было бы ещё хуже. Но спасение — потому что… Потому что здесь никто не сможет меня убить. Ни Гоголь с его безумными выходками, ни Фукучи с его холодными расчётами. Здесь я — в клетке, но клетка эта железная, и никто сюда не прорвётся. Ни друзья, ни враги. Иногда я ощущаю, как под кожей пульсирует кровь — особенно в запястьях. Это странно успокаивает. Пульс — это значит, что я ещё жива. Что бы ни происходило, сердце работает, как старая машина, заведённая на зиму. Оно не остановилось. Пока. Я просыпаюсь от кошмара — во сне меня душит верёвка, но на самом деле это просто одеяло, в котором я ворочаюсь, запутавшись в нём, как в собственных мыслях. Сердце колотится так, будто хочет вырваться из грудной клетки, а в горле стоит комок, который не проглотить. Грудь тяжёлая, будто кто-то положил на неё кирпич. Лёгкие не могут раскрыться до конца — дыхание обрывается на полпути, как оборванная нить. Потеют ладони, и ткань простыни прилипает к ним. Живот сжимается от паники, мышцы дрожат, будто я только что пробежала марафон. «Где я? Кто сейчас подойдёт? Что, если…» Я резко сажусь, вцепляясь пальцами в матрас, чувствуя, как грубый материал впивается в кожу. В ушах звенит, будто кто-то ударил в колокол прямо у меня в голове. — Ты опять за своё? — раздаётся голос Феди. Он не спит, сидит на своей койке и смотрит на меня с ленивым интересом, будто я — очередной его философский эксперимент. — А тебе-то какое дело? — шиплю я, но голос дрожит, выдавая страх, который я так стараюсь скрыть. — Просто интересно, как человек, который так боится смерти, одновременно так отчаянно её ищет. Я хочу что-то бросить ему в ответ, потому что ничего не ищу, но вместо этого просто сжимаю кулаки до боли. Всё равно не переспорить. А от всех его библейских отсылок у меня уже болит в голове всё, что можно и нельзя. Костяшки пальцев белеют от напряжения, ногти впиваются в ладони. Челюсть сведена, как после визита к стоматологу. Плечи сведены, и я чувствую, как тянет шею — ту самую, где вчера ночью сводило от спазма. Позже, когда свет становится чуть мягче (или мне просто кажется), я ловлю себя на мысли, что… мне спокойно. Здесь нет внезапных выстрелов, от которых приходится падать на землю, прикрывая голову руками. Нет необходимости смотреть за спину, ожидая удара в любой момент. Нет страха, что завтра кто-то предаст — как в случае с Детективным агентством. Нет этих взглядов, полных жалости или презрения, словно я — ошибка, которую все хотят исправить. Я сижу на койке, скрестив ноги, и слушаю, как Фёдор что-то бормочет себе под нос, перебирая чётки. Его голос монотонный, но в нём есть что-то успокаивающее — как шум дождя за окном. Дазай напевает какую-то глупую песенку, которую, кажется, сочинил прямо сейчас. Иногда я беру листок из угла койки и царапаю на нём карандашом, обломанным до миниатюрности. Бумага не кричит. Бумага не спасает. Мне снился сон, где я бегу. Бегу по коридорам, где всё словно зеркально, и чем дальше — тем больше отражений. Я теряюсь в них, забываю, где настоящее, где подделка. Просыпаюсь — и опять эти стены, и опять этот потолок, которого не видно. Фёдор говорит, что ад — это не место. Это внутреннее состояние. А рай — тоже. Что и то, и другое можно носить в себе. Он, конечно, всегда говорит красиво. Но если бы он хоть раз оказался в моей голове, он бы с ума сошёл быстрее меня. И это… почти нормально. Как будто я не в тюрьме, а в каком-то странном пансионате для сломанных людей. Где все немного сумасшедшие, но хотя бы честные в своём безумии. К вечеру я уже снова балансирую между «всё пропало» и «здесь хоть не убьют». — カードゲームしようか？ (Может, в карты сыграем?) — неожиданно предлагает Дазай, развалившись на своей койке. Через пять минут мне приходится слушать, как они играют в покер. Бедная моя головушка — она скоро взорвётся. Голова гудит, виски пульсируют. Слишком много шума, слишком много слов. Но даже в этом гаме есть нечто человеческое — словно кто-то всё ещё дышит рядом. И на секунду я забываю, что это — тюрьма. Тюрьма — это ад. Тюрьма — это спасение. И я всё ещё не знаю, что из этого страшнее. Может, страшнее всего то, что я начинаю привыкать.