Восточные сказки

— Императору понравится наш подарок. По залу кружится десяток слуг, приводя этот самый подарок в надлежащий вид. Ароматы разных масел, которыми не скупясь натирают кожу омеги, заполняют все пространство и душат, здесь практически не осталось свежего воздуха. Чонгуку кажется, что еще пару минут — и он точно упадет в обморок. Но так продолжается уже на протяжении часа, с тех самых пор, как он оказался в центре роскошного зала, а вокруг замелькали ткани самых ярких цветов. Их Чону удавалось видеть редко, пока он жил в небольшом городке рядом со столицей. Как ему рассказал один из слуг, вымывавший из черных волос омеги дорожную пыль, обычно все во дворце похожи друг на друга, но на этой неделе, в честь приближающегося праздника, даже придворные надевают самые лучшие наряды. Чонгук бы и рад расспросить об этом поподробнее, вот только парень уже давно слился с окружающим буйством цвета, а его голос перестал был слышен за звоном золотых монет. Этот самый звон теперь сопровождает каждый шаг омеги, пока его ведут до новых покоев. — Я зайду за тобой завтра, с восходом солнца. Наложники Императора заняты последними приготовлениями к празднику, можешь их не ждать, — мужчина, что заметил молодого парня, танцующего на базаре за гроши, и предложивший узнать, что такое лучшая жизнь, подталкивает Чонгука внутрь просторной спальни, — и не забудь переодеться, — голос становится строже, но омега не принимает это на свой счет, лишь молча кивает и дожидается, пока закроется дверь. Большое зеркало не составляет труда себя найти, оно прикрыто лишь полупрозрачной тканью. Чон пропускает ее сквозь пальцы, прежде чем убрать в сторону. Такая легкая, не сравнится с грубым материалом, из которого простые люди шьют свою одежду. В их прежнем доме всегда лежали большие рулоны самых дорогих тканей страны, но парень никогда не позволял себе их даже коснуться. Уважал труд своего отца, ездившего в самые удаленные уголки ради возможности достать ткани задешево, и, перепродав на местном рынке, кормившего тем самым всю свою семью. Лишь руки матери касались этого богатства, когда она шила костюмы для знатных людей, но исключительно в свое удовольствие. Отец всю жизнь твердил: «Руки моей жены должны оставаться такими же нежными, как и в день свадьбы. А я уж сам сам позабочусь о доходе, чтобы у нее не появлялось мозолей» Она обещала когда-нибудь сшить и своему сыну самый роскошный костюм на свадьбу. Только вот, как бы Чонгук ни уважал своих родителей за такие жизненные принципы, нищета его не привлекала. Отец позволил сыну проводить свободное от помощи им с матерью время за танцами. Но чем больше Чон тренировался, чем старше и краше становился, тем сильнее убеждался в том, что большинство людей привлекает лишь визуальная картинка. Хороший танцор в старой неброской одежде, пусть и аккуратно заштопанной заботливыми руками, никогда не заработает больше неуклюжего паренька, чье лицо скрыто за шелковой вуалью с россыпью золотых страз. Каждый хочет видеть красивую картинку, не вникая в суть. Но вот и он сам стоит напротив зеркала в узорчатой раме, рассматривая шелковый костюм, сшитый идеально по его фигуре и украшенный серебряными монетами. Оттого слуги и кружили вокруг него так долго, доводили внешность до идеала. Чон всегда мечтал увидеть себя в красных одеждах и золоте. Чтобы о его красоте слагали такие же легенды, как и о других дворцовых омегах. И разочарование на лице Чонгука, когда он увидел, как на его плечи ложится темно-синий шелк было настолько велико, что даже слепой заметил бы. Мужчина, привезший его сюда, не сдержал короткого смешка: — Могу представить, какое выражение лица у тебя будет, когда ты узнаешь, что Император велел не одевать тебя в золото, — Юнги с нескрываем удовольствием наблюдал короткий миг угасания радостного огонька в глазах омеги. — Хотите сказать, что я стал неугоден Императору еще до знакомства? Вы говорили, что я буду подарком Его Величеству… Разве такое не принято держать в секрете? — Император знает обо всем происходящем в его дворце. О тебе в том числе. Но вот в чем дело... — делает паузу, чтобы полностью завладеть вниманием омеги и заставить его вслушиваться в каждый свой вздох, — Когда я поведал Его Величеству о том, насколько красив парень, которого я привез, сравнив тебя с небом над нашим славным городом, он приказал мастерам подчеркнуть в тебе именно эту черту. Шелк цвета ночи и украшения из чистого серебра, как россыпь звезд, которыми так любит любоваться наш Император. Он посланник свыше, с самих небес. И ты — прекрасное созвездие на его владениях, чарующая мгла ночного свода, загадочная синева сумерек. Ты — его небо. По лицу Чонгука понятно, какой эффект произвели на него эти слова, вот только тень сомнения с прекрасного личика никуда не девается. — Ваши слова похожи на истину, но я не раз видел других наложников… На них всех всегда красные одежды… — Так не будь таким, как они все, — хмыкает и дает знак, чтобы слуги продолжали примерку. Сейчас, смотря на себя в зеркало, Чонгук гордо вскидывает подбородок, принимая слова Юнги. Звезды над столицей всегда светят белым. Омега налюбоваться собой не может, и, как только остаётся один, поднимает руки, неспешно покачивая бедрами в такт музыке в своей собственной голове. Звон монет ласкает слух, мотивируя продолжить неспешный танец между развевающихся из-за легкого сквозняка занавесок на зеркале. Кто-то скажет, что Чон слишком низко пал, согласившись добровольно продать свое тело незнакомому мужчине. Когда как сам Чонгук скажет, что тот, кто бы не согласился на это — самый настоящий дурак. Променял гордость на богатую и беззаботную жизнь, заплатив за это возможностью стать тенью самого Императора? Если так, то да, у Чона нет гордости. Но это никак не мешает ему наслаждаться моментом, кружась в своем танце уже по всей комнате. — Разве не все омеги должны быть на репетиции? Чонгук не сразу замечает парня, появившегося в проходе комнаты. Он так бы и продолжил танцевать, не услышав вопроса, если бы сильный запах шафрана не заполнил собой все пространство. Омега застывает на мгновение, даруя самому себе возможность рассмотреть гостя, так нагло прервавшего его самолюбование. Несмотря на то, что незнакомец одет в мужскую рубашку, когда тот поднимает руку, убирая кудрявую прядь с лица, из-под манжета показывается по-омежьи тонкое запястье. — Я полагаю, вы старший омега, — склоняет голову в знак уважения. Насколько бы ни был силен интерес к внешности этого мужчины, ссориться с людьми выше по статусу, тем более в первый день, не входило в планы Чонгука. Поэтому и глаз он не поднимает, пока не слышит разрешения. — Ты, верно, тот самый подарок Его Величеству, я прав? — узнать омегу, одежды которого Его Величество Тэхен выбирал самолично, не составило труда. А справиться с соблазном узнать, чем же тот так хорош, и почему слуги не перестают перешептываться об этом, оказывается и вовсе невозможно. — Все верно, господин, — бросает короткие взгляды на столь необычного гостя, — а вы, я смею предположить, мой будущий наставник? — Почти… — Тэхену начинает нравиться перспектива выдать себя за другого человека. — Почти? — Чон невольно напрягается и закрывает не скрытый одеждой живот. Пусть омега совсем не выглядит опасным, но Чонгук за жизнь повидал множество воров и лжецов на базаре и точно знает, что именно они улыбаются прохожим ярче всего. — Сколько я живу при дворе, не помню, чтобы хоть когда-нибудь у Его Величества был фаворит в гареме… Поэтому слово «старший» не совсем подходит. Но да, я живу тут дольше всех, — умело умалчивает о том, что именно он был тем, кто собрал этот гарем во дворце. — Предвещая твой следующий вопрос, я живу здесь с самого рождения Императора Кима, – усмешка сама появляется на губах, когда он ловит на себе взгляд парня, наполненный интересом и почти детским любопытством. — Так Его Величество носит фамилию Ким… — тянет задумчиво. — Ты не знаешь имени своего Императора? — на лице Тэхена мелькает такое искреннее удивление, что Чону становится не по себе, — Не пугайся так. — становится понятно, почему парень не узнал в нем того самого Императора, — Хочешь, я тебе и имя его скажу? — понижает тон голоса, переходя на заговорщический шепот. — Вы правда можете? — во взгляде читается недоверие. — Если ты окажешь мне услугу взамен, — делает несколько шагов по направлению к Чону, смотря парню прямо в глаза. Играет со своей жертвой, как хищник, загоняя ее в угол. Только вот Чонгук оказывается не пугливым кроликом. Он смотрит в ответ уверенно, тот еще зверь, что пытается скрыться за милым личиком и сладким запахом. — Какую же? — прилагает все усилия, чтобы не показать того, как его нервирует такое поведение незваного гостя. Пока тот, в свою очередь, сделав круг вокруг омеги, садится на одну из кроватей. — Смотря что ты можешь мне предложить. — продолжает их мирную борьбу за лидерство, пока в голове проходит мысль, что, встреться парню настоящий наложник — тот бы давно выволок омегу из покоев за дерзость, — Тебя не учили быть покорным? — в словах ни капли упрека, лишь легкая заинтересованность. — А Император любит покорных? — даже не думает сдаваться. — А ты так хочешь угодить Императору? — проводит языком по внутренней стороне щеки. — Вы мне так и не сказали его имени. — Станцуй для меня. Чонгук зависает на пару минут, принимая свое поражение в этой игре. Он был готов столкнуться с людьми, которые ничего не делают просто так, когда ехал в столицу, но такая просьба кажется отчасти абсурдной. Омега не понимает, какой реакции от него ждут. — Что-то непонятно? — ласково интересуется, наслаждаясь своей победой. — Тут нет музыки. — Десять минут назад ты прекрасно танцевал без нее. Не найдясь с ответом, Чон выходит в центр комнаты и поднимает руки, приготовившись, но глаз с Тэхена не сводит. Ему не привыкать танцевать перед незнакомыми людьми. Чонгука не напрягает и то, что сегодня его зрителем будет всего один человек. Парень не сомневается в собственных умениях и уже предвкушает, как это личико озарится восхищением. Кто-то танцует ради того, чтобы передать свои чувства через движения, кто-то рассказывает разные истории, а кто-то просто находит свою эстетику в этом занятии и наслаждается самим процессом. Чонгук танцует ради аплодисментов, ради признания, ради того, чтобы люди, один раз взглянув на него, больше не могли оторвать взгляда. Чтобы дети говорили, что хотят уметь так же, а взрослые, собравшись вечером за одним столом, обсуждали его как одно из чудес востока. Раньше единственным его слабым местом была собственная бедность в виде множества заплаток на простеньком костюме, и волос, не аккуратно собранных под обычный шнурок. Сейчас же ничего не может заставить его усомниться в собственной неотразимости. Звон монет заменяет музыку для плавно изгибающегося в танце Чонгука, те блестят в свете луны, чей мягкий свет пробивается через легкие занавески, заставляя парня сиять, как самую настоящую звезду в окружающей темноте. Завороженный взгляд со стороны Кима не заставляет себя долго ждать. Стоит Чонгуку уловить его, и он, изящно покачивая бедрами, приближается к омеге. Руки Чона плавно рисуют в воздухе разнообразные фигуры, шелковая накидка медленно скатывается с хрупких плеч на пол, оставляя те совсем открытыми. Тэхен хочет поднять ткань, окружив себя сильнее запахом жасмина, но уже поздно. Он везде. Да и оторвать взгляд от омеги, что так открыто провоцирует, с каждым движением выгибаясь сильнее, голову назад откидывая, показывая тонкую шею и позволяя прядям черных волос выпасть из укладки, кажется невозможным. — Имя, — шепчет на ушко Киму, невесомо проводя кончиками пальцев по его груди. — Что? — омега понемногу теряет контроль над своим телом, с каждым движением чужих бедер он все сильнее в них пропадает. — Имя Императора, — прогибается в спине, наклоняясь за своей накидкой, и укладывает ту на колени парню, что, кажется, даже не собирается приходить в себя. — Тэхен… — сглатывает образовавшийся комок в горле и произносит имя на выдохе, только вот дышать от этого легче не становится. Жасмин в его легких корни пустил, и его цветы по всему телу распускаются, заставляя омегу мелко подрагивать от возбуждения. — Благодарю, — с этой фразой сказка заканчивается. Чон отстраняется и убирает пряди волос, спавшие на глаза, — Тэхен, — пробует его имя на вкус и остается доволен, уже представляя, как когда-нибудь Его Величество позволит своему наложнику обращаться к себе именно так, — Может, еще одну сделку? — решает пользоваться Кимом, пока тот нехотя возвращается в реальность. — Смотря какую, — часто моргает, избавляясь от пелены возбуждения, и возвращает взгляд на Чонгука. — Вы тут давно, а значит должны хорошо знать предпочтения Императора. Расскажите мне про них. — закушенная губа выдает его волнение на эту тему, — Хочу, чтобы Его Величеству понравился его подарок… — Веди себя, как привык, — пожимает плечами, — а там подстроишься под действия Тэхена, — говорить о себе в третьем лице непривычно, но удивление на чужом личике того стоит. — Дело в том, что… Я еще никак не привык, — отводит взгляд к окну, всматриваясь в мерцающие вдалеке звезды. — Куда же подевалась вся твоя смелость? — Тэхён снова берет происходящее в свои руки. Наблюдать, как дерзость сменяется на смущение — одно удовольствие. — Не ваше дело, — тихо буркает и принимается рассматривать браслеты на своих запястьях. — Что, больше не будешь дерзить? — не только Чонгук здесь может пользоваться слабостями окружающих, — Тогда, думаю, я согласен на сделку. — Правда? — выгибает бровь, не понимая, в чем подвох. — Ты передумал? — видит, как сдерживается Чон от грубых слов в его сторону, и наконец заканчивает издевательства, — Так значит, ты полностью невинен? — Получается, что так… Альфы никогда меня не касались в таком ключе… — А омеги? — Тэхена мало волнуют представители противоположного пола. Будь оно так, он бы собрал гарем из одних только альф. — Только слуги Его Величества, — стыдливо отводит взгляд, когда в голове всплывают сцены того, как его готовили к завтрашней встрече с Императором. Другие омеги ничуть не стеснялись касаться в самых неподобающих местах, твердя, что у наложников не должны такие простые процедуры вызывать настолько бурную реакцию. А Чонгук, может, и продал самого себя абсолютно сознательно, но остатки гордости у него все еще остались. — Насколько я знаю, они особой нежностью не отличаются… Касался ли ты себя сам когда-нибудь? — расстраивается, ведь не может во всей красе увидеть чужие румяные щеки, — Даже такие как ты, оказываются, умеют смущаться, — а может и не закончил издеваться. — Просто скажите, чего вы хотите взамен? — его начинает раздражать манера общения этого омеги. — А тебе есть, что предложить? — плавно поднимается с кровати и, покачивая бедрами, подходит к Чонгуку со спины. Вот теперь Ким тоже похож на омегу, только вот контроль над ситуацией по-прежнему в его хрупких руках. — Довольно игр, — резко отворачивает голову, поймав взгляд отливающим янтарным блеском глаз в зеркале. — Нечего значит, — медленно растягивает губы в ухмылке, поднимая чужое личико за подбородок, — тебе повезло, — выдыхает на покрасневшее в смущении от столь тесного контакта с горячим телом ушко, — мне слишком понравился твой танец, — укладывает одну ладонь на бедро Чонгука, слух ласкает судорожный выдох, как реакция на такое действие, — я научу тебя. Расскажу, как нравиться Императору, а ты будешь танцевать для меня каждый вечер. Согласен? Любые слова будут излишни, по замершему дыханию Чона и так все понятно. Он прикрывает глаза и вмиг расслабляется всем телом, второй раз в жизни добровольно себя в руки незнакомому мужчине отдает. — Тогда, совет номер один: смотри в глаза, — дожидается пока снова сможет поймать чужой взгляд, — забудь о том, как склонял голову раньше перед знатными людьми. Подними голову и не смей опускать. — Но как же покорность… — Тшш, — проводит большим пальцем под губой, заставляя парня замолчать, — она бывает разная. Тебе говорят — знай свое место, — замолкает, заставляет ждать каждого своего следующего слова, учит терпению… выходит пока плохо. — А я? — в нетерпении мнется, переступает с ноги на ноги, но рука на бедре, возвращает в изначальное положение, далеко не нежным жестом, не как принято у омег. — А ты говоришь, только когда тебя спрашивают. Молча наслаждаешься их взглядами. Ты ведь это умеешь, не так ли? — проходится собственным взглядом по каждому изгибу юного тела в отражении, — Знаешь, насколько красив, — задевает губами мочку его уха, — покажи Императору, насколько ты можешь быть великолепен во время танца и не только. Он должен хотеть тебя. Чонгук вздрагивает невольно, вспоминает, как много вожделеющих взглядов ловил на себе на улицах и как противны были ему их обладатели, но тихий смех Кима не дает предаться воспоминаниям. — Тише, не бойся. Совет номер два: научись говорить о своих желаниях, замечать чужие, — рука на бедре подталкивает к плавному движению, возвращая комнате приятный слуху звон монет, — нет ничего постыдного в стремлении к удовольствию. Теперь уже обе ладони находят свое место на талии омеги. Чонгук танцует медленно, словно медом покрытое угощение, растекается в руках названного учителя, заново тело свое изучает и с Кимом увиденным делится, каждый изгиб открыто демонстрирует. От зеркала отходить не смеет, понимает, теперь каждый танец должен принадлежать двоим, не только ему одному. — Пока тебя желает Его Величество, ты самый могущественный человек в этой стране, — хватка на талии становится крепче, движения резче, — несколько мгновений власти… но то, как ты ими распорядишься, — волна телом и Тэхен мысленно сдается чарам омеги, ослепленный прошедшим по впалому животу бликом. Чонгук откидывает голову на плечо, его очередь смущать другого омегу взглядом. — Я все правильно делаю? Приоткрытые пухлые губы, язычок скользнувший меж ними и влажная дорожка в свете луны. Не намеренно. Слишком соблазнительно. Ужасно вызывающе, потому, что, кажется, парень слишком быстро учится. Цену себе и без лишних слов знает, дышать чаще начинает, указательным пальцем влагу с губ стирает и ведет ладонью по шее, ниже, к вздымающейся груди, к сердцу ее прижимая. Тэхен, мыслями далеко от выстроенного заранее списка советов, дает Чонгуку почувствовать ту самую власть. — Вы хотите меня? — закусывает губу и прижимается бедрами – Это ты мне расскажи, – отпускает омегу и возвращается к постели, вновь устраиваясь на ее краю, – Стань полноправным владельцем моего удовольствия. Ты должен понимать желания Его Величества без всяких слов. Новые правила игры принимаются незамедлительно. Вопросы и возражения остаются не озвученными. Достигнута первая стадия покорности. Тонкие руки плавно разлетаются в стороны, словно журавль распахивает свои крылья. Чонгук склоняет голову к одному плечу, ко второму, прекрасно видит, как потемневший взгляд следит за каждым его движением. Омега обнимает себя руками, кончиками пальцев подцепляет кромку топа. Чувствует, как в миг напряжение нарастает, понимает, чего от него ждут, поэтому снова руки раскидывает, в спине прогибается, дабы скрыть игривую улыбку, блеснувшую в тьме покев. Голова Кима дернулась так же резко, как изменились намерения танцующего для него омеги. Теперь все очевидно. – Вы хотите меня, – на этот раз утверждает, но тут же получает маленькое наказание за эту дерзость. Стоило топу оказаться на полу, как обнаженное тело пробило мурашками. От легкой неловкости, оставшейся на задворках сознания, бросало в холод, пока чужое вожделение обжигало, заставляло задыхаться от жара, схожего с не знающими пощады лучами солнца в пустыне, они так же всегда направлены на тебя. От жары на востоке не сбежать, даже близ оазисов не спрятаться, остается принять это. Подставить смуглую кожу и довериться. Боги солнца знают, что они делают. Уверены в своих действиях так же, как Ким, поймавший омегу за запястье и притянувший к себе на колени. Старший омега сейчас для Чонгука его личный Бог. Чон разрушается в этих руках, под возникшими так внезапно, но такими правильными в этот момент поцелуями. Рождается заново. Как Шива избавляет от иллюзии смущения, открывает новый мир. Поцелуй под беспокойным сердцем, влажной дорожкой выше к шее, что омега инстинктивно открывает, на подсознательном уровне желает большего. Чужой язык змеей извивается вокруг бьющейся жилки, Ким до линии челюсти поцелуями доходит, первый укус оставляет, дрожь юного тела мягкими поглаживаниями собирает. Несколько резких выдохов и первый стон ловят умелые губы, учат, как правильно, заставляют внимать каждому безмолвному слову, телом ощущать поучения. Осознавать, что такое удовольствие. Чувствовать, каково на вкус чужое желание. Чонгук готов начать поклоняться. – Oṃ tatpuruṣāya vidmahe.. Стоит Чону освободиться от сладкого плена поцелуя, и первый полноценный стон не заставляет себя ждать. Кима забавляет эта ситуация, омега в его руках возносит молитвы к богам, когда как скоро падет в собственном грехе. – Тэхен, – останавливает извивающееся тело и заставляет сфокусироваться на себе, – твоего Императора зовут Тэхен, – заклинателем гипнотизирует парня на своих коленях, новые истины ему в голову закладывает, – отныне ты грешен, и молитвы возносишь исключительно своему Императору. – Тэхен.. Очередной урок усвоен сразу, юноша имя как мантру по кругу повторяет, с чужих бедер встать пытается, змеей в руках своего заклинателя извивается. Воздух в покоях полностью заменен на сладкий аромат жасмина, надо быть полным глупцом, чтобы не понять, что же заставляет младшего омегу в своем же запахе задыхаться, невольно от любых ласковых касаний уходить. – Я испачкаю… – договорить не успевает, слова в очередной стон превращаются, густая смазка стекает по смуглой коже бедер, оставляет после себя влажные дорожки, что Ким даже через ткань чувствует. – Прекрати, – пресекает любые лишние движения, к себе прижимает и носом по шее ведет, шепча в запаховую железу, – покажи, кому ты принадлежишь, – проговаривая слова, легко царапает кожу, незаметно для другого омеги на нем свой запах оставляет, – и кто принадлежит тебе, – за запястья тянет руки Чонгука к краю собственной рубашки, – чтобы завтра на пиру, после твоей встречи с Его Величеством, каждый омега во всем этом городе и за его пределами знал, кому отныне принадлежит Император, – помогает снять с себя лишнюю ткань, являет, что плавными изгибами тела своего ничем от Чона не отличается, что так же сильно выгибаться умеет, напрашиваясь на лишнюю ласку, одно только Императора от омеги отличает, – Не бойся испачкать, бойся, что на мне останутся участки тобой не помеченные, – это сильная хватка в волосах, направляющая, но не оставляющая иного выбора, кроме как поддаться, вспомнить каждый поцелуй на своем теле и повторить его на чужом, не упуская и крошечного кусочка кожи без внимания, и получить свою награду. Когда вокруг была толпа, он жаждал аплодисментов, когда они остались наедине, хриплые стоны заменили овации, мотивируя куда лучше. Танцевать можно часами, ноги будут терять чувствительность, разум – ощущения пространства вокруг и времени, проведенного под палящим солнцем, на виду у сотен глаз. Но чувство собственного превосходства никуда не уйдет, пока парень окончательно не упадет без чувств. Чужое немое восхищение – как глоток холодной воды, будет оживлять, помогать изможденному телу с легкостью начать все по новой. – Как же он прекрасен… Сумасшествие в чистом его виде… Звезда востока… – Хороший… Только не останавливайся… Настоящая звезда для своего Императора… Ситуация сменилась, хвалебные слова все те же. Чонгук вошел во вкус, ему всегда было и будет мало, он готов часами осыпать медовую кожу омеги поцелуями, забыв о себе, о собственном грешном удовольствии, достаточно одних слов и сбитого дыхания. Хотя нет, всегда будет хотеться большего.. … осталось лишь преодолеть преграду в виде неопытности. Чон у кромки брюк останавливается, взгляд полных преданности, но таких потерянных в моменте незнания глаз поднимает, сам действовать дальше не решается, как бы не хотелось показать, насколько он хорош, достоин всех, пока не слетевших с этих губ, стонов. – Начни со своих, – резким жестом челку с лица откидывает, не может себе позволить из-за мокрых прядей, закрывающих обзор, пропустить мгновение, когда шелковая ткань медленно соскользнет с округлых, натренированных годами танцев, бедер, когда тонкие пальцы пройдутся по щиколоткам и стянут одежду, оставив нетронутыми цепочки браслетов на них, когда колени сомкнуться в противоречивом и абсолютно неуместном сейчас на взгляд Кима смущении. Самовлюбленных людей румянец всегда красит вдвойне, – что ты, я же тоже омега, – себя тоже от одежд избавляет, ухмыляется на отведенный взгляд и тут же о первом своем совете напоминает. Не змееуст, нет, куда хуже заклинателя, настоящий тигр, затаившийся в придворном саду. Иначе Чонгук никак не может объяснить этот хищный взгляд на себе и мурчащие нотки в голосе в момент, когда мягкими прикосновениями Тэхен его колени в стороны разводит, заставляет полностью открыться и признать свое поражение. – Последний совет: не только ты доставляешь удовольствие Его Величеству, но и сам с этим же удовольствием принимаешь все то, что он тебе дает, – ладони слишком быстро в понимании Чонгука скользнули от колен по внутренней стороне бедер туда, где и так впалый живот сильнее втянуть пытаются, где возбуждению никак не спрятаться, где все напряжено под изучающим взглядом, – трусишка, – накрывает дрогнувший член ладонью и его обладатель на миг зажмуривает глаза, – куда подевался тот дерзкий омега, который встретил меня здесь, – тянет, довольный такой реакцией, и ложится, не дав своему касанию продолжения, – это еще не все, – задирает чужие ноги и терпеливо дожидается, пока дрожащие ладошки их перехватят, – самый красивый, помнишь? Ответа не дожидается, знает, что его не будет, немедля подцепляет языком одну из стекающих капель смазки и размазывает сладость по губам, смакует будто самое изысканное блюдо на всем востоке, ловит следующую и перекатывает вкус на кончике языка, перестать наслаждаться не может, по всему телу будто белые цветы жасмина распускаются. Всего несколько движений, нежных поцелуев вокруг входа и Чонгук сдается, ноги шире раздвигает, невольно большего требует, пусть и сам не знает чего. Весь мир невинного до этого момента омеги сужается до одного единственного ощущения языка внутри себя, такого невозможно горячего, что, кажется, температура в комнате поднялась выше показателей жары в пустыне. Человек, чье имя Чон так и не узнал, кому сейчас жалобными стонами преподносит свои молитвы, именуя Императором, высасывает все соки, как добравшийся до оазиса путник, настолько жадно собирается смазка, насколько бережно относятся к самому ее источнику. – Тэхен! В сотый, может уже в тысячный раз это имя отражается от стен. Обладатель этого имени успел услышать множество оттенков прекрасного голоса: от нот высокомерия до хрипоты полного наслаждения. Но только сейчас в нем проскользнул страх. – Теперь твоя очередь, повторяй. Успокоить не пытается, любые убеждения будут излишни, совершенно неправдивы, да и вряд ли дойдут до захваченного возбуждением разума. Тэхен поднимается и ложится рядом, омегу к себе разворачивает и в первый полноценный поцелуй затягивает. Делиться сладким жасмином, ждет пока их тела сплетут между собой цветы, пока семена удовольствия пустят свои корни в душе невинного. Оба понимают, что происходящее сложно назвать настоящим поцелуем: слишком неумен в своих действиях один и слишком нетерпелив второй. – Его Величество будет делать со мной тоже самое? – распахивает глаза, позволяя слезам от переизбытка чувств скатиться по щекам и остаться солоноватым привкусом на губах другого омеги. – Нет нет нет, – нехотя отстраняется и заставляет в очередной раз смотреть себе в глаза, – Его Величество будет с тобой куда нежнее. Он обязательно захочет послушать, как бьется твое беспокойное сердечко, – медленно ведет ладонью по груди, вопреки словам долго на сердце не задерживается, сжимает один сосок, намекая слушать ответ на вопрос внимательнее, – потом, ему наверняка придется по вкусу твоя худоба, – проходится кончиками пальцев по ребрам, будто пересчитывает все ли на месте, ласково оглаживает каждую расщелинку и тут же снова грубо сжимает талию Чонгука, уплывающего от контраста разумом далеко за пределы этой галактики, – а то, как мило ты втягиваешь живот так точно не останется без внимания… – Император будет доволен, просто лаская мое тело? Проскользнувшая самоуверенность в голосе, отразившаяся довольной улыбкой на губах. То, чего Ким добивался. Его новая восточная звезда распадается за миллионы ласковых лучей в умелых руках, поддается навстречу, ждет пока ей снова покажут и расскажут, насколько она желанна. – Почти… Император будет доволен, когда ты научишься делать последнюю вещь. Тянет запястье Чонгука, разбавляя их тяжелое дыхание звоном серебряных браслетов, оставляет его ладонь на свой ягодице, а свою укладывает на чужую, растирая липкую смазку по кончикам пальцев. – Внимательнее, повторяй за мной, – накрывает приоткрывшиеся от резкого выдоха губы своими и проталкивает палец глубже, сам назад поддается, требует повторить действия, – а тут он будет бы-быстрее, – закатывает глаза в момент, когда Чонгук нащупывает выпуклость внутри Тэхена и от незнания изучает с интересом, – вот так Теперь уже не разобрать чей именно голос заполняет пространство, стоны в разы громче, шелк простыней липнет к мокрой разгоряченной коже, ткань спутывается, связывает тела, заставляет быть друг другу еще ближе, делить последние глотки воздуха на двоих, извиваться в такт движений пальцами, доводить друг друга до края и одновременно сбавлять темп. Чонгук сдается первый, стоит чужим зубам сомкнуться на месте будущей метки, и он, ведомый инстинктами, собирает оба оставшихся без внимания члена и сжимает в кулаке, последний раз насаживаясь на пальцы своего учителя. – Ваше Величество, – один из омег, вернувшийся в общую комнату, произносит фразу одновременно с кончающим Чонгуком – Я объясню, – отдышаться пытается, губы снова и снова облизывает, любуясь умиротворенным личиком омеги в своих руках. – Спасибо за наставления, теперь я точно понравлюсь Императору, – закрывает глаза, позволяя себе раствориться в нежных объятиях человека, чей статус совершенно неважен. Может потом он и будет злиться или обижаться на наглую ложь, но только после того, как выспится, а мозг перестанет быть затуманен пеленой из смеси жасмина и шафрана.