Крем

Лёня мерил только что зашедшего в прихожую Вову взглядом максимально недовольным. У Хабаровска в принципе взгляд практически всегда был таким – уж как-то от природы повелось, что тот ходил с вечно нахмуренными бровями, одним своим видом показывая, что предмет для бубнежа он где-нибудь да откопает. Даже если особых причин для раздражения не было, Амурский все равно умудрялся вставить свое "вот если бы не это...", после чего закатывал свою шарманку недовольства на неопределенный срок. Вот и сейчас найти повод для придирок труда не составило: наблюдая за Вовой, который выпутывался из шарфа, попутно скидывая с него пушистые снежинки, он внимательно изучал нижнюю часть его лица. Губы. Опять обветрились. Справедливости ради стоит отметить, что не только губы – подбородок у Владивостока тоже приобрел красноватый оттенок, а кожа на нем подсохла. Щеки румянились от зимнего мороза, а нос от сильного ветра заалел особенно сильно. Но губы, господи, это был совсем кошмар. – Опять на ветру облизывал? – с ходу обвиняюще спрашивает Лёня, скрещивая руки на груди. – Триста тысяч раз говорил тебе так не делать, придурок. – Оно само получается, – Вова недовольно хмыкает, ставя пакет с едой для ближайшего ужина (за которым, собственно, доблестно отправился в магазин, несмотря на вьюгу за окном) на банкетку. – когда под рукой ничего нет, только так и выходит. Хабаровск максимально показательно закатывает глаза с тяжелым вздохом – увольте, что ему делать с этим непробиваемым идиотом. Не облизывать губы на морозе он говорил Приморскому постоянно, только вот более эффективно исполнять этот совет от его частого повторения Владивосток не спешил. Приморский знал, конечно, что делать так не следует, но его лицо обветривалось настолько сильно, что добавить хотя бы капельку влаги на изнывающе сухую кожу казалось в моменте задачей абсолютно необходимой. Потом, правда, жалел об этом довольно сильно: тонкая кожа отшелушивалась, трескалась и всячески информировала его о том, что облизывать ее на зимней стуже было решением поспешным и не самым разумным. Приходилось виновато замазывать ее разного рода кремами и мазями – болело, щипалось, но проходило со временем. До следующего такого выхода: после очередной прогулки, на которой не только была угроза стать унесенным в Японское море, но и в очередной раз пострадать от обжигающе-холодного ветра, круг под названием "я снова не сдержался" начинался по-новой. – Пошли, – Амурский хватает Вову за ладонь, когда тот стаскивает всю верхнюю одежду и берет в другую руку пакет с их ужином. Правда, разворачивается к нему сразу, кисть Приморского на уровень своих глаз приподнимая. – а с руками у тебя что за херобора? – Перчатки дома забыл. – Владивосток слегка прикусывает язычок, виновато-игриво улыбаясь и жмурясь слегка. – Просто кремом намажу, ничего страшного. "Ничего страшного" в понимании Вовы заключалось в напрочь заледеневших ладонях, полностью высохших и даже потрескавшихся в некоторых местах. Хабаровск меряет его осуждающим взглядом а ля "и-в-кого-ты-такой-забывчивый-придурок", после чего тащит в спальню, попутно замученно выдыхая и включая свет в комнате – вечер уже, как-никак. Лёня усаживает Владивосток на стул рядом с тумбочкой, а сам располагается на кровати, закидывая на нее одну ногу. Берет руки Приморского в свои, тем самым заставляя положить его пакет с продуктами на пол. Рассматривает внимательно: м-да, под теплым светом в комнате его ладони выглядели настолько сухими, что при одном взгляде на них хотелось весь тюбик крема за раз вылить. – Ты как будто здесь 160 с лишним лет не живешь, – ворчит Амурский, выбирая один из нескольких тюбиков на тумбочке. Берет тот, что побольше. – из раза в раз одно и то же, когда до тебя дойдет, что без перчаток выходить – история из раздела ангст для твоей кожи? – Да знаю я, – хмыкает Вова, наблюдая за действиями Хабаровска. – ты тоже перчатки иногда забываешь, не бубни. – Мои руки потом в это... – на слове "это" Амурский поднимает ладошку Владивостока, взглядом акцентируя внимание на особо шершавом участке кожи. – не превращаются. Лёня с щелчком одним большим пальцем открывает крем, сразу выдавливая достаточно большую каплю на тыльную сторону кисти Вовы. Откладывает тюбик на кровать и начинает размазывать теплую субстанцию по ладошке и пальцам Приморского – вопреки своему ворчанию, делает это не раздраженно, аккуратно массируя сухие места на обветренной коже. Попутно делает легкий массажик, согревая холодные руки Владивостока – тьфу, блин, когда он закончит, ладони придется греть уже ему, настолько Вова на улице заледенеть успел. – Зануда. – с легкой улыбкой выдыхает Приморский, жмурясь довольно от действий Хабаровска. Рукам постепенно становилось теплее, а крем, надо отдать должное, всегда увлажнял быстро – субстанция приятно питала сухую кожу, моментально сглаживая шероховатые участки кожи. Еще и сладкий аромат банана на руках оставался. Лёня переворачивает ладошки Вовы, выдавливая на каждую еще понемногу крема, после чего закрывает его и скидывает к остальным тюбикам на тумбочке. Владивосток, конечно, и сам бы спокойно мог этим заняться, но Амурский предпочел убедиться, что рукам этого глупого города точно ничего угрожать не будет. Лёня тщательно втирает крем, массируя каждый палец Вовы, и слегка надавливает подушечкой большого пальца на особо сухие участки кожи. Водит пальцами вверх-вниз, а когда начинает растирать крем на ладошке, Владивосток хохочет и пытается руку выдернуть. – Щекотно! – смеется Вова и слегка возит кистью в ладонях Хабаровска. – Сорока-белобока кашку варила... – Лёня начинает водить большим пальцем по ладони Приморского, нарочно задевая места, в которых кожа была особенно чувствительной, вызывая тем самым у него очередной приступ хохота. Делает так еще пару кругов, после чего переключается на другую руку, слегка неохотно прикасаясь к прохладной коже – ее-то он еще не растирал. Но постепенно согревает и ее тоже, в своих теплых руках слегка массируя и на особо сухих местах на подольше останавливаясь. Когда Хабаровск заканчивает, Вова протягивает расслабленное "спасибо" и неспешно переплетает пальцы одной руки с рукой Лёни. Тот отчего-то взгляд смущенно отводит, когда Вова слегка его ладонь сжимает, и что-то еще отвлеченное по поводу перчаток бурчит. Приморский одним большим пальцем руку Хабаровска мягко поглаживает, по теплой – и приятной, в отличие от его – коже довольно проводя. Потом хитро и пристально на Лёню смотрит, заставляя его этим на себя взглянуть. – Чего? – Амурский встречается с лазурными глазами напротив и отводит взгляд снова, ощущая, как на щеках легкий румянец выступает. Списать бы его на зимний ветер, да он-то на улицу не выходил. – Губы. – Вова хитро улыбается, глаз с Лёни не сводя. – Намажешь тоже? Хабаровск на кровати ерзает, и, подумав немного, кивает легонько. Не бурчит уже, свою руку из легкой хватки Приморского высвобождая, и другой тюбик с тумбочки берет – чуть более жирный крем, с легким ароматом ромашки. Он спасал, даже когда на коже творился полный коллапс, а у Вовы на губах сейчас как раз было нечто из этого раздела. Лёня поворачивается к нему и неспеша выдавливает небольшую капельку себе на указательный палец правой руки, а левой осторожно берет Владивосток за подбородок. Тот прикрывает глаза, сохраняя легкую ухмылку, и ждет. Хабаровск начинает аккуратно размазывать крем по верхней губе Вовы, проводя пальцем по каждой чешуйке. Приморский жмурится немного, когда Лёня доходит до уголка губ и мажет по небольшой ранке – Амурский подушечкой касается почти невесомо, чтобы кровь ненароком не пошла. – Открой... рот немного. – Хабаровск нарочно смотрит в окно, озвучивая просьбу: ого, снег еще сильнее на улице пошел. Ему действительно было интересно узнать, что там с погодой творится, честно. Владивосток послушно приоткрывает губы, перед этим сомкнув их ненамного и отпечатав излишки крема с верхней губы на нижнюю. Лёня аккуратно размазывает остатки крема по нижней части, чуть более спешно, чем раньше, после чего выдергивает салфетку с верхней полки тумбочки и вытирает ею излишки, которые растер чуть дальше губы. Поторопился зачем-то. – Всё. – Хабаровск салфеткой слегка протирает и свою руку тоже, убирая остатки крема. Закрывает второй тюбик, складывая его на тумбочку, и на Вову все так же не смотрит. – Без перчаток больше не ходи. Владивосток открывает глаза, пальцами одной руки слегка к губам касаясь. Как же приятно было: в иссохшуюся кожу словно новую жизнь вдохнули, а на ладошках тепло от рук Амурского осталось. Вова улыбается довольно, и про себя отмечает, что теперь это делать не больно – ранки на уголках губ больше от ухмылки не становились. – Лёнь, – Владивосток приближается слегка, одну руку на колено Хабаровска укладывая. Тот обернуться едва успевает, когда чувствует, как его губы чужие накрывают: нежно так, едва касаясь, приятный аромат ромашки оставляя. Вова целует недолго, совсем немного своими губами на его надавливая, и отстраняется с легким причмокиванием. – спасибо. Лёня чувствует, как румянец на щеках сильнее становится, видимо, желая с зимним ветром в эффекте покраснения посоревноваться. Губы смущенно поджимает, и глаза куда-то вбок отводит, чтобы с довольным взглядом лазурных глаз не сталкиваться. Вова встает и легко подхватывает пакет с продуктами, с ними на кухню направляясь. – Идём ужинать? – Владивосток поворачивается на выходе из комнаты, рукой Амурского подзывая. Улыбается тепло и идет купленную еду подогревать. Хабаровск хмыкает слегка, с кровати неспешно вставая и обе руки в карман своего худи засовывая. Смотрит на улицу, наблюдая за ветром, что крупные хлопья снега за окном гонял. Ладно, иногда Вове можно забывать перчатки. И губы облизывать тоже.