Буратино

      Николай безумно любил творить. И безумно любил Фёдора. Поэтому когда их подпольной организации начала грозить опасность, Гоголь обрадовался, что теперь у него есть новый материал для очередного произведения. Новая древесина. Найти злоумышленника оказалось не так-то трудно, это был русый мужчина средних лет с маленькими мышиными глазками, что сейчас бегло осматривали помещение подвала, стараясь избегать взгляда высокого юноши перед ним. Гоголь был очень доволен. Просто неимоверно. Такой простор для фантазии! И хватит этой древесины, пожалуй, надолго. Зубило, стамеска, киянка, топор — всё это Николай достаёт из старой протёртой сумки, изначальный цвет которой уже трудно понять. Засохшая кровь придаёт ей коричневато-зелёный оттенок, хотя раньше она, вроде, была бежевой. Мужчина в углу жалобно скулит, когда видит в руках своего предстоящего мучителя одно орудие за другим, как вдруг на каменной лестнице раздаются чьи-то шаги. — О-о-о, Федя! Ты решил присоединиться? — Гоголь лучезарно заулыбался, повернувшись к выходу из помещения. Через несколько мгновений в подвал зашёл юноша чуть ниже него, худой и бледный. Лицо слегка прикрывала неаккуратная чёлка, под которой любопытством сверкали тёмно-лиловые глаза. — Конечно, душа моя. — Достоевский взглянул на связанного, отчего его улыбка приобретала какой-то злорадный вид, однако снова наполнялась нежностью, как только Фёдор поворачивался обратно к собеседнику — Не замёрз? — Неа! Мою кровь всегда так будоражит предвкушение, что я просто не могу замёрзнуть! — Юноша, по-видимому, не врал, ведь на нём кроме просторных штанов в вертикальную полоску и рубашки с чёрно-белым жакетом больше ничего не было, в то время как Достоевский стоял рядом в плаще с меховым воротом. Слишком уж мерзляк, да и в Петербурге нынче холода. — Что ж. — Николай надвигается на мужчину. — Надеюсь, разговор у нас получится внятный и простой. Постарайся уж. Рот жертвы наконец-то освобождается от скотча, и мужчина делает несколько глубоких вдохов. Сколько он уже провёл в этом тускло освещённом пыльном подвале? Скорее всего очень много, но от страха даже голод не чувствуется. — Что вам надо?! Разве я вам чем-то помешал?! — Слова вылетают скороговоркой и больше походят на нечленораздельный крик, чем на речь. — Мы всего лишь зададим тебе пару вопросов, не переживай. Во-первых: откуда тебе известно об этой организации и её планах? — Лицо Гоголя вмиг помрачнело, улыбка спала, а от взгляда веяло холодом и отстранённостью, пока Фёдор, стоя неподалёку, начинал улыбаться всё шире. — То что вы делаете — самосуд! Это должно прекратиться! Я должен был вас остановить! Даже сейчас в этим занимаетесь, притом надо мной суд несправедлив абсолютно! Отпустите, молю! Отпустите! — Из глаз крупным градом лились слёзы, мочили лицо и грязную от подвальной пыли одежду. — Ох, ну раз ты не хочешь говорить… — Николай состроил самое невинное выражение лица и потянулся к циркулярной пиле. — Значит, я буду вынужден предпринять некоторые меры… На лицо Гоголя вновь вернулась та лучезарная улыбка, но теперь в ней чувствовалось нечто зловещее. — Ита-а-ак, предлагаю игру! Я отрезаю от тебя что-то, начиная с пяток и заканчивая кончиком носа, пока ты не сознаешься! Федя, не мог бы ты его, пожалуйста, придержать? Мужчина в углу начал издавать поистине нечеловеческие звуки. Истерика осознания вперемешку с животными инстинктами кричали в нём, создавая новую, доселе неизвестную симфонию. Его быстро уложили на лопатки на холодном грязном полу, а бледные руки крепко держали за плечи, не давая пошевелиться. Зашумела пила, а вскоре серые стены окрасились в ярко красный цвет, в котором нельзя было отличить артериальную кровь от венозной — всё смешалось. Брызги Николай не то в шутку, не то из больной фантазии называл минищепками. Но Фёдор и не против. Ему самому нравились эта прекрасная картина. У себя в голове он называл это «рождением искусства» или «Буратино из плоти». Крики мужчины совсем перестали быть внятными. Кто знает, молился он, извинялся ли, бранил? Сейчас это неважно, ведь идёт работа с такой прекрасной древесиной... Сначала Гоголь по частям отрезал ногу. Затем другую. Причём так медленно, что можно было бы потерять сознание, если бы не временные паузы, когда пила вынималась из плоти. В эти моменты боль словно растекалась по всему телу, отдаваясь и в другие конечности, а потом всё возвращалось, и боль сгущалась в месте спила. Один раз от нервов мужчина начал действительно терять сознание. На его несчастье через несколько секунд в нос ударил едкий запах нашатырного спирта, что Достоевский заботливо взял с собой в подвал. Чтобы не смог забыться. Горло неимоверно болело от криков. Хотелось, чтобы эти два мучителя просто перерезали сонную артерию и всё закончилось, но нет. Они даже не собирались заканчивать. Когда с обеими ногами было покончено, Фёдор с Николаем перешли к рукам. Перевернули на живот и начали с пальцев. Точнее с фаланг пальцев. Сначала самые крайние, потом следующие. Постепенно и с руками было покончено. — Хммм, что же ещё сделать... Может, тебе мешает твой язык? А глаз? А нос? Ах, ну как же красиво получится! Вскоре жертва была лишена всего, что Гоголь перечислил. Для столь ювелирной работы понадобился нож с зубчатым лезвием. Гвоздём, найденным неподалёку, глаз был вынут из орбиты, глазной нерв и сосуды отрезали ножом. Всё гениальное — просто! Но настало время для самого интересного – органы брюшной полости. Как же вскипала кровь у Николая, когда о них заходила речь на уроках биологии! Если бы не криминальная деятельность, он бы, пожалуй, стал бы патологоанатом или судмедэкспертом. Мужчину нагнала сильнейшая паника, когда он почувствовал внутри себя две пары рук. Они оглаживали внутренние органы так, будто это ласковый зверь, с такой нежностью и жадностью. — Ох, ты много пил? Бедная твоя печень, одна соединительная ткань. — Комментировал Достоевский, глубоко заинтересованный чужим телом. — Как ты до нас ещё не умер? Но это хорошо, очень хорошо... — Федь, он, кажется, умирает. — Гоголь прислушался к пульсу жертвы. — Да, всё тише. — Как бы он расстроился, если бы узнал, что мы заранее знали всю ту информацию, что пытались из него вытащить. Бедный человек. — Достоевский сплетает его пальцы с чужими, всё ещё не доставая рук из тёплого мясистого живота. Юноши дарят друг другу нежный поцелуй и достают фотоаппарат. Карсивый Буратино сегодня получился.