Лечение с любовью от Коли Гоголя

Николай Гоголь был представителем тех самых людей, которые не болеют вообще. Смотря на таких, начинаешь невольно задумываться: простуда — блеф, мировой заговор. Стоит посмотреть поближе и понимаешь, что здесь скорее подходит поговорка «зараза к заразе не пристает». Шебутной, легкий на подъем и скорый на неприличную мысль, Гоголь ежедневно терроризировал своего друга Федора и их соседа по комнате в студенческой общаге — Сигму. Амплитуда его вращения в разного рода деяниях показывала четко: жить он хочет и делает это со вкусом. После его приколов у коменданта садился голос, одногруппники выстраивались в очередь за гениальной идеей о том, как скрасить пару у нудного препода, а соседи по комнате качали головой или пытались спрятать дергающееся веко, чтоб не признать поражение нервной системы публично. Достоевский окромя покачиваний головой больше ничем не выражал осуждение занятий дорогого друга: в конце концов, Коля помнит о его хрупком здоровье и в активную часть преступно-развлекательной деятельности не включает. За Сигму никто не заступался, но разок, загнанный в угол, он додумался скрутить из полотенца «морковку» и огреть нарушителя спокойствия — после этого Гоголь понял, что даже котята могут кусаться, и пару дней обходил его, спящего в обнимку с орудием избиения, стороной. Добрая половина жертв розыгрышей Николая мечтала, чтоб его поразила какая-нибудь несмертельная, но меткая холера: чтоб он, например, руками не мог двигать или замолчал хотя бы на месяц, да на худой конец простыл — но пожелания сыпались как с гуся вода. Выскочить на улицу в минус сорок раздетым? Запросто. Покурить сиги с ментолом зимой? Не вопрос. Съесть снега? Да пожалуйста, только не желтого, хотя за косарь и не такое ели — брать финансы на приколы откуда-то надо. Федор был полной его противоположностью. Если бы кто-то захотел копнуть чуть глубже во всех затеях Гоголя, то он непременно понимал, что за ними не может стоять один человек. И кто-то оказывался прав: теоретической частью занимался Федор Достоевский. За глаза его звали чуть ли не Дьяволом, но парень не лишен был любви к дарк академии, а поэтому будто в издевку другу одевался во все черное, носил тяжелые сапоги и появлялся в народе стереотипно со стаканчиком кофе и книгой в руках. Книга из месяца в месяц не менялась и носила название «Преступление и наказание». Кто-то говорил, что разок видел, как Федор читал ее в перевернутом виде, а другие и вовсе заявляли, что однажды фолиант сменился на «Кама-сутру». Несмотря на образ устрашающего и отстраненного от мира человека, Достоевский не гнушался поспать на парах, уложив голову на плечо Коле, и поддержать любой его розыгрыш, особенно если жертвой являлся Сигма — наблюдать за дергающимся глазом, который он потом старательно, но впустую прятал, было забавно. За славой и признанием он не гнался и только издалека наблюдал за тем, как Гоголя костерят за очередную проделку, и тихонько ухмылялся, потому что идея, на самом деле, получила доработку в его гениальной голове. В противоположность Николаю Федор постоянно болел. Каждое утро друг свешивался с верхнего яруса, хлестал упавшей вслед косой по лицу и жизнерадостно спрашивал, что у него сегодня не в порядке. Достоевский прикрывал глаза (иногда засыпал обратно и получал косой еще раз), прислушивался к себе и монотонно выдавал список того, что его сегодня не устраивает. На каких-то моментах Коля радостно кивал, на других — раздраженно шипел. Федор пока что так и не выяснил, кто принимал у него с Сигмой ставки на его здоровье и сколько они поставили на его внезапную кончину. Сигма наверняка больше, хотя и Гоголя не стоило недооценивать. Сегодня Федор, с трудом сглотнув, ощутил, что горло словно было усеяно осколками стекла. Обычно простуда приходила к нему в сезон дождей, еще было совсем рано: солнце исправно радовало их каждый день, оставляя косые квадраты на полу и стенах комнаты, а некоторые деревья еще стояли в зелени. Может, еще было слишком рано и это тренировочная простуда, так сказать? — Сегодня, пожалуй, только легкое недомогание, Николай Василич, — ответил Достоевский и перевел взгляд на друга. — Надеюсь, оно таковым и останется. Жадный взгляд, которым по нему рыскал Гоголь, сменился на озорной. Видимо, ставка сыграла. — Конечно, Федор Михалыч, все путем будет! Давай, подъем. Новый день — новые возможности отхватить от новых людей! На пары явились неизменным тандемом: Федор, Николай, кофе и шило в одном месте. Пока Гоголь бегал и здоровался со всеми, Достоевский уселся на непримечательное место с краю, распахнул книгу, оглянулся, достал из нее маленькую бутылочку с янтарной жидкостью и налил немного в стаканчик. Этот день критически требовал выпить с самого утра. — О, дай мне тоже! — попросил Николай, плюхаясь рядом и выставляя на парту огромный рюкзак, отгораживая их от любопытных глаз. — Коньяк? — Коньяк в «Кама-сутре», это ликер, — ответил Федор. — Бери уж. Осторожно взяв стаканчик с кофе, Гоголь сделал пару глотков, одобрительно покивал — сладкий, горячий. Пара началась, но поскольку препода и видно не было вблизи, студенты ходили по аудитории, разговаривали друг с другом или молча смотрели в телефон. Убрав баррикадный рюкзак на скамеечку рядом, Николай повернулся к Федору, который взялся за свой кофе и открыл большую тетрадь на кольцах, перечитывая конспект. Сидел он как всегда сгорбившись, но сейчас в этой позе было что-то непривычное. Приглядевшись, он понял, что друг дрожал, хотя надел с утра водолазку поверх рубашки и, как всегда, длинный черный кардиган, в то время как сам Гоголь пришел в футболке. Решив, что хотя бы кофе с согревающей добавкой ему поможет, Николай сосредоточил внимание на преподе, который неторопливо вошел в аудиторию и захлопнул за собой дверь. Пара началась по-настоящему, стоило хотя бы сделать вид, что готовишься отвечать, а лучше изобразить кипучую деятельность, чтоб видели — ты учил — и не вызвали. К сожалению, отвечали все — по алфавиту. Николай успел что-то прочитать и косил глазом в конспект, получив в итоге спасительный плюсик. Федор, как будто прочитал намерения препода еще до начала пары, заучил материал и начал цитировать по памяти слово в слово, чем заслужил плюс и «ладно, садитесь, все понятно» после первого же абзаца. Их очередь прошла, и Гоголь расслабился: достал телефон, принялся искать мемы, чтоб порадовать Достоевского. Тот поставил локоть на парту, уложил в ладонь голову и тихо дремал, не переставая дрожать. На протяжении пары его никто не трогал, но когда опрос закончился и на перерыв всех отпустили пораньше, Федор, не разлепляя глаз, медленно склонился к плечу друга и лег на него. Николай придержал его и понял, что он весь горит. — Вот это ты пылаешь, Федор Михалыч, — пожурил он с улыбкой, хитро щурясь. — Неужто от моей любви? — От твоей любви, Николай Василич, сгорают дотла на месте, — прохрипел Федор, растерянно моргая и возвращаясь на место. — А это так, обычная простуда. Утром не было ничего практически, а тут разошлось. Пойду я в комнату, отлежусь. — Без меня никто никуда не пойдет! — взметнувшись, Гоголь скинул вещи в рюкзак и застегнул, подождал, пока Достоевский возьмет книгу и пустой стаканчик. — Тебя ж лечить надо, одного не оставлю. Помощь от чистого сердца у Николая равнялась с приколами, только сейчас отсутствовала сторона благоразумия: Федор совсем разболелся и по пути в комнату позволял придержать себя за локоть и пошариться в карманах, чтобы показать пропуск вместо него. Чем могло обернуться лечение, которое дорогой друг так радостно спешил предоставить, можно было только гадать, но Достоевскому было слишком плохо, чтобы о чем-то думать. Он едва добрался до кровати, сорвал покрывало и укутался в одеяло, не переставая трястись. — Не дрейфь, друг мой сердечный, Федор Михалыч, вылечим от любых недугов! — заявлял Гоголь, метаясь по комнате и чем-то шурша. — Даже таблетки эти новомодные, дорогущие, не понадобятся, вот увидишь. Я тебе сейчас дошичка заварю и чай покрепче, потому что поесть надо и выпить… то есть, пить больше… жидкости! Чая. Бабка моя говорила, что керосин надо в воде теплой разводить и пить, но где его достать-то… — Я тебе что, машина какая-то? — прохрипел Федор, вникнув в болтовню Коли. — Или лампа? Чай черный, не надо меня керосином заправлять. У меня в аптечке какие-то таблетки должны были заваляться. Судя по звукам, Гоголь принялся рыться в таблетках и вывалил все блистеры на стол. Цокнув, покачал головой. — Федор Михалыч, не густо у тебя тут. От жара нашел и, собственно, градусник есть, а остальное закончилось. Последний леденец от кашля, но тут волосы налипли, длинные такие… Хм, мои что ли… А, нет! Сиреневые тоже есть. Значит, не мои. Достоевский ненавидел простуду по многим причинам, но главной было то, что на это время его мозг превращался в желе. Чувствуя, как температура повышается, он закрыл глаза и отключился от мира, совершенно не разбирая, что несет Гоголь. Какой Гоголь? Он не помнил. Не было ни комнатки в общаге, ни шумного друга, ни теплого одеяла. Был только холод, пробирающий до костей, и миллионы осколков стекла в горле. Проснулся он от того, что Николай активно потряс его за плечо и вытащил градусник из подмышки. Рядом, на столике, стояли мисочка с быстрозавариваемой лапшой, тарелка с распотрошенным луком и большая кружка чая. Аппетита у Федора не было вовсе, запахи он не чуял и от увиденной картины только сморщил нос. — Лук есть необязательно! — сказал Гоголь, придвигая ближе лапшу. — Я знаю, что ты его отовсюду выковыриваешь. Это чтобы простуду отогнать, пусть постоит, подышишь им. Ешь вот, пока не остыло, а то совсем мерзким станет. Потом ложись, поспи, я в магазин кабанчиком: одна нога здесь, другая там! По мнению Достоевского, доширак уже был мерзким. Он его терпеть не мог: из-за того, что потом болел желудок, и из-за того, что во времена нехватки денег они только им и питались. Видимо, отложенная стипендия друга подходила к концу, если он смог предоставить только такую еду. Но тогда… на какие шиши он собирается идти в магазин? Отставив остро пахнущую химикатами лапшу, Федор наблюдал за Николаем, который мерил шагами комнату. Оглянувшись, он подмигнул и кивнул на еду, мол, остынет, и продолжил ходить, пока в дверь не постучали. Это был Дазай — первокурсник с другого факультета. Они часто виделись в случайных местах и пару раз, пока ждали очередь, перекинулись шахматами в уме. Партию пришлось заморозить до следующего их пересечения, но оба помнили все сделанные ходы даже спустя месяц. Сейчас к игре Федор был не готов: мозг все еще плавился, как пломбир под июльским солнцем. Он едва смог понять, о чем говорят эти двое — Осаму отдал Николаю пару купюр, они поулыбались и распрощались. Так вот кто принимал у них ставки. Занятно. Из магазина Гоголь прибежал действительно быстро: Федор едва успел допить чай и проглотить таблетку, так и не притронувшись к остальному и отставив лук подальше. Поставив пестрый шоппер с покупками на пол, он снова куда-то умчался. Прибежал он с чем-то звенящим в пакете и пластиковым тазиком. Достоевский по звуку предположил, что там что-то стеклянное, но не бутылки же — хотя, от взбалмошного друга все можно ожидать. Пакет, впрочем, он оставил на столе, таз на полу, а из шоппера вытащил пачку горчицы, пакет с картошкой и уксус. — Выглядит так, как будто ты, Николай Василич, меня замаринуешь и съешь, — хрипло усмехнулся Федор, шмыгая. Хмыкнув, Гоголь хитро прищурился, подошел и, резко подавшись вперед, укусил его за нос. Шипя, Достоевский оттолкнул его и потер пострадавшее место. Николай залился громким звонким смехом. — Не бойся, Федор Михалыч, — отсмеявшись, махнул он рукой, — если и замаринуем, то не съедим. Сымай носки, начнем с ножек. Пробурчав, что он слишком костлявый для таких мероприятий, Федор стянул теплые носки и свесил ноги с кровати. Гоголь подтащил тазик, насыпал туда горчицы, вскипятил воду и сделал ее если не кипятком, то очень горячей. Кожу обжигало, но Достоевский понимал, что это для его же лечения, поэтому послушно опустил стопы и завернулся в одеяло, засыпая сидя. Из-за этого он едва не пропустил момент, как на ногу легли ладони Николая, а сам он обнаружился на полу рядом с тазиком, хитро смотрящий в глаза. На вопросительный взгляд Федора он никак не отреагировал. Приблизившись, Гоголь ласково поцеловал его колено, похлопал по нему и поднялся. Потянулся, покачался на носках — вел себя так, как будто ничего не было. Когда он подлил в тазик кипятка, в комнату зашел Сигма. Как всегда тихий и не привлекающий внимания, он положил рюкзак у кровати, стащил пиджак и повернулся в сторону импровизированного санатория: Федор, засыпая, сидел с ногами в тазике с желтоватой жидкостью, от которой шел пар. Тут у парня немного отпала челюсть — для него, помнящего только последние три года жизни, это выглядело так, словно соседа по комнате собрались варить. — Совсем Николай Василич распоясался, — сказал Достоевский, когда открыл глаза и увидел выражение лица Сигмы. — Мною он, кстати, не наестся, слишком я костлявый. Так что лучше тебе бежать, Сигма, пока можешь. Он начинает с ног. Мой шанс вот уже пропал. Паренек икнул и прижал руки к груди, глядя в тазик. Тут Николай не выдержал и расхохотался: его смеху, громкому и раскатистому, позавидовали бы многие актеры. Сигма, правда, не завидовал, а схватил книгу, охранное полотенце и куда-то смылся. После этой процедуры Федор вытер ноги тряпкой, надел теплые носки, закутался в одеяло и снова уснул. Николай посмотрел на него, измерил температуру и понял, что придется помучить друга еще, причем не один раз. К вечеру Достоевский уже отчаянно кашлял и сморкался во все, что услужливо подавал Гоголь — волшебный лук на блюдечке не помогал. Сигма откуда-то выкопал еще таблетку, но она тоже не подействовала. Николаю в голову пришла замечательная идея, и он ускакал на кухню. Федор снова свалился в кровать и уснул, а его сосед сел рядышком и взял в руки книгу. Примерно минут через сорок Гоголь прибежал обратно с дымящейся кастрюлей, обхваченной полотенцем, поставил ее на стул и потряс друга за плечо. — Федор Михалыч, подъем! Я воду от картошки принес, во. Дыши ею. Сигма, а там на кухне картошка сваренная, принесешь? Я все сразу не унес. Сигма, совершенно не понимающий, зачем Федору дышать водой, отложил книгу и ушел на кухню. Николай склонился над сонным Достоевским, поцеловал его в нос и убрал спутанные волосы с лица. Тот тоже не понимал, чего от него хотят, но послушно поднялся и склонился над тазиком, подставляя лицо пару и роняя волосы в воду. Цокнув, Гоголь собрал их в кулак. — Ничего, родной, скоро вылечишься, здоровый совсем будешь! Завтра пары пропустим, я тебя за день на ноги поставлю. Меня так бабка в детстве лечила, здоровый вырос, как орел! — он всплеснул свободной рукой, как крылом. — Так что не дам тебе пропасть, Федор Михалыч. Ритуал принес хорошие результаты: Федору пробило нос, и он перестал шмыгать и кашлять каждую минуту. Он все еще чувствовал себя как кисель, но поел немного картошки с маслом, выпил кружку чая и прилег, ведя спокойный разговор с Николаем и Сигмой. Первый, в силу уважения к больному, жестикулировал не так бурно, как обычно, и вел себя в целом потише, второй же и вовсе не отличался шумным поведением. Вечер прошел мирно и даже весело. Гоголь что-то тренькал на гитаре, Сигма подпевал то, что уже успел выучить за такие вечера, а Федор молча пил чай и наслаждался. Его снова клонило в сон, и видя, что температура у него повысилась, Николай снова забеспокоился. Убрав гитару и любовно погладив по грифу, он подумал, почесал подбородок и поднял палец в воздух. — Меня бабка от температуры уксусом растирала! Федор Михалыч, раздевайся, ложись, а я мигом туда-обратно. Пожав плечами, Достоевский, едва соображающий хоть что-то, разделся до трусов и принялся смиренно ждать своей участи. Заметив, что Сигма отложил книгу и смотрит на него во все глазищи, он хмыкнул и вопросительно поднял брови. — Это вообще как все работает? — спросил парень, для которого традиционное лечение выглядело как древнерусские обряды и молитвы на урожай. — Для чего он будет тебя… уксусом? Шмыгнув, Федор немного посмеялся. Унылое бытие в таком состоянии скрашивали, пожалуй, только любовь дорогого Коленьки и наивное котеночное удивление студентика с амнезией. — Для баланса вселенной, Сигма. Для баланса… Вспыхнув — вечно они так, эти двое, творят какую-то дичь, а потом говорят что-то непонятное — он снова взял книгу и уткнулся в нее, изредка поглядывая на Достоевского. Николай прискакал с бутылкой уксуса и, подмигнув сидящему в уголке Сигме, заставив его разозлиться снова, налил немного в ладонь и принялся обтирать худощавое тело. — Уже всего маринуют, — хрипло сказал Федор, заметив, как из угла на них бросает гневно-удивленные взгляды сосед. — Вон и лук стоит приготовленный… Съедят и не подавятся. Жжет ведь, Николай Василич. — Да ниче не будет, потерпи немного! — ответил тот, перебираясь на ноги. Кожа под ладонями начала краснеть и чесаться. — Пожгет чуток, это да. Главное не чеши. Растерев все тело уксусом, Николай помог другу одеться, скептически оглядел покрасневшую кожу и глянул на бутылку. Надпись «9%» ему ничего не говорила, но он рассудил, что если от такого градуса алкоголя они не пьянеют, то такая концентрация уксусной кислоты тоже будет безопасна. — Ладно, ты ложись спать, Федор Михалыч, — сказал он, укрывая друга одеялом поплотнее. — Я послежу за тобой. Поправляйся давай, а то мои методы подходят к концу. Если я тебе горчичники поставлю, Сигма вообще в обморок упадет. Но лучше Достоевскому не становилось. Сквозь сон он начал бормотать что-то про гиену огненную и какие-то котлы — Гоголь не расслышал. При чем тут гиены он тоже не понял, но поспешно приложил ко лбу друга сначала свои губы, а потом мокрую холодную тряпочку. Сигма подал градусник, отсчитал пять минут, посмотрел под лампой и икнул. Николай глянул тоже — ровно сорок. — О, Федор Михалыч, ты прям как водка! — усмехнулся он и убрал мгновенно нагревшуюся повязку с головы, отодвинул налипшие от пота волосы. — Я звоню в «скорую», — не выдержал такого издевательства над человеком Сигма и направился за телефоном. Вздохнув, Гоголь еще раз прижался губами к горячему лбу и достал из кармана маленькие витаминные свечки. — А я хотел вот эту штуку опробовать… Ну, ничего, у нас же Сигма есть! Заболеет, и я уже буду знать, что делать. И все-таки какой я молодец! *** Через день Николай пришел к Федору в палату. Тот, подключенный к капельнице и обработанный средством от ожогов, бледный и словно тонюсенький на фоне белых простыней и одеяла, выглядел умирающим. Однако, увидев дорогого друга, растянул сухие губы в улыбке и слегка прищурился. — Я яблоки принес с апельсинами, Федор Михалыч, — заулыбался Гоголь в ответ. Положил подарок на тумбочку и сел рядом. — Как ты тут? — Сгорел я от твоей любви, Николай Василич, — прохрипел Федор, протягивая ему руку. Кожа еще была красной. Николай взял его ладонь и поднес к губам. Не отрывая взгляда от глаз Достоевского, трепетно поцеловал и снова заулыбался. — Сгорел все же… Кивнув, Достоевский погладил ладонь друга. Тот поцеловал каждый палец и снова приложился губами к самой ладони. Казалось, ему это приносит истинное удовольствие, и останавливаться он не собирается. — И все же, — подал голос Федор, — любовь твоя пламенная меня лечит, Николай Василич. Приходи почаще. Гоголь заулыбался, весь сразу словно загорелся, как солнышко. Покивал и сжал тонкие пальцы. — Приду, Федор Михалыч. Обязательно.