so it's gonna be forever (or it's gonna go down in flames) Быть вечности частью… или кануть в огне.

Вот какова история, понимаешь? Невероятно дурацкая, запутанная, нелепая и раздражающая история его жизни. Что-то среднее между «Пипцом» и «Дневником памяти». Вещи, которые, казалось бы, вообще не должны сочетаться, которые ну никак не могут сработать вместе и, честно, так и должно быть. Поверь ему. Но… это его жизнь, вот и всё. Он в баре. Впервые за годы (не считая их местного Finstock’s напротив шерифского участка, где они работают — но тот не в счет, потому что это, по сути, их Бэтпещера), и на нем что-то кроме обычных джинсов с футболкой — на этот раз джинсы и рубашка на пуговицах. Прогресс. Его лучший друг (и вообще единственный) Скотт уговорил его пойти сюда, мол, перемены — это хорошо. С ними еще их коллега и подруга Эллисон. Которая, кстати, сегодня особенно хорошо выглядит — на ней облегающее розовое платье, что радикально контрастирует с полицейской формой, которую она носит каждый день. (Хотя, если честно, даже паранджа выглядела бы откровеннее, чем ее синяя униформа). Представь эту картину: Его лучший друг уговаривает его пойти в какой-то дурацкий бар, он даже, блин, рубашку погладил и всё такое, а Эллисон, как всегда, с ними — потому что, кажется, она вообще никогда не отказывается. И что же? Эти двое сразу же уходят в свой мирок, обсуждая «захватывающие» рабочие моменты — вроде помощи бабушкам перейти дорогу или раздачи штрафов за превышение скорости (потому что это Бикон-Хиллс, и здесь никогда не происходит ничего интересного). Ну а потом Скотт просто отрывается по полной. И не просто напивается, а прям в стельку — вот-вот или блеванёт, или начнёт танцевать голым, или ещё какую-нибудь типично пьяную дичь выкинет. Эллисон, вздыхая, тащит его домой, бормоча что-то вроде «опять все мои усилия коту под хвост» и «не могу поверить, что надела каблуки ради этого». Что ж, Эллисон, он тоже не может в это поверить. Не то чтобы он надевал каблуки, но он, между прочим, героически оторвался от марафона «Южного Парка» по телеку. И вот он сидит в этом безвкусном баре один, готовый оплатить счёт и свалить, как вдруг рядом устраивается девушка — клубничная блондинка с милейшей пуговкой-носиком. Он не станет врать — он и сам немного пьян, когда произносит: — Ты, конечно, очаровашка, но чем ты зарабатывашь на жизнь? Но она, кажется, достаточно повеселилась (или просто у нее невероятно низкие стандарты), и вскоре они уже целуются в его джипе (который, кстати, он не везет той ночью домой, потому что он — ответственный гражданин), а его рука скользит под её блузку, лаская грудь поверх бюстгальтера. Это потрясающе. Нет, даже не потрясающе — фантастично. Нет, это… ошеломительно, черт воз… А потом она отстраняется, бормочет что-то про раннее утро, и он глуповато улыбается — настолько он пьян (в основном от алкоголя, но он хочет верить, что ещё и от её запаха… она пахнет так божественно). Она колеблется, но затем снова наклоняется и оставляет мягкий поцелуй на его губах. Он почти уверен, что всё это было сном, пьяной фантазией о девушке его мечты, потому что она казалась слишком идеальной, чтобы быть правдой. Единственный её недостаток — это то, что она ушла. Каково же было его удивление, когда он просыпается в машине на следующее утро, опаздывая на работу на пятнадцать минут, с прилипшей ко лбу оберткой от жвачки, которую никак не может отлепить. Он чувствует себя отвратительно. Значит, всё-таки не сон. И когда он всё-таки добирается до работы, переодевается в форму и приходит на планерку — вот это поворот — она там. Не в роли потерпевшей (это было бы плохо) и не подозреваемой (что чуть менее хреново), а в роли его начальницы. Ну, не совсем его прямой начальницы, но все знают, что ФБР в иерархии стоит выше «обычных» копов. Тех самых, кто вообще всю работу делает. Отличная история, да? Его личная версия «Анатомии страсти», чёрт возьми. И да, он смотрит этот сериал, и это — чистой воды гениальность, и пожалуйста, никому не говорите (Айзек до сих пор не может забыть, как застал его за просмотром эпизода «Сплетницы»). Что-то вроде «Анатомии Стилински» звучало бы не так эффектно, но он вроде как и не собирался продавать историю своей жизни в ближайшее время. НЕУКЛЮЖИЙ И ВЕЧНО ГОЛОДНЫЙ: Автобиография Он прокрадывается, но его, конечно, все равно все видят, и он тихо садится, но, конечно, все равно шумит, а что еще хуже, конечно, Шериф решает не продолжать свою речь, пока не встретится с ним взглядом. Стайлз пытается смотреть на клубничную блондинку, но она, вместо этого, с пристальным интересом смотрит на его отца, что, ну, не сказать чтобы было супер-странно и неловко. — Стайлз, рад, что ты смог к нам присоединиться, — строго произносит его отец, и Стайлз, не пропуская ни секунды, парирует с долей цинизма: — Рад вас всех лицезреть, да. Он срывает пару смешков, прежде чем его отец, Шериф, продолжает говорить об обычных вещах: что произошло за ночную смену, текущие мелкие дела, ну, и всякая такая ерунда. Стайлз поворачивается к Скотту, который сидит в помещении в солнцезащитных очках — типичный позер — и выглядит так, будто только что проснулся. — Ты выглядишь как отстой. — У меня жуткое похмелье, а у тебя какое оправдание? — монотонно парирует Скотт, прежде чем ударить его по руке. — Кстати, спасибо, что разрешил Эллисон довезти меня до дома. Я был так пьян, что лапал её, где не положено, и теперь она косится на меня. Буду держаться выражения лица: «Честно говоря, не помню ничего с самого рождения». Стайлз потирает руку, бросая на друга гневный взгляд: — Ну и что? Я тебя не виню. Вчера она была просто бомба. — Она всегда выглядит сногсшибательно, — отвечает Скотт, затем наклоняется ближе, понижая голос, словно за ними следит Джеймс Бонд или они вернулись в третий класс и боятся, что их вызовет к доске учитель. — А ты почему опоздал? — Извини, не у всех есть личный ассистент, который каждое утро вытаскивает из кровати и готовит завтрак, — саркастически замечает Стайлз, немного жалея, что у него нет такой напарницы, как Эллисон, которая буквально каждое утро приносит Скотту свежесваренный кофе с маффином, и он почти уверен, что она даже укладывает его спать. Вот насколько они классные напарники. Чтобы внести ясность, он добавляет: — Я проспал. Скотт кивает, по привычке игнорируя его комментарии и скрытые оскорбления, а Стайлз небрежно прочищает горло, кивая в сторону клубничной блондинки: — Таааак, кто эта… красотка? Небрежно. Прямо в его духе. — Чего? Стайлз кивает на девушку, которую видел вчера. Глаза Скотта загораются пониманием, и он пытается вспомнить, что Шериф говорил им десять минут назад: — А, это она. Она из ФБР. Наверное, из-за серийного убийцы, или что-то типа того. Точно. Серийный убийца. Он забыл упомянуть серийного убийцу. Помимо помощи тем трем старушкам, переходящим улицу, и попыток заставить старшеклассников перестать портить стены уморительными, то есть, он имеет в виду, похабными надписями, по улицам бродит серийный убийца. Ну, технически, только два человека были, в кавычках, убиты в кавычках, и это вообще-то может быть естественная смерть (их единственный судмедэксперт недавно умер от старости, а нового они ещё не наняли из-за недостатка заявок, а не из-за нежелания), но если в жизни и есть что-то несомненное, то это смерть, налоги и тот факт, что ФБР не доверяет им справиться хоть с чем-то самостоятельно. Черт. Он не может поверить, что забыл упомянуть серийного убийцу. Обычно такие вещи оживляют историю. Не то чтобы ему нравился тот факт, что по улицам может бродить серийный убийца. Это полный отстой, но, с точки зрения развлечения, что совершенно тривиально по сравнению с человеческой жизнью — это круто. Не офигенно круто, конечно, но, пофиг. Айзек, не отрывая взгляда от Шерифа, неловко перегнулся со своего соседнего стола: — А она горячая штучка, да? — Айзек, она не твоего, совсем не твоего полета птица, — тихо рявкает Стайлз в ответ, толкая его обратно на место, потому что по какой-то неизвестной причине Стайлз питает к этому парню сильную ненависть. Просто его лицо, его чертовски идеальное лицо, и эти волосы, эти ВОЛОСЫ — они вопиюще высокомерны, и его… Так, ладно, я отвлекся. Скотт фыркает, хлопая его по колену: — То же самое касается и тебя, чувак. Он собирается возразить, может быть, похвастаться (или нагло ткнуть друга носом в тот факт), что он целовался с этой безымянной красоткой прошлой ночью. Но тут его что-то отвлекает. Стайлз резко выпрямляется, волосы на его руках буквально встают дыбом, когда суровый голос его отца гремит по комнате: — Стайлз, зайди ко мне в кабинет через минуту. Он тяжело сглатывает. Его история, похоже, скоро закончится, потому что он будет мертв, прикончен и убит собственным отцом. ~~~ — Ну, что случилось? — с любопытством спрашивает Скотт, загружая снаряжение в свою полицейскую машину, пока Стайлз опирается на свою. Активно жестикулируя, чтобы поддержать свой словесный поток, он начинает тараторить: — Во-первых, он напомнил мне, что я неоднократно заваливал физподготовку, потому что не мог пробежать полторы мили меньше чем за десять минут, что я прошел академию только потому, что они не выдержали бы мой сарказм еще год, и что однажды я пытался поймать подозреваемого бейсбольной битой… — Мы поняли, — подчеркивает Скотт, зная, что этот список может продолжаться бесконечно. Стайлз, его лучший друг, был потрясающим человеком, он хорошо ладил с людьми и умел расследовать дела, но работа настоящего копа — это не совсем его конёк. — Он повысил меня до детектива, потому что, цитирую: «ФБР будет считать нас полными идиотами, если у нас будут только копы и не будет детективов». Но я согласен с этим. В смысле, мне все равно придется выполнять все свои прежние обязанности, типа патрулирования и прочей скукоты, он не даст мне прибавки, и я, по сути, и так уже консультирую весь отдел, как расследовать дела, но… ладно, это просто тупой титул. Чем больше он думает об этом внезапном, навязанном ФБР, повышении, тем больше оно кажется ему просто бесполезной показухой, чтобы угодить системе на бумаге. На бумаге, потому что в реальности ничего не происходит так, как должно. Как, например, это звание. Он был бы удивлен, если бы к нему отнеслись как-то иначе, чем к подписи на бумаге, которая подтверждает, что дело раскрыто, хотя его самого в него даже не включили. — Ого, правда? А я думал, он тебя уволит, — встревает Айзек, и Стайлз бросает на него ледяной взгляд, решая не доставлять ему удовольствия от долгого, пронизывающего душу взгляда, от которого волосы встают дыбом. Он выше этого. — Единственная загвоздка в том, что я должен сотрудничать с ФБР, и я сказал, что это отлично, пока это будет не твой отец, — Стайлз тихонько хихикает, а Скотт закатывает глаза. — Чего, он же козёл! Скотт склоняет голову, словно обдумывает это, а затем просто небрежно пожимает плечами. — Знаешь что, — Айзек поднимает глаза от своего пудинга, тыча ложкой в Стайлза, который размышляет, какого черта Айзек Лэйхи вообще таскает с собой пудинг и где он его взял, потому что ему самому это сейчас не помешало бы, — он, скорее всего, повысил тебя только потому, что ты полный ноль в реальной полицейской работе. — Он имеет в виду, что ты… ну, ты очень умный, — вступает Скотт, пресекая любые обидные комментарии, которые Стайлз собирался высказать в адрес другого друга. — И, кроме того, ты же как-то поджег свою… полицейскую… машину… с бензином? Стайлз фыркает: из-за одного маленького происшествия с бензином и сигаретой подозреваемого он уже плохой коп, видите ли. Он выхватывает пудинг Айзека из его руки и опускает туда свою ложку. — Я все еще коп, мне все еще нужно выписывать штрафы за парковку, обучать новичков и развозить пьяных по домам. А вся эта детективная история? Это просто для галочки. — Вот это, — игриво замечает Эллисон, передавая свою сумку Скотту, чтобы он положил ее в машину, — уже похоже на правду. Стайлз одаривает ее огромной притворной улыбкой, а затем морщится и показывает ей средний палец, на что она отвечает, высунув язык. Садясь в свою машину, готовый к патрулированию, он вдруг понимает: теперь, став детективом, он будет проводить много времени с этой дамой из ФБР. И он абсолютно точно не врезался чуть не задом в дерево, потому что думал о том, как она улыбнулась ему — немного нерешительно, но так, что дух захватывало, — прежде чем поцеловать его в последний раз. Нет. Этого не было. ~~~ Лидия Мартин. Вот как ее зовут. Эллисон сказала ему это за обедом на следующий день, потому что, конечно же, она успела с ней подружиться, накрасить ей ногти и заплести косички раньше, чем он вообще успел спросить ее имя. Даже ее имя звучит как лучшее, что он когда-либо слышал. И он не собирается становиться ею одержимым или выглядеть как какой-то помешанный сталкер. Он профессионал, которому просто довелось прошлой ночью встретить девушку своей мечты, она же его начальница, в каком-то забегаловке, но нет, он не думает о ней целый день и ему не нужно знать о ней всё. И все же, имя не помешало бы. И вот оно у него есть. Он потратил все утро на изучение каждой мелочи в делах «серийного убийцы» и заодно сделал небольшой ремонт в кабинете отца, потому что знал, что она придет на встречу позже, и, ну, он не собирался выглядеть неосведомленным и недалеким идиотом, который получил должность по блату. Кто-то стучит в дверь, и он знает, что это она. Отчасти потому, что это единственный человек, которого он сегодня ждал, и в основном потому, что кабинет его отца и его дверь на две трети сделаны из стекла. Она еще красивее, чем он помнил (или, может быть, дело в том, что он не пил алкоголь, и зрение не было размытым, или в том, что сейчас было светло, и он мог видеть ее лицо намного яснее). Ее волосы блестели и выглядели красивыми и шелковистыми даже в уродливом офисном освещении, а ее глаза были такими милыми, большими и ореховыми. Боже, он звучит как ботаник, даже у себя в голове. Пофиг. Он и был ботаником. А вот она… нет. — Что это за ерунда? Ее голос резкий и отстраненный, когда она проводит пальцами по некоторым нитям, прикрепленным к доске настроения по делу серийного убийцы, которую он соорудил в кабинете отца. Она застала его врасплох, но ей не обязательно об этом знать. Он профессионал. Ее красота не заставит его замолчать. Если быть честным с ее замечательной внешностью, мало что в этом мире вообще могло заставить его заткнуться. — Ну, зеленые нити — это раскрытые дела. Желтые — подлежащие определению, а синие, ну, синие просто красивые. — А красные? — Она вопросительно поднимает бровь, ставя свой чемодан на стол между ними, и незаметно разглядывает его, пока он стоит к ней спиной. Девушке позволительно смотреть. (Она была удивлена, и не очень приятно, увидев, что вчерашняя ошибка работает на ее новой работе). Он ввалился на несколько минут позже, и сначала она разозлилась. Почти испугалась, потому что теперь мяч был полностью на его стороне. Он мог разрушить уважение, которое люди питали к ней, просто небрежно упомянув, что она была совсем не недотрогой; Девушка, Которая Готова Целоваться В Твоей Дешевой Машине В Обмен На Один Напиток И Банальный Подкат. Он был бы не первым, кто так поступит. (Однако он ничего не сказал, ни тогда, ни в последующие дни. Это было мило. Он был по-своему прикольный, в манере ботана, но ей не нужен был повод, чтобы привязаться к этому городу. Он все равно не был в ее вкусе. Он был из тех, кто, по сути, написал книгу о привязанности, к которой у нее, как раз, была аллергия.) — Красные — нераскрытые, — небрежно отвечает он, прикрепляя еще одну красную нить к фотографии Питера Хейла. Питер вообще не имел никакого отношения к делу, но было что-то в его лице, что чертовски его бесило и заставило повесить его фотографию на доску. Она еще раз смотрит на доску, щурясь, словно что-то упускает: — На доске только красные. Он резко оборачивается, чтобы посмотреть на нее, почесывая затылок. — Ой, спасибо, что подсказала. А я и не знал, — саркастически замечает он, откидываясь на стол. — Кстати, я Лидия, — небрежно говорит она, рассматривая папку и отказываясь встречаться с ним взглядом, хотя чувствует, как его глаза буквально прожигают ее. — Лидия Мартин. — Знаю, — заявляет он, уголки его губ приподнимаются, и ему плевать, что он только что полностью провалил свою игру в стиле «Притворимся, что ничего не было? Хорошо, мне двенадцать, я тоже так могу». — Я Стайлз. — Родители назвали тебя Стайлз Стилински? — Она выгибает бровь, и он отмахивается от нее с глубоким вздохом. Спасибо, мам, пап. (Он игнорирует, как сердце пропускает удар оттого, что она тоже знает его имя.) — Нет, просто меня так зовут. Похоже, она хочет спросить что-то еще, но решает этого не делать и просто небрежно пожимает плечами. Ее голос звучит отстраненно и профессионально: — Приятно познакомиться, Стайлз. — Правда? — спрашивает он, подняв брови. — Потому что ты выглядишь, словно тебе больно, что ли. Не то чтобы ты не выглядела красиво, потому что ты выглядишь, ты действительно очень красивая, честно, и, о боже, я совсем не имел в виду ничего неуместного, раз уж мы там целовались разок, и все такое, и я говорю, что ты красивая не потому, что мы целовались, но, черт, я просто заткнусь. Он выглядит смущенным, потирая шею обеими руками, опустив взгляд, словно ругая себя. Это мило, в манере задрота. Вопреки себе, на ее лице появляется слабая улыбка, которую она отчаянно пытается спрятать, прикусывая нижнюю губу и делая вид, что поправляет свой нежно-розовый блейзер. Она прочищает горло, глядя на румянец, подкрадывающийся к его шее и расплывающийся по щекам: — Детектив, давайте перейдем к делу, хорошо? — То, как он краснеет практически от всего, что она говорит, довольно очаровательно. — Л-ладно, — наконец заикается он, уверенно кивая и водружая коробку, полную папок, на стол отца. Он бормочет: — Если под делом ты имеешь в виду что-то смутно похожее на роман Дэна Брауна, в котором мы просто тыкаем пальцем в небо, то, конечно. Она внимательно слушает, как он перебирает каждую мелочь в деле и объясняет ей, что окончательного отчета о вскрытии они еще не получили (патологоанатом новый, почта медленная и еще куча провинциальных отмазок, честно говоря), на что она, наконец, прерывает его и предлагает поехать к доктору Юкимуре. Тон ее голоса ясно дает понять: она не планирует проводить с ним или в этом городе больше времени, чем необходимо. И таким образом, их расследование (и его бесконечное путешествие социально неловких ситуаций) наконец начинается. Он одновременно в восторге и напуган.