Кто придумал, что тебя я не люблю

      Если бы Миша был главным героем романа, то обязательно унесся мыслями куда-то вдаль, задумчиво провожая глазами облака в окне. Но Миша главный герой всего-навсего своей жизни, и не думал ни о чем. Он просто смотрел на свои трясущиеся руки и не думал. Где-то в стороне гудел ветер, а ветви били когтистыми лапами по стеклу. Когда Владос маленький был — всегда пугался и ночью бежал к ним вниз, чтобы устроиться в тепле. Андрей все повторял, что надо его уже переучивать такие выкрутасы устраивать, а Миша не мог, ну как откажешь, когда родная кровинка так жалобно смотрит. Его в детстве тоже ветер пугал, но к родителям он не бежал и мужественно оставался один на один со своим страхом, не лучшая идея. Потом появился Леша, но его защищать надо, он маленький, даже если сейчас здоровенный лоб. А Влад имеет право прятаться под одеялом, даже если тоже уже большой, вот так Миша думал, когда дёргался от очевидного порыва ветра. После их с Андреем развода Влад будто в воду опущенный ходил, так долго, что Миша успел привыкнуть на пару с Андреем, но иногда обоим было страшно от того, насколько вырос их сын за пару лет. Или может он всегда таким был? После какой из клинических смертей он понял, что папа не уезжает погостить в больнице от простуды или желудочной рези? Влад ни разу не видел папу с пеной у рта, но умел успокоить Андрея одним своим присутствием, знал, где находится корвалол для бабушки и дедушки. А ещё Влад никогда не плакал при родителях, даже рядом с Балу себе этого не позволял. Хотя очень хочется, сам ему выдал, а Шурка, не будь дурак, присел на уши Михе. Но что тут сделаешь, его жизнь уже разрушена, сколько не реставрируй. Горшенёв невесело усмехнулся в руку, потирая шершавую щетину. Сколько лет назад он выдал эту гениальную фразу своему преподавателю? Кажется прошла вечность, но жизнь иронична и возвращает обещанное. Горшок думал, что никогда у него не будет в жизни ничего важнее Андрея, группы, свободы. А вон оно как получилось, маленький сгусток клеток на ножках ворвался в сердце и уселся в самой середине. Как-то раз ему сказали, что странно любить не своего ребенка, он ведь даже не похож, о чем уж тут говорить. Миха тогда сказавшему разбил все лицо в мясо, потому что он умереть готов за этого «не своего» ребенка, потому что он, черт возьми, целиком и полностью его, их с Князем. Хоть что-то, что осталось общее за последние года, общее счастье. Стены увешаны плакатами, их общими и только Андрея. Комната у Влада была по-настоящему фанатской, ну действительно, кто бы ещё был таким ярым поклонником, как не тот, кто видел, как создаётся половина творчества. Раньше эта комната самому Горшку принадлежала, когда ещё родители тут жили, дача всегда с ними ассоциировалась. Только сейчас он тут был один. Где-то в груди неприятно заныло, так скребло, тошнота горло разъедала и скручивала в тугой узел. Хотелось потянутся к телефону, сделать рефлекс, который ему Андрей вдолбил в голову, — всегда звонить когда плохо. За два года почти отвык, а недавно опять в омут с головой, как раньше, тепло чужих объятий казалось обжигающим, но таким необходимым. Князев обещал позвонить и Миша знает, что позвонит. Не ради Тодда, Гамлета или даже КиШа, нет, даже не потому, что тоже знает, что приезжая от папы Миши Влад плачет в подушку долгими часами, а ради них обоих, потому что это им нужно, умрут без друг друга. И на кого Владоса оставлять? — Поздно? — Неожиданно для себя Горшок слышит собственный голос. Такой жалкий. Привык, да, он привык быть таким, сил не находилось, даже когда он забирал сына со школы, видно было по взгляду, по сгорбленной спине, по седине, белеющей все больше на голове. Влад не умеет готовить, но каждый раз заботливо стряпал что-то простое, он не большой любитель разгребать мусор, но приходя раз в две недели в дом Миши убирался пол дня под музыку, будто это могло поднять настроение хоть кому-то, врёт сам себе, улыбаясь своей этой прекрасной наивной улыбкой с щербинкой между зубов. Влад для Миши пример, ему пятнадцать, а он старше, чем Миша когда-либо был. Этим он в Андрея. Он устал их подводить, он устал ими жертвовать, он устал быть собой, потому что он остался позором, все равно к этому все и шло. И всё-таки он остался, потому что хотел побыть ещё хоть день любимым, хотел хоть день ещё любить, хотел быть отцом, даже если таким хуевым. Он бы посмеялся с этой романтики, да что-то не смешно было, губы даже не двигались под тяжестью маски скорби. Она как железная приросла к лицу, сколько не скреби по щекам, а все не отходит. А может просто пора. Потолок кружится, или это он куда-то падает, а может уже ничего не происходит и жизнь остановила свой ход, как если бы кто-то неровным движением поставил все на паузу, так, чтобы не было слышно ни деревьев, ни ветра. Кажется дождь идёт. — Пап! Я дома, хочешь прикол? — С первого этажа слышно было плохо. Если бы Миша в принципе что-то слышал за сгущающимися красками немой сцены. Сил оставалось только, чтобы повернуть голову, чтобы рвота лилась не на кровать, а на пол, заливая деревянные доски. Он не мог дышать нормально, гортанно закашлялся. Руки не двигались, чтобы ощутить как медленно бьётся сердце в груди, оно еле сокращалось, вслед за губами, раз за разом повторяющими как мантру: «не заходи, не заходи». — Ты здесь? Я захватил нам поесть, а ещё папа передал всякого, кефира там, молока, яиц, сказал, цитирую, — Голос приближался, вместе с этим отдавая чужими нотами в речи, — опять будет питаться одним говном и убьет организм окончательно. Мышцы сжались, перекрывая воздух, только пена густо выходила из приоткрытого рта, скоро пойдет носом, потому что вдохнуть не было сил, организм сдался, просто перестал сопротивляться последствиям выбора, как птица в клетке, переставшая щебетать и биться клювом до крови о прутья. — Ты здесь, папуль, уснул… Пакет упал на пол, звеня разбитым стеклом от тары молока. Белая жидкость, смешиваясь с белком от яиц пачкала пол под ногами Влада. Тот стоял неподвижно, будто наблюдал страшную, но прекрасную в своей омерзительности картину, не дышал, будто если посинеет вслед за Мишей от нехватки кислорода, то сможет это все остановить. Из транса вывел очередной рвотный позыв со стороны Горшенёва, это дало фору в несколько секунд. Андрей надеялся, что никогда эта информация сыну не пригодится, но напоминал каждый раз, как тот ехал к отцу, что в аптеке лежит «нолаксон». Влад надеялся, что ему никогда не пригодится эта информация, но он ещё в одиннадцать узнал от врача скорой, как делать уколы, и как вызывать рвоту. Их семья была изуродована, печальна, будто ржавые остатки былого величия прекрасного. Они не хотели знать и уметь столько вещей, но выбора жизнь не давала. Миша не был виноват, просто так сложилась жизнь и его главная роль в этой пьесе. Возможно Влад перестарался, с размаху вкалывая внутримышечно целый миллиграмм, но руки не слушались и на моменте поиска аптечки. Должно было подействовать, оно должно было подействовать. В крайнем случае он точно знал, что на кухне есть ещё «этимизол». Судороги на несколько секунд прекратились и мальчик успел перевернуть отца на бок, чтобы тот полностью опустил голову через кровать. Одной рукой перехватив телефон из кармана, пальцами торопливо набрал номер скорой, на проводе были гудки, голос оператора не успокаивал холодом. Влад произносит что-то впервые с той минуты, как увидел отца. Голос совсем не живой, будто нереальный. Приедут через двадцать минут, целых двадцать минут он должен был держать за хвост улетающую душу Миши. Возможно для пятнадцати лет это слишком много, но Влад сейчас думать об этом не хотел, «нолаксон» средство слишком быстро выводимое, Горшенёв вновь задыхался и мальчик, поджимая губы рукой, уперся отцу в шею, удерживая в одном положении, а второй открыл чужой рот, сквозь липкую слюну, будто у собаки льющуюся по губам и подбородку, чтобы добраться до гортани и надавить на язычок, вызывая очередную рвоту. Блевать нечем, но это открыло горло. Ещё порция лекарства в шприце окончательно расслабила мышцы, у них есть как минимум три минуты. В баночке на две порции осталось, это ещё десять минут в запасе. Влад судорожно считал, молился, чтобы скорая ехала быстрее. Он не был раньше религиозным, но если они успеют, то готов отмечать каждый праздник и даже носить крестик. — Пап, смотри на меня, слышишь, я здесь, не уходи, просто постарайся, я знаю, что плохо, я знаю, — Он шептал это, коленями скользя по полу, поднимая чужую голову, заглядывая в глаза, зрачки которых пульсировали мелкими точками. Страх куда-то пропал, его будто не было никогда. Холодное спокойствие держало в тисках и Владу казалось, что он перестал дышать вслед за отцом. — Просто останься с нами, я тебя люблю, папа любит, он приедет к тебе, он тебе будет звонить каждый день, веришь? Он сегодня вечером хотел, он хотел на следующей неделе прийти, хотел с тобой рядом побыть, ты же не пропустишь этого? Мальчик удерживал взгляд отца на себе, сложная задача, глаза то и дело устремлялись в сторону, по-рыбьему пустея. Через десять минут и два укола скорая наконец приехала. Влада посадили рядом с Мишей, дали взять его за руку, хотя пальцы Горшенёва и не сжимались вокруг ладони сына. Он просто отключился, невменяемо откидывая голову назад и приоткрывая рот. Красно-синие огни и вой сирены через улицы Влад не забудет уже никогда, а Миша никогда не вспомнит, и оба никогда не поймут, что из этого хуже. В больнице он ждал Андрея почти что целый час, быстрее добраться с другого конца города возможности не было. Сильнее чем тогда, Влад не рыдал на плече у родителя никогда. Андрей плакал при сыне лишь единожды, оба эту ночь никогда не обсудят, но знают, что это сплотило их куда сильнее тех двух лет после развода. В воздухе смрадом стояло чувство вины, страх и горе. А через двенадцать часов мишино сердце с новеньким кардиостимулятором билось само, выстукивая стабильный ритм на аппарате. Эта музыка была Андрею приятнее всех их песен вместе взятых. Влад спал в кресле палаты и, кажется, все ещё плакал сквозь сон. Князь, не отрываясь, сидел возле кровати и, вопреки желанию размашисто прописать в это расслабленное лицо Миши, держал его руку. Держал руку крепко, поглаживая пальцами все заусенцы, корявые ногти, в нервах обглоданные, сбитые костяшки, его родные и любимые, теплые, живые, блять. — Миша, это твой последний шанс, не проеби, пожалуйста, будь с нами, — Прошептал он и спрятал лицо в чужой руке. — Я не настолько идиот, чтобы терять такую семью. После всего, ё-маё, — Хриплый голос Горшка скрипел потёртой старой дверью, но сейчас только этот голос мог заставить плакать уже не от страха. — Нет, ты всё-таки идиот, но наш. Попробуй только ещё раз такое провернуть, — Князь злился не по-настоящему, но брови свёл сурово, прижимаясь губами к пальцам, на каждом оставляя по десятку поцелуев. — Андрюш, ты знаешь, я видел рай, — Почти мечтательно протянул Михаил, — только он мне нихера не нужен, там вас нет, только море да песок. Нахер вечность, если я там один буду. Нахер. Мишу никто не спрашивал, но Андрей уже оплатил лечение в Германии. Влад тоже никого не спрашивал и лечение в Германии променял на каникулы у дяди Балу. И Миша никого не спрашивал, и после нескольких месяцев вне дома затащил взрослого Андрея и ещё более взрослого, уже целого шестнадцатилетнего, Влада в кровать. Потому, что его пугал ветер и пугали ветки, потому что обнимая их сына, Миша смотрел на Андрея и нисколько не жалел о том, что остался.