...и до сорока пяти.

Михаэль иногда думает, что он чрезмерно хорошо читает человеческие чувства. Даже не как раскрытую книгу — это сравнение, уже приевшееся и кажущееся ему изначально слишком банальным, он всей душой ненавидит, предпочитая сравнивать разворачивающиеся перед ним эмоции и жесты с просмотром киноленты, ну или же, на крайний случай, моноспектаклем. В случае с Нечаевым его уверенность в этом дала хоть и едва ощутимую, тонкую, но все-таки трещину. Когда первая волна похоти схлынула, обнажилось все самое сложное — необходимо было как-то притираться друг к другу хотя бы ради взаимно приятного времяпрепровождения, несмотря на кардинальную разницу мировоззрения ученого и системы убеждений солдата. Штокхаузен предполагал, конечно, что это будет сложно, долго и муторно, но не ожидал, что настолько. С Сережей было, с одной стороны, очень просто — прямолинейность позволяла ему говорить все, что он думает, и делать все, что душа пожелает (когда они не на Предприятии, конечно же; но и там майор умудрялся подлавливать его в собственном кабинете, в одиночестве и целовать так, что мысли путались наспех намотанным клубком, а сам Михаэль весь день ходил, неосознанно касаясь пальцами губ и не обращая внимания на недоуменные взгляды сотрудников). А еще он на удивление подмечал всякие бытовые мелочи, вроде количества ложек сахара в чае или кофе, периодически подкладывал Михаэлю его любимый шоколад и мимолетно взъерошивал его кудри (единственный жест привязанности, который Нечаев себе позволял, да и то только тогда, когда Михаэль якобы спал) в те редкие моменты, когда Штокхаузен оставался ночевать в небольшой, по сравнению с его собственной, служебной квартире. Но с другой стороны… Она, темная часть личности майора Нечаева, не наметанному глазу была бы практически незаметна, но Михаэль слишком хорошо научился читать людей, чтобы это видеть и чувствовать. Сережа, несмотря на внешнюю сдержанность, чужие прикосновения не любил, чуть ли не ненавидел, и даже машинальные Михаэлевские вне постели терпел явно через силу. Хоть он и практически не подавал вида, но напрягающиеся под пальцами мышцы и едва нахмуренные брови говорили куда красноречивее слов. Единственное, что не вызывало отрицательной реакции, — прикосновения к волосам, и для Штокхаузена это было самой странной чертой в майоре. В такие моменты Михаэль мысленно проклинает чересчур развитую наблюдательность, одновременно загоняя гадливое чувство ненужности куда-нибудь подальше. А еще клянет себя за то, что позволил себе поддаться эмоциям и ввязаться в эту хоть и приятную авантюру — для него раскрытие их недоотношений, мягко говоря, далеко выходящих за рамки стандартных деловых, станет полным крахом всего, к чему он стремился. Как будто бы оно того не стоит? Вот только Нечаев, кажется, все равно все прекрасно понимает. Но ничего поделать с собой не может — лишь изредка мимолетно касается чужой кудрявой головы, проходится пальцами по волосам и ухмыляется как-то печально, с горьковатым пониманием, оседающим на губах мерзкой пленкой. Михаэлю отчаянно хочется то ли выпить, то ли послать всю эту катавасию к черту, но, так или иначе, он все равно рано или поздно оказывается перед дверью квартиры майора. Максимум он продержался недели две. Или полторы. А тот раз за разом впускает его, лишь услышав условленную комбинацию звонков (длинный — короткий — длинный), вовсе не случайно чуть-чуть похожую на сигнал SOS. Нечаев только пару дней назад вернулся с очередного спецзадания и почти сразу отправил Михаэлю записку, мол, приходи, дверь всегда открыта (на густо перечеркнутое, до порванной бумаги, черным «для тебя» Штокхаузен лишь понимающе усмехнулся — с выражением эмоций у майора, сколько Михаэль его относительно близко знал, всегда были большие проблемы). После условленной комбинации звонков в дверь в глубине квартиры раздаются приглушенные торопливые шаги, уже более близкий звук лязгания металла и почти неслышный шорох дверных петель. Михаэль неторопливо входит в прихожую, но едва он успевает потянуться к пуговицам своего пиджака и услышать тихий щелчок закрывающегося замка, как чувствует крепкую хватку на плече, а затем его разворачивают и с силой, но при этом достаточно аккуратно прижимают к стене, неожиданно (их поцелуи вне постели Штокхаузен может пересчитать по пальцам одной руки, да и то не все используя) целуя с такой жадностью, что он теряется на несколько секунд от такого напора. Впрочем, Михаэль быстро приходит в себя, слегка прикусывает чужую губу, тут же ощущая сжавшуюся тисками на его плече Сережину ладонь, и кладет ладонь на его затылок, пропуская сквозь пальцы щекочущие кожу кончики странно переплетенных (явно по образцу из будущего) кос. Другой рукой он тянется к перебинтованному предплечью, но вовремя себя одергивает — не хочет ни причинять боль, ни отталкивать Нечаева прикосновением. Разрывающий тишину мерзкий свист чайника Михаэль ненавидит больше всего на свете — хотя бы потому, что майор отстраняется, тихо чертыхается, резко разворачивается и быстрым шагом уходит в сторону кухни. Михаэль неосознанно касается кончиками пальцев припухших губ, делает глубокий вдох и идет следом. На маленькой, но по-своему уютной и светлой кухне витают ароматы чая, шоколада и чего-то еще, что Михаэль объяснить не может, но в груди на секунду болезненно щемит от нахлынувшего ощущения того, что он дома. Он тянется было к чайнику, но Нечаев сам, едва слышно прошипев что-то ругательное, отключает конфорку и наливает кипяток в уже стоящую рядом чашку, аккуратно пододвигая ее в сторону Михаэля. — В этот р’аз ты был на удивление остор’ожен, — при беглом осмотре Штокхаузен не видит следов прочих травм. — Старался, — ухмыляется в сторону Нечаев, пожимая плечами, но Штокхаузен интуитивно понимает, что его скрытое беспокойство майору все-таки приятно. — Подожди немного. Я ненадолго, — Сергей резко меняет тему, поджимает перебинтованную руку и, чисто формально дождавшись согласного кивка, уходит с кухни. Радио будущего тихо надрывается на периферии какой-то странной грустной песней про корабли и непонятную свободу, пока Михаэль сидит на несуразном трехногом табурете, медленно потягивая чересчур крепкий, горячий, но в меру сладкий (ровно такой, как он любит) чай и периодически косясь в сторону лежащей на столе рядом с надтреснутой пепельницей пачки сигарет. Поймав себя на мысли, что он стал курить слишком много с начала их недоотношений (дурной пример все-таки дико заразителен), Михаэль чиркает спичкой и с наслаждением вдыхает табачный дым. Первая затяжка обдирает горло, но он не обращает внимания, улавливая несколько слов на родном немецком, звучащих из радио, и вслушивается в уже сменившуюся песню, но не изменившийся пронзительный фальцет. Рука сама тянется прибавить громкость, но Михаэль отчего-то одергивает себя — не хочется нарушать момент — и вдыхает табачный дым так сильно, что в глазах на мгновение темнеет. Он неподвижно сидит, смотря в одну точку и прокручивая в голове лишь «… на дне, mein Lieben, на самом дне», и приходит в себя лишь тогда, когда сигарета осыпается пеплом прямо на воротник костюма, а окурок нагревается слишком сильно и обжигает пальцы. Из глубины квартиры внезапно доносится звон бьющегося стекла. Михаэль вздрагивает, наспех кое-как тушит сигарету, и едва не бежит в ванную, откуда по его прикидкам доносился звук. Его предположение оказывается верным — Нечаев сидит на бортике ванной, засунув руку под струю холодной воды, окрашивающуюся в розоватый цвет, а вокруг валяются осколки, еще минуту назад бывшие небольшой полкой. Михаэль аккуратно огибает стекло, уверенным жестом перехватывает пострадавшую руку и хмурится — непонятно зачем майор снял повязку, и один из осколков, по всей видимости, распорол едва начавший заживать шов. Михаэль осторожно двигает конечность обратно под холодную воду и, тяжело вздохнув, идет за аптечкой (ее расположение в квартире Нечаева он знает лучше всего по понятным причинам). Сережа почти не дергается, лишь глубоко и рвано выдыхает, когда хирургическая игла протыкает покрасневшую кожу, и сжимает в пальцах ткань Михаэлевых брюк, за которые он схватился по инерции. На пальцах остается ощущение чего-то вязкого, и, отстраняясь, Штокхаузен с удивлением понимает, что на его ладони — пятна чуть подсохшей, уже начавшей сворачиваться крови. Он хмурится и, секунду подумав, все же касается кончиками пальцев висков Сережи, вынуждая его наклонить голову вперед, и видит длинный неглубокий порез на затылке, проходящий через неровную линию короткого отросшего ежика волос. Михаэль сопоставляет воедино окровавленную бритву, разбитое стекло и рану на голове, и внезапно его озаряет совсем уж безумная идея, и он уверен, что Нечаев вовсе не согласится на такое, в лучшем случае, а в худшем — попросту промолчит, окинет тяжелым презрительным взглядом и скажет затем убираться, ведь то, что он хочет предложить, гораздо более личное, чем просто касания, но… — Сер’ежа… Darf ich?… Можно…? — он впервые за все время общения с майором переходит на немецкий, не пытаясь возбудить, вызвать определенные ассоциации или что-то в этом духе, а потому что не может подобрать слов на русском. — Можно, — совершенно спокойно говорит-отрезает Нечаев, но это только на первый взгляд. Выдают его лишь машинальное подергивание бровью и внезапно разжавшиеся пальцы. Михаэль сметает и выбрасывает осколки стекла, поднимает валяющуюся бритву с пола и тщательно смывает с нее кровь, пытаясь не скользнуть пальцами неаккуратно по кромке лезвия под обжигающе-заинтересованными взглядами, которые Нечаев бросает на его спину, облегаемую черной рубашкой. Затем Михаэль плавно перемещается за спину Сергея, слегка нажимает на его висок кончиками пальцев, вынуждая нагнуться, и выдыхает, собираясь с духом, — опасной бритвой он не пользовался достаточно давно, еще со времен собственной юности, и уж тем более ни разу никого не брил. Как ни странно, он быстро приноравливается (когда на ум приходит сравнение с одним из хирургических инструментов, с тем же самым ланцетом, дело спорится быстрее — с привычными вещами и работать гораздо проще) и, закусив губу, Михаэль точными движениями сбривает лишний ежик, не задевая основную массу волос. Нечаев сидит застывшим изваянием, не шелохнувшись за все время и, кажется, даже дышит через раз, держась побелевшими от напряжения пальцами за край ванной. Когда Михаэль кладет бритву на бортик раковины, включает воду и смывает с аккуратно выбритой головы остатки мыла, Сергей привычным, машинальным жестом пробегается пальцами по затылку, и удивленно хмыкает. — Спасибо, что ли, — таким в открытую смущенным Михаэль видит Нечаева впервые, ведь обычно майор прячет все чересчур человеческие эмоции под маской грубости и нахальства. А еще до Штокхаузена только сейчас доходит, что для Сергея это значило, возможно, чуть ли не больше, чем для него самого. На такое можно согласиться, только если и в самом деле доверяешь человеку целиком и полностью, и осознание этого приходит слишком резко, и Михаэль застывает, задумчиво смотря через отражение в зеркале на склонившего к его груди голову и прикрывшего глаза Нечаева — этакий жест, демонстрирующий полное доверие. Повинуясь спонтанному желанию, он ладонью проводит по жестким волосам Сергея. Отражение точь-в-точь дублирует движение его руки, и Михаэль видит умиротворенную, довольную или ему так кажется? улыбку майора. — Я так тебя хочу, — шепчет Нечаев (так тихо, что Михаэль едва разбирает слова за шумом льющейся воды), прижимаясь головой к его боку и щекоча щетиной чувствительную кожу даже сквозь плотную ткань, и в этом тихом «хочу» Михаэль почему-то слышит или все-таки хочет слышать нечто недовысказанное, нечто иное. Вместо ответа он лишь проводит кончиками пальцев по свежевыбритым вискам, спускается к шее и двумя пальцами обхватывает его подбородок, вынуждая приподнять голову. — Sieh mich an, Сер’ежа, — Михаэль откровенно пялится на Нечаева, на его расширенные зрачки, едва покрытые пятнами легкого румянца щеки и ходящую ходуном грудную клетку. А еще он замечает, как кисть Сергея медленно опускается вниз, за рамку зеркала, и чувствует ее жар на своем бедре. Нечаев будто дразнит, едва проводя пальцами по ткани, но каждое такое прикосновение порождает волну мурашек, хаотично разбегающихся по коже, и Михаэль опирается о бортик ванной, когда ноги начинают непроизвольно подкашиваться, а обжигающе-горячие пальцы вытягивают из-под ремня брюк черную рубашку, будто бы случайно задевая прохладную кожу. — Scheiße, — тягуче шипит-вышептывает-простанывает Михаэль под тяжелым взглядом Нечаева, который даже снизу, исподлобья умудряется смотреть так, что хочется либо безоговорочно ему подчиниться, либо утонуть в широких и глубоких как омуты зрачках. А Сергей как будто мысли читает и не отводит глаза, и смотрит-смотрит-смотрит, гипнотизирует залившей радужку чернотой, пока неторопливо расстегивает нижнюю пуговицу чужой рубашки. — Продолжай, — непривычно низко протягивает он, крутя в пальцах следующую пуговицу. В ответ на расфокусированный недоуменный взгляд Михаэля майор едва усмехается и поясняет тем же хриплым, низким от возбуждения голосом, — продолжай говорить, — Сергей делает акцент на последнем слове, и нитки трещат под его неконтролируемой сейчас силой. — Ich… Ich will, dass du dieses verdammte Hemd ausziehst, — слова в голове Михаэля еле-еле сплетаются в предложения, пока Нечаев нарочито медленно расстегивает пуговицы одну за одной, — und dann… Ich weiß nicht, vielleicht… Mein Gott… Хаотичные прикосновения ладоней Нечаева под рубашкой выжигают кислород из легких, и Михаэль трясущимися пальцами развязывает ставший внезапно сложным и запутанным узел галстука. Сил на то, чтобы стянуть и отбросить его куда-нибудь в сторону не остается, и он безвольно повисает на плечах, змеится красным по матовой черноте ткани. Михаэль впервые в жизни проклинает собственную педантичную привычку застегиваться наглухо. Сергей резко, но не без усилий встает с края ванной, торопливо расстегивает пару последних пуговиц чужой рубашки, чуть не отрывая их, проводит пальцами по бьющейся жилке сонной артерии, отодвигает воротник и кладет ладонь на плечо Михаэля, вынуждая его сделать шаг назад и вжаться спиной в холодный кафель. Штокхаузена пробивает дрожь от контраста собственной ледяной кожи и прохлады плитки с огнем чужой руки, и он неосознанно тянется к нему, обжигаясь о пылающие жаром плечи. Нечаев коротко и глухо стонет и грубо прикусывает кожу на бледной шее, сдавливая плечо Михаэля до синяков, и тот задыхается собственным стоном в попытках его сдержать, пока пытается наконец-то стянуть с себя осточертевшую рубашку. — Михаэль, — Сергей так редко называет его по имени, что произнесенное голосом майора оно звучит максимально непривычно, — оставь. — Он подкрепляет тихую просьбу-приказ укусом в плечо и тут же размашисто проводит по красному следу собственных зубов языком. Пальцы Михаэля послушно разжимаются сами собой, но он не может отказать себе в ответной провокации, прекрасно зная, как она подействует на Нечаева. — Jawohl, товар’ищ майор’, — Михаэль мимолетно ухмыляется, когда чужая ладонь тисками сжимается на воротнике, врезая кромку ткани в бледную шею, а губы опаляет жадный требовательный поцелуй. Михаэль осторожно касается его спины, проводит кончиками пальцев по выпирающим позвонкам снизу вверх и кладет руку на собственноручно гладко выбритый затылок, не давая Сергею отстраниться. В ответ тот с силой прикусывает его нижнюю губу и тянет за ткань рубашки на себя, одновременно шагая назад. Михаэль по инерции подается навстречу и чувствует, как галстук с тихим шелестом соскальзывает вниз. Вместе с ним ко всем чертям летят и остатки самоконтроля, и внутренний тормоз, сдерживающий желание касаться. Михаэль вцепляется в плечи Нечаева как человек, по тактильности безумно изголодавшийся, который никак не может ею, такой долгожданной, насытится. Они оба совершенно не обращают внимания на то, что на коже майора остаются алые саднящие полосы, а пальцы мажутся почти подсохшей кровью. Майор внезапно отстраняется, с ехидцой смотрит Михаэлю в глаза и медленно подносит его пальцы ко рту и, не отводя взгляда, медленно обхватывает их губами. Штокхаузен громко-глухо стонет и почти сразу же зажимает себе рот свободной ладонью (акустика в ванной чертовски хороша). А Нечаев не отводит глаза и продолжает слизывать свою же кровь. Михаэлю кажется, что он буквально плавится, даже не зная, от чего больше — то ли от пронзительного, гипнотизирующего взгляда, то ли от ощущения влажного языка на своих пальцах. — Я больше не выдер’жу… Bitte… — Михаэль уже почти не может сдерживаться и выстанывает просьбу-предупреждение срывающимся голосом. Стоящий колом член неприятно трется о ткань брюк. А майор будто только этого и ждал, отмашки-команды на переход к активным действиям. Он в последний раз проходится по пальцам Михаэля языком, слегка прикусывает их и выпускает изо рта. А затем облокачивается о стену, нависает прямо над Штокхаузеном и шепчет на выдохе, на грани слышимости: — Я сам едва держусь, Михаэль, — и оглядывает покрытого неровным румянцем Штокхаузена жарким, с поволокой взглядом, от которого последнего бросает в дрожь, а колени в который раз за все это время подкашиваются. — Чтобы не трахнуть тебя прямо здесь, у стены. Или на полу. Или в ванной, — с каждым словом Сергей придвигается все ближе, опаляя дыханием губы Михаэля. И в доказательство двигает бедрами немного вперед. Михаэль чувствует его стояк даже сквозь несколько слоев ткани. — Ficken Sie mich, майор’, — рвано шепчет он и, на секунду задумавшись, добавляет, — genau hier. — Не дожидаясь ответа, Михаэль опускается на колени, проводит ладонью по колом стоящему члену Нечаева и поднимает взгляд наверх. Майор тяжело дышит и с силой — до побелевших от напряжения пальцев — вжимает в стену ладонь. Михаэль подцепляет резинку его штанов, слегка царапая ногтями бедра, и тянет ее вниз вместе с простым черным бельем. Он мимолетно касается губами бледного бедра, что вызывает у Нечаева еще один судорожный тихий вздох, и размашисто проводит языком по всей длине члена. Сергей свободной рукой зарывается в чужие кудри, накручивает их на пальцы, но глаза не закрывает и взгляд не отводит. Михаэль обхватывает губами головку, на что слышит гораздо более громкий стон, и неторопливо обводит ее языком. Его собственный стояк на грани боли трется о брюки. — Я… так хочу тебя, — шепчет-стонет Нечаев, и Штокхаузен отстраняется, в последний раз насадившись ртом на его член. Михаэль кое-как на дрожащих ногах встает с колен, прислоняясь к стене, и пытается непослушными пальцами расстегнуть пуговицу брюк, но в итоге просто вырывает ее к черту. Нечаев тем временем выпутывается из почти снятой одежды, садится на пол, выуживает откуда-то безбожно помятый и окровавленный михаэлев галстук и накидывает его себе на шею. — Попросил же, — Михаэль, почти стянувший с плеч рубашку, на мгновение замирает, но накидывает ее обратно, повинуясь полупросьбе-недоприказу. Уголки губ Нечаева приподнимаются в едва заметной улыбке, и он довольно смотрит на Михаэля снизу вверх хотя Михаэлю кажется, что все совсем наоборот, задумчиво проводя шероховатыми подушечками пальцев по его бедру. — Может… нет, к черту все, — бормочет майор, а затем сгребает все вещи в зоне досягаемости в более-менее ровную кучу и жестом показывает Михаэлю лечь на них. Тот и хочет бы возмутиться, выдать что-то уничижительное, но… только не сейчас, когда похоть застилает все остальное. На периферии проскальзывает мысль, что Нечаеву он это обязательно припомнит, но она почти сразу же исчезает, стоит майору положить ладонь на его горло и сжать, немного надавив на сонную артерию. От контраста холодного пола и горячего тела, удовольствия и цветных кругов под глазами Михаэля выгибает дугой. Нечаев задумчиво пропускает между пальцев свободной руки тонкую змею алой ткани и предвкушающе улыбается. А затем споро завязывает Штокхаузену рот его же галстуком, размеренно наматывая его свободные концы на свою ладонь и вынуждая Михаэля тем самым приподнять голову, и на удивление нежно целует его в висок. — Позволю снять, если не застонешь, — тихо шепчет Нечаев ему на ухо, будто бы услышав немой вопрос. Михаэль до белизны в костяшках сжимает ткань воротника, но самостоятельно стягивать галстук все же не решается, все-таки ощущая некий азарт, и согласно прикрывает глаза. Привкус ткани отдаленно напоминает железо. Нечаев ложится рядом и размашисто проводит языком по шее Михаэля, отчего тот хочет застонать и погромче, но вместо этого вцепляется пальцами в спину майора, другой ладонью крепко держась за воротник рубашки. Штокхаузен не сразу чувствует растягивающие его пальцы, но все неприятные ощущения вытесняются удовольствием от болезненно-приятного укуса в плечо. Михаэль теряет ход времени, отдаваясь во власть ощущений губ Нечаева на своей шее, и для него становится неожиданностью, когда майор отстраняется и жестом просит его перевернуться на живот. Разомлевший и дико возбужденный, он делает это слишком медленно, отчего Нечаев тихо, но отчетливо взрыкивает и кусает Михаэля за плечо. Полувскрик-полустон тот давит в закрывающем рот собственном галстуке. Первые, хоть и осторожные, толчки ощущаются болезненно, и Михаэль прижимает ладонь к губам, чтобы уж точно не издать лишних звуков. Он чувствует учащенное дыхание Сережи на своей коже, отчего сдерживать стоны становится безумно сложно, и он буквально плавится под этим горячим воздухом. А губы Нечаева как будто бы повсюду — майор почти невесомо проводит ими по чувствительной шее Михаэля, после чего языком размашисто оставляет на ней влажную дорожку. От контраста этого холодка и общего жара Штокхаузена пробивает дрожь, и он непроизвольно выгибается, насколько может, будучи придавленным к полу чужим тяжелым телом. Михаэлю тяжело дышать, перед глазами все плывет и размывается. Он пытается стянуть импровизированный кляп, но Нечаев успевает первым — резко дергает его вниз, слегка затягивая на шее. Не успевает Михаэль сделать глубокий вдох, как майор зажимает ему рот рукой и тихо простанывает что-то едва разборчивое, ускоряя темп. Штокхаузена хватает лишь на то, чтобы слегка прикусить чужую кисть — этакий маленький протест. Пальцы свободной руки Михаэль переплетает с пальцами Нечаева, с силой сжимает их, царапает кожу, не зная, как по-другому — без слов — показать, что ему до безумия хорошо. Михаэль теряется и во времени, и в ощущениях, и в реальность его возвращает — но не до конца — накатывающий волнами приближающийся оргазм. Штокхаузен внезапно понимает, что сдерживающей стоны ладони на его губах уже нет, но сил хватает только на то, чтобы еле разжать пересохшие губы и прохрипеть тихое, на грани слышимости, слегка картавое: «Сер’ежа». И почти сразу же снова теряет связь с реальностью — то ли от накрывшего его с головой удовольствия, то ли от сильнее затянувшейся на шее ткани. Нечаев кончает буквально парой секунд позже и падает рядом с Михаэлем прямо на холодный кафель, тяжело и размеренно дыша. Штокхаузен лениво приоткрывает глаза, переворачивается на спину, стягивает с шеи галстук, лениво откидывая его куда-то в сторону — все равно не потеряется, и закидывает руки за голову. Взмокшие кудри неприятно холодят ладони, но сил поменять позу Михаэлю уже не хватает. — Я достал твой, как его там, — хриплый голос майора внезапно нарушает тишину, — шнапс. Не спрашивай, чего мне это стоило, — Михаэль скашивает глаза в сторону своего любовника, который лежит в полностью идентичной позе, абсолютно не стесняясь своей наготы, и лениво ухмыляется. — Не буду, — отзеркаливает усмешку Штокхаузен. — Но спасибо. Несколько позже Михаэль сидит в компании Нечаева (и в его одежде) прямо на полу на кухне и потягивает на удивление неплохой шнапс. Майор задумчиво накручивает на ладонь тот самый злосчастный галстук, гипнотизируя стоящую рядом рюмку водки, но периодически кидает на Штокхаузена задумчивые взгляды. На фоне приглушенно играет радио будущего. Внезапно Сережа грациозно отодвигает рюмку и ложится на пол, кладя голову Михаэлю на колени и подставляя лицо под прикосновения теплых пальцев. Штокхаузен едва улыбается, хотя внутри все переворачивается вверх тормашками, а сердце будто танцует танго, и наклоняется к Нечаеву, невесомо целуя его в лоб. Оно все-таки того стоит.