Слов на ветер не бросая...

Хэ Сюань никогда не говорит, что любит. Ни в начале отношений, ни через несколько лет. Ни на людях, ни наедине. Люди шепчутся и бросают сочувствующие взгляды Ши Цинсюаню в спину, а то и в лицо убеждают не тратить время и найти себе парня, который будет его ценить по-настоящему. Ведь в самом деле, разве можно спокойно смотреть, как полный энергии и страсти, романтичный и чувственный солнечный юноша щедро проливает свою любовь и ласку на мрачное, вечно молчаливое и хмурое существо, и не получает в ответ ни единого слова любви? Как можно не сокрушаться, когда романтичный ласковый Цинсюань виснет на шее и вплотную жмется к этой каменной статуе, которую по нелепой случайности именует своим парнем, щебечет ему на ухо сотню ласковых словечек, а его в ответ лишь придерживают за талию и говорят угомониться? Цинсюань не имеет гордости и продолжает липнуть, и на это больно смотреть. Конечно, Хэ Сюань никогда не отстраняет его от себя, никогда не обращается с ним грубо… но разве не достаточной грубостью является никогда не целовать его на людях, никогда не называть ни единым ласковым прозвищем, которые, вне всяких сомнений, Цинсюаню пришлись бы по душе, никогда не говорить простого «я тебя люблю»? Как мог Цинсюань, требовательный, эмоциональный и гордый терпеть подобное безразличие в свою сторону? Как мог он быть настолько слеп в своей любви, что лишь смеялся и отмахивался, говоря, что у его Хэ-сюна просто такая натура, что даже если любит, он не выражает это так открыто? Но как это может быть правдой, когда этот самый Хэ Сюань не мог расщедриться даже на одно банальное «я тебя люблю»? — Цинсюань, когда ты впервые признался ему в любви? — О, кажется еще в первый месяц после знакомства, — смеется Ши. И в этом весь он, в этом вся его суть. Быстро и глубоко влюбляться, любить пылко и искренне. — Знаю-знаю, опрометчиво, правда? Ни у кого, кто это слышит, не возникает сомнений, что в опрометчивости этого его убедил его парень. — А когда он впервые сказал тебе, что любит? — А он и не говорил, хахахах. Ответ, который получал любой, кто спросит. Слова произнесенные исключительно беззаботно, и всегда либо с улыбкой, либо со смехом. — И тебе не было больно, признаться в любви и не получить ответа? — аккуратный вопрос, пропитанный жалостью. — Было, — кивает Цинсюань, ничуть не смутившись и не погрустнев ни на мгновение. — На самом деле, было очень больно первое время, прежде чем я понял, что к чему, и перестал ждать этих слов. От улыбки Цинсюаня, когда он это произносит, людям становится не по себе, просто потому что, как можно говорить такое со столь спокойным и беззаботным лицом? — И с тех пор мне больше никогда не было больно. Но разве это не попытки внушить себе, что все хорошо? Как может не приносить боль то, что человек, которого ты любишь отказывает тебе в такой банальной и базовой вещи? Как может не болеть знание, что твой любимый не любит тебя в ответ, что ты не важен, что однажды тебя заменят на того, кому эти слова говорить будут? Даже лживым бабникам не составляет труда шепнуть на ушко слова о любви, даже если завтра от них и след простынет, так что уж думать о человеке, который не говорит этого вовсе? — Хэ Сюань, ты же любишь Ши Цинсюаня, не так ли? — решается однажды допытаться один смельчак, неизвестно чего ожидая. Фразы «да, люблю», которую Хэ и самому Цинсюаню-то не говорил? Или прямолинейного отрицания? В ответ дожидаются лишь насмешливо вздернутую бровь и стервозно изогнутые в ухмылке губы. — Хм, не знаю, — тянет Хэ Сюань, издевательским тоном. — А ты дышать любишь? В самом деле, чего еще от него можно было ожидать, кроме саркастичного перевода темы? Любому, кто знает Цинсюаня хотя бы мимолетно, его жаль. Любой, кто знает его не мимолетно, а близко, знает, что Цинсюань над этой жалостью смеется. Мало кто имел возможность увидеть, как долго и кропотливо надевалась на Цинсюаня шапка, которую тот отказывался носить вовсе, несмотря на мороз, дабы не испортить идеальные локоны. Как он фырчал и канючил, но все равно послушно стоял, пока его парень сосредоточенно и аккуратно прижимал каждый завиток к голове так, чтобы когда шапка окажется особым образом аккуратно натянута, нежные, но непослушные волосы оставались именно там, где должны быть. Никто не видел, как позже те же пальцы аккуратно стягивали шапку ото лба к затылку, чтобы ничего не испортить. Никто также не знает, что, когда Цинсюань бесцеремонно садится на колени своего парня, а тот на это никак не реагирует, это не вольность, которую Хэ Сюань терпит, а договоренность, самим же Хэ Сюанем и установленная. Если Цинсюаню взбредает в голову нацепить посреди осени шорты — пусть так, Хэ Сюань не смеет запретить. Но смеет требовать, чтобы тот всегда садился на его колени вместо холодных поверхностей, или хотя бы на толстовку Хэ Сюаня, которую тот с готовностью для него снимает. И этому требованию Цинсюаню не хочет противиться, улыбается довольно, по-кошачьи. Ведь если Цинсюаню действительно важен внешний вид, то Хэ Сюаню действительно важно, чтобы тот не мерз. Ши Цинсюань так искренне забавляется каждым сочувственным взглядом, каждым причитанием, и лишь хитро улыбается тем, кто никогда не слышал этот грубоватый и хриплый от молчания голос полным безграничной нежности, повторяющим из раза в раз каждый чертов день, как Цинсюань прекрасен, с чувством и безукоризненной уверенностью говорящим, что Цинсюань самый лучший, напоминающим, что Хэ Сюань в него верит и всегда будет поддерживать, всякий раз, когда на того накатывает приступ самокритики. Люди могут знать, как крепко спит Хэ Сюань, о его способности уснуть где угодно, при каких угодно обстоятельствах и не просыпаться и от звуков апокалипсиса легенды ходят. Но никто не знает, никогда, черт возьми, не узнает, как быстро тот просыпается, стоит Цинсюаню под боком нервно завозиться, стоит тихому всхлипу раздаться в спальне. Никто не может даже вообразить, что эта «каменная статуя» просыпается от одного единственного всхлипа даже раньше, чем сам Цинсюань от кошмара. Что медленно и бережно обхватывает руками, пряча в свои объятия, и тихо, так чтобы Цинсюань услышал сквозь сон, но не испугался громкого голоса, говорит, что он рядом, все хорошо, а этот ужас — лишь сон. Нежно поглаживает по щеке, чтобы плавно разбудить, просит не бояться и вернуться к нему. Смотрит в глаза, убеждаясь, что Цинсюань проснулся и узнает его, а затем сцеловывает скатившуюся на щеку слезу. Позволяет цепляться за себя всеми конечностями, утыкаться носом себе в грудь и сидеть так столько, сколько бы Цинсюаню ни понадобилось. — Ой, тебе же сегодня рано вставать! — восклицает как-то раз Цинсюань, опомнившись, и порывается выпустить возлюбленного из своей хватки, чтобы тот мог лечь спать. — Тшш, — Хэ Сюань лишь прижимает его обратно к своей груди и поглаживает по волосам. — Твой голос еще дрожит, — произносит он, целуя Цинсюаня в макушку, и больше не говорит ничего, будто бы этого маленького факта достаточно, чтобы просидеть неподвижно до самого утра, и это само собой разумеется. — Хэ-сюн… — последние следы кошмара растворяются в тот же миг, но дрожь в голосе становится еще сильнее, Цинсюань жмется так близко, как только может, и утыкается лицом в шею Хэ Сюаня. Ши Цинсюань слушает шепотки за спиной о том, какой он дурак, раз не может понять проблематичность своих отношений. Слушает и лишь улыбается по-лисьи. Никто из этих людей никогда не увидит Хэ Сюаня на коленях, смотрящего снизу вверх с безграничным, всепоглощающим обожанием, восхищением, преданностью и нежностью. А Ши Цинсюань видит постоянно, вот уже который год и с каждым днем, с каждой ночью лишь ярче. Видит все это во взгляде. Взгляде, которым, Цинсюань точно знает, Хэ Сюань ни на кого другого никогда не смотрел и никогда не посмотрит. Во взгляде, которым Хэ Сюань его прожигает и плавит, пока берет его ногу в свои ладони и, не отрывая золотистых глаз от бледно-лазурных, прижимается губами к своду стопы. И к косточке на лодыжке. И чуть выше. И выше. Покрывает изящную стройную ногу двумя десятками медленных поцелуев, пока его глаза, не моргая и не отрываясь от лица Цинсюаня ни на мгновение, признаются в готовности провести за этим занятием вечность. Никто никогда не увидит Хэ Сюаня таким. Цинсюань не позволит, это только его. Хэ Сюань такой только для него и для него одного. Ему так искренне плевать на всех и каждого, кто считает его возлюбленного безразличным к нему. Все, что он может, это раздуваться от гордости, самодовольства и опьяняющего счастья, ведь только он один может знать, до чего же много эмоций может быть на этом холодном для всех лице. Лице с шальным румянцем и пьяными от безграничного вожделения глазами, с покрасневшими от поцелуев влажными губами, шепчущими, до чего непростительно прекрасен Цинсюань. Сам Ши задыхается от этого вида, от этого голоса, от прикосновений и почти болезненного чувства, словно бы во всем гребаном мире, как и на небесах и в преисподней нет ни единого существа, которое имело бы для Хэ Сюаня такое значение, как Цинсюань. Тот с радостью выслушает еще сотню тысяч убеждений в том, что его парень его не любит, но никому в этом гребаном мире не позволено знать, как выглядит его мужчина, когда ставит ступню Цинсюаня себе на грудь и целует острое колено, как блаженно он на мгновение опускает веки, когда Ши Цинсюань гладит пальцами его щеку, и как он вновь открывает глаза и внимательно смотрит, пока покорно опускается на спину под мягким, едва уловимым давлением ноги Цинсюаня. Хэ Сюань никогда не говорит, что любит. Лишь улыбается хитро уголком губ, позволяя припечатать себя к полу тонкой изящной ногой. Смотрит страстно и дико, но в первую очередь со всем обожанием, со всей нежностью этого мира. Любовно гладит лодыжку, словно просит Цинсюаня остаться так подольше. Словно просит никогда не переставать касаться его, смотреть на него, быть с ним, принадлежать Хэ Сюаню. И принимать принадлежность самого Хэ Сюаня ему. Хэ Сюань никогда не говорит «я тебя люблю». Вместо этого он говорит «осторожно» и накрывает угол стола своей ладонью, когда Цинсюань чуть не врезается в него бедром. Вместо этого он говорит «скоро буду», когда слышит по телефону, что Цинсюань чем-то расстроен. Вместо этого он говорит «расскажи подробнее», когда Цинсюань точно знает, что говорит о чем-то, что из уст кого угодно другого Хэ Сюаню было бы неинтересно. Вместо «я тебя люблю» Хэ Сюань говорит: — Я рядом. Я всегда буду рядом, слышишь? — Тебе точно не больно? Так хорошо? Скажи, если почувствуешь дискомфорт. —Никто и ничто никогда не было мне так нужно и дорого, как ты. Хэ Сюань никогда не признается в любви, но Цинсюань чувствует её и даже больше каждой стремительно плавящейся клеточкой своего тела, когда Хэ Сюань утыкается лицом ему в макушку и обвивает Цинсюаня руками, прижимает к себе все еще бережно, но так крепко, что ни на миллиметр ни сдвинуться. Но Цинсюань знает наверняка: стоит ему дернуться — Хэ Сюань выпустит его из своих рук в тот же миг. Потому он лишь блаженно расслабляется всем телом, чувствуя, как оно, лишившись напряжения, становится едва уловимо меньше и мягче, а руки Хэ Сюаня сильнее не сжимаются. Остаются прочным горячим коконом, защищающим от всего на свете, согревающим, успокаивающим, убаюкивающим. Цинсюань чувствует себя мягким трепещущим сердцем, бережно защищенным прочными ребрами. Сердцем полным безграничной любви. Любви, которая всегда была и будет взаимна. И Цинсюаню не нужны слова, чтобы это знать, чтобы видеть, слышать и чувствовать это каждую секунду. .