Птицы в клетках

      Кавех помнит вкус вина, но знает и вкус вины.       Это чувство преследовало его повсюду, куда бы он ни пошёл. От него не сбежать, не скрыться, не отмыться. Каждый раз он вспоминал, как из-за него погиб его отец, уехала мать, и вся семья развалилась окончательно. Всё из-за него. Кавех не мог смириться с мыслью, что он разрушил абсолютно всё, что было для него ценно и дорого. Разрушил свой дом и все приятные воспоминания из детства. Порой они проносились в памяти юноши и приносили ему огромную боль, потому что когда-то было хорошо, когда-то он мог назвать себя счастливым.       Но только не сейчас.       Сидя в таверне, Кавех выпивал одну кружку пива за другой и погружался в ненавистные ему чувства. Посмотрев в окно, юноша увидел птиц, летящих по небу. Он иногда завидовал им. Птицы могли улететь куда угодно, вырваться из оков. Они не знают гложущего чувства вины, не знают забот и проблем. Они свободны. Парят в воздухе над людьми, и им всё равно, что происходит там, внизу. И Кавех хотел бы быть таким же. Только давно сам лишил себя свободы, заперев себя в выдуманной клетке и выбросив ключ от неё. Прутья стягивали его в своих холодных и грубых объятиях, не давая мужчине сделать глоток воздуха. Ему казалось, что ещё немного, и он задохнётся от ощущения собственной ничтожности и одиночества. В его жизни было всё, и по своей вине он всё потерял. Конечно, мать пыталась переубедить его, что произошедшее с отцом — не его ответственность. И Кавех хотел в это верить, очень хотел.       Но сможет ли он когда-нибудь простить себя?       Он верил в это с трудом.       Кавех в который раз за вечер попросил добавить выпивки. Он понимал, что едва-едва сможет оплатить свою сегодняшнюю попойку, но остановиться уже не мог. Сначала алкоголь просто помогал ему не думать хоть какое-то время обо всём, что тревожило его последние годы, а теперь это превратилось в зависимость, которой нет конца. Кавех увяз в этом, и каждый раз он ждал какого-то чуда. По утрам он просыпался и надеялся, что вся его нынешняя жизнь — это сон. Что на самом деле отец жив, сам Кавех — известнейший архитектор, а строительство Алькасар-сарая обошлось без проблем, не сделав мужчину банкротом.       Но он просыпался в своей небольшой комнате в доме аль-Хайтама, смотрел в потолок и думал, думал, думал.       Скоро мысли разорвут его черепную коробку.       Сам Хайтам часто появлялся в его голове и продолжал раздражать ещё и там. Кавех хотел это списывать на то, что этот мужчина — невыносимый сосед, которого невозможно терпеть, и не собирался принимать того факта, что ещё со времён обучения в Академии он просто влюбился. Говорят, сердцу не прикажешь. Но почему именно он? Почему именно тот, которого Кавех, как ему изначально казалось, на дух не переносил? Вечные ссоры вставали ему поперёк горла. Этот заносчивый и невероятно высокомерный, слишком гордый, упрямый и, казалось бы, бесчувственный аль-Хайтам... Но который порой, как казалось Кавеху, мог проявлять к нему что-то вроде... заботы? Предоставил ему жилье, хотя он об этом не просил, незаметно, но пытался помочь с оплатой долгов, никогда не забывал о нём в спокойные бесконфликтные периоды. Он мог действительно переживать за него, пускай и по-своему?       Либо это просто выдумки затуманенного сознания.       Кавех помотал головой, пытаясь отогнать ненужные мысли, и сделал глоток.       Как люди, которым, возможно, повезло ещё меньше, чем Кавеху, могут наслаждаться жизнью и светиться счастьем? Он никогда этого не понимал. Люди в таверне иногда посматривали в его сторону, мужчина натягивал на себя подобие улыбки в ответ, а после осушал свой бокал до дна. Бармен, который добавлял ему выпить весь вечер, только сочувствующе смотрел на именитого архитектора, который прожигал здесь своё время не лучшим образом. Кавех устал носить свою маску беззаботности и радости, ему надоело делать вид, что всё хорошо, когда на самом деле это не так. Но страх, что люди узнают другую его сторону, был сильнее. Ведь он так старается быть добрым, помогать всем, кого встретит, порой не жалея себя, и уже не знает точную причину — это искренне или для того, чтобы его не заела совесть.       «Это всё твоя вина».       — Хватит... — прошептал Кавех, вцепился в свою голову дрожащими руками, сильнее взлохматив свои и так растрёпанные волосы, и закрыл глаза, тяжело вздохнув. Он ненавидел этот голос, который каждый день напоминал ему о том, какой он жалкий. — Заткнись. Проваливай из моей головы.       Кавех просидел в этом положении какое-то время, пытаясь успокоиться и взять себя в руки, но вскоре сильное опьянение дало о себе знать. Мужчина устало лёг на стол и уснул, оставив пиво недопитым.       Проснулся Кавех от того, что кто-то дёрнул его за плечо. Ему потребовалось несколько секунд, чтобы с трудом разлепить глаза и удивлённо взглянуть на того, кто прервал его беспокойный сон.       Прямо перед ним стоял аль-Хайтам.       И, кажется, он был немного зол. Хотя его лицо практически всегда ничего не выражало. Хайтам скрестил руки на груди и оценивающе смотрел на Кавеха сверху вниз.       — Я уже почти не удивлён, — сказал аль-Хайтам вместо приветствия и сел за стол напротив своего соседа. Он не отводил взгляда, смотрел настолько пристально, что уже давно проделал в Кавехе дыру.       — Что ты здесь забыл? Кажется, ты хотел провести время в тишине за своими книгами, как и всегда.       — Что ты здесь забыл в это время? Кажется, мы условились, что ты не будешь приходить домой в таком состоянии.       — Я и не собирался сегодня приходить, — едко отозвался Кавех, наконец приподняв своё тело со стола, и взял в руку кружку. — Так что наше условие не нарушено.       Не успел он сделать глоток, как аль-Хайтам выхватил кружку и вылил её содержимое в стоящий у стола цветочный горшок.       — Ты даже к цветам не можешь сочувствия проявить, — Кавех выдавил пьяный смешок, печально глядя на вылитое пиво.       — Бесчувственно к самому себе выпивать столько алкоголя и делать вид, что всё в порядке.       Кавех замер.       Эти слова ударили его под дых. Он сейчас настолько плохо скрывает всё, что находится в нём? Или он всегда был плохим актёром, что даже аль-Хайтам прочёл его, как открытую книгу? Неужели все его многолетние старания были напрасны? Кавех не хотел, чтобы кто-либо видел его таким. Слабым и жалким, неспособным взять себя в руки. Оголять свои страхи перед кем-либо, чтобы стать целью для насмешек или осуждения, не входило в его планы.       Руки Кавеха затряслись, и он поспешно спрятал их под стол, что не укрылось от внимательного взгляда человека напротив.       — Я не ребёнок. Без тебя решу, что мне делать со своей жизнью.       — Только, мне кажется, ты уже не решаешь. Ты потерял над ней контроль.       — У меня всё... нормально. Просто чудесно.       — Не похоже.       — Слушай, с каких пор тебя волнует чья-то жизнь, кроме твоей собственной?       Аль-Хайтам не ждал этого вопроса. И он боялся признаться себе в том, что не знает ответа на этот вопрос. Он мог рассказать обо всём, что касалось науки, устройства мира, различных хитросплетений этой жизни благодаря тому, что всё своё детство — и не только, — он провёл за книгами. Хайтам привык порой уходить от реальности в мир знаний, ведь так было проще. Спроси у него что-нибудь — и он всегда найдет на это ответ.       Только если вопрос не касался человеческих эмоций и чувств.       Он воздвиг вокруг себя высокую, непробиваемую стену, и всю жизнь считал — или пытался заставить себя так думать, — что ему не нужны близкие связи, а эмоции только мешают работе. Страхи и переживания других людей не должны его беспокоить. Зачем загружать свою голову бессмысленными вещами, которые никак тебя не касаются?       Но всё изменилось после встречи с Кавехом.       Его выстроенная за годы система и стабильность в жизни порушились из-за появления этого парня. Он слишком яркий, до невозможности эмоциональный и ранимый, и аль-Хайтам не заметил, когда Кавех стал так сильно влиять на него и его состояние. В стене появились трещины, которые уже нельзя было заделать. Приходилось притворяться и делать вид, что ничего не изменилось, что он оставался прежним собой, когда это давно уже было совсем не так. Ему даже становилось смешно, что он начал бояться собственных чувств. И не только по отношению к миру.       Но и к Кавеху, который залез куда-то глубоко, в самое сердце, растопил этот лёд, что окружал его с самого детства.       Если Кавех запер себя в своей воображаемой клетке, то аль-Хайтама он вытащил из неё, сам того не осознавая.       «Похоже, мы оба потеряли контроль».       — Я не настолько чёрствый, как ты думаешь, — аль-Хайтам поднялся из-за стола и встал рядом с парнем, который, кажется, не ожидал подобного ответа. — Я... — в голове появилось множество сомнений. Он бы многое хотел сказать сейчас, но гордость и полное отсутствие понимания собственных эмоций мешали этому. Скоро от его стены не останется ни следа. — Идём домой.       Кавех немного успокоился, его сосед в данный момент стал менее раздражающим, поэтому был согласен пойти с ним. Встав со своего места, он чуть пошатнулся и стал обыскивать свои карманы в поисках моры.       — Я уже за всё заплатил, не беспокойся об этом, — сразу бросил аль-Хайтам, заметив действия его соседа.       — Когда ты...       — Пока ты вполне мирно спал на столе, — перебил мужчина и обхватил Кавеха за плечи, чтобы помочь ему идти.       — Я всё верну, — Кавеху было очень неловко от нынешней ситуации, но с виду казалось, что аль-Хайтам оставался спокоен, как и всегда. Только поджатые губы и нахмуренные брови едва выдавали, что он был встревожен.       — Не давай обещаний, которые не сможешь выполнить. Считай это проявлением моей щедрости и благородности.       Кавех издал смешок, поскольку эти качества никак не совмещались с привычным поведением его соседа, каким его видели все остальные. Однако их можно разглядеть, если знать его намного ближе. Настолько, насколько Хайтам до этого никого не подпускал к своему сердцу.       На улице уже совсем стемнело: кажется, уже давно за полночь. Мужчины переступили порог таверны и взглянули на небо, где ярко мерцали звёзды. Приятный прохладный ветер обдувал их лица, слегка приводя в чувства. Людей вокруг уже не было, что Кавеху было только на руку — он не хотел, чтобы кто-то ещё, помимо людей в таверне и особенно аль-Хайтама, увидел его в подобном состоянии. Улицу освещали только луна и свет фонарей, которые стояли вдоль дороги.       Румянец покрыл лицо Кавеха, и это было не только из-за опьянения, но и из-за того, что аль-Хайтам был слишком близко к нему. Поэтому, как только они вышли из таверны, парень выбрался из хватки соседа.       — Я могу и сам дойти.       После этих слов Кавех сделал шаг в сторону лестницы, пошатнулся и обязательно упал бы, если бы аль-Хайтам не успел бы среагировать и подхватить его за талию.       Это было ошибкой. Ситуация стала ещё более неловкой, чем раньше.       — Умерь свою гордость и неприязнь ко мне и позволь всё же довести тебя, — Хайтам вернул юношу в прежнее положение, снова обхватил его за плечи и медленно повёл вперёд. — Иначе тебе придётся не только строить здания, но и реконструировать своё лицо по кусочкам, если ты его разобьешь о камень.       — Это что, проявление заботы, секретарь? — Кавех попытался отшутиться, хотя на деле ему было не до смеха. Внутри была буря эмоций, с которой он пытался совладать.       Хайтам не ответил, пытаясь понять, что действительно он сейчас чувствует.       Почти всю дорогу после этого они шли в тишине, и только иногда Кавех бормотал что-то бессвязное себе под нос. Мысли давили со всех сторон, всю дорогу он обдумывал нынешнюю ситуацию и свою жизнь в целом. Как всё докатилось до такого? Мог ли он представить себе в детстве, что в конце-концов опустится на дно? Но особенно сильно он боялся представить, что бы подумал его отец, если бы увидел его таким. Наверное, он бы не хотел, чтобы его сын топил свою жизнь в алкоголе, будучи поглощённым постоянным чувством вины. Не хотел, чтобы Кавех, казалось бы, самый известный архитектор во всём Сумеру, жил на последние гроши. Это не клеилось с образом успешного счастливого человека, коим хотел его видеть отец. Возможно, ему было бы стыдно за него.       Возможно, его отец погиб абсолютно зря.       «Может, было бы лучше, если бы я оказался тогда на его месте в пустыне?»       Уже практически у дома аль-Хайтам почувствовал, как дёргаются плечи под его рукой, а сбоку от него доносилось прерывистое дыхание. Он повернул свою голову и увидел Кавеха. Точнее, ту его сторону, которую он до этого не показывал никому, что заставило мужчину замереть в страхе сделать что-то не то. Ресницы и губы юноши дрожали и казалось, что он сейчас разобьется, как хрупкое стекло, если к нему прикоснуться. Он закрыл глаза и то сжимал свои ладони в кулаки, то разжимал их в попытках угомонить тот ураган, который прямо сейчас вырывался из него. Но всё было безуспешно.       Ураган уже здесь.       — Я просто жалок, — начал он тихо, и его голос дрожал и ломался настолько, что внутри аль-Хайтама что-то рухнуло.       Стена, которая строилась столько лет, обрушилась окончательно.       — О чём ты говоришь? — мужчина полностью повернулся в сторону Кавеха и сильно напрягся.       — Обо всём. Вся моя жизнь просто состоит из череды неудач и жалких попыток исправить их. Но, как ты думаешь, удалось ли мне изменить хоть что-то? — Кавех грубо скинул руку со своих плеч и уставился на потрясённого аль-Хайтама. — Нет. Абсолютно ничего. Мои провалы только продолжают копиться. Наверное, я просто проклят.       Аль-Хайтам хотел бы сказать хоть что-нибудь в противовес, переубедить, сказать, что тот не прав, но он боялся, что если сделает что-нибудь, то окончательно всё испортит. Кавех сейчас был настолько уязвимым и хрупким, что одно лишнее слово сломало бы его, хотя он уже выглядел абсолютно разбитым, и это приводило в полное замешательство. Оставалось только ждать, когда юноша выговорится и выскажет всё, что у него накопилось, что уже врослось в него.       — Мой отец был бы жив, если бы я не уговорил его в детстве поучаствовать в этом чёртовом Турнире даршанов. Видеть разбитую мать было невозможно. Я так скучал и до сих пор скучаю по её улыбке. Она говорила, что жизнь с отцом была для неё настоящим счастьем. Возможно, такой она была и у меня, пока я всё не разрушил, — голос Кавеха становился всё громче, и он был в шаге от того, чтобы перейти на крик. Размахивая руками, он практически вплотную подошёл к аль-Хайтаму и глядел ему прямо в глаза. Тот же видел в глазах напротив такую боль и отчаяние, что внутри всё холодело от этого потерянного взгляда. — Каждую ночь мне снился отец. Раньше в снах он улыбался мне, обещал что-то хорошее, но потом появились кошмары. Он винит меня, проклинает, говорит, что если бы не я, то их с мамой семья была бы счастлива.       Страшно было даже дышать. Аль-Хайтам иногда слышал крики Кавеха по ночам, которые раздавались из другой комнаты, и предполагал, что это могли быть кошмары. Но он не знал причины и не хотел спрашивать об этом, чтобы не давить на своего соседа ещё больше. Однако теперь мужчина сопоставлял воспоминания с услышанными сейчас словами, и он просто не мог представить, как Кавех терпел столько лет и держал в себе всё это. Любой человек на его месте уже давно сошёл бы с ума.       — А после мать уехала. И я остался совсем один, — в глазах Кавеха заблестели жгучие слёзы, и все попытки сдержать их были бесполезны. — Одиночество пожирает меня до сих пор. И даже люди вокруг не всегда помогают с ним справиться. А после Алькасар-сарай. Лучший мой проект, в который я вложил всё... Но в итоге всё и потерял. А потом ты, — Кавех перешёл на крик, наступая на аль-Хайтама и тыча пальцем в его грудь, и тому пришлось сделать шаг назад. — Гений, сдержанный и рассудительный, великий аль-Хайтам, который, к тому же, невероятно грубый, заносчивый, гордый, холодный и неподступный, получивший признание в Академии за все свои труды. И, конечно же, по доброте душевной пустивший меня в свой дом, — слёзы боли и злости катились по его щекам, но он уже не обращал на них внимания. — Просто... Просто равнодушный придурок!       Не сдержавшись, Кавех ударил ладонью мужчине в грудь, и тот вздрогнул от неожиданности, однако остался стоять на месте. Внутри всё сжалось от такого Кавеха. Он корил себя за то, что не обращал должного внимания на чувства человека, которого любит. Ненавидел, что всегда носил свою маску чёрствости при нём, не пытаясь хоть раз открыто, без конфликтов поговорить с юношей. Аль-Хайтам настолько боялся открыться и оголить свои чувства, что сделал хуже им обоим. И, возможно, сейчас бы Кавех не был настолько сломлен.       — Ты всегда смеёшься надо мной. Тебе, видимо, всё кажется до одури забавным. Но признай, что тебе всегда было на всех плевать. Плевать на меня, — Кавех снова, чуть сильнее ударил аль-Хайтама. — Ты настолько боишься показать свои эмоции перед другими, что оскорбляешь их чувства. Тебе так проще, правда?       — Кавех, я...       — Зачем ты пригласил меня жить у тебя? — Кавех уже не слушал. — Я для тебя обуза. Я тебе не нужен. Но при этом ты делал вид, что тебе на меня не всё равно. Порой поддерживал и иногда мне действительно казалось, что ты заботился обо мне, что я для тебя важен. Но это для тебя просто игра? — юноша тяжело вздохнул и затих, прижавшись к Хайтаму и уткнувшись лицом в его плечо. — Зачем ты заставил меня полюбить тебя?       В этот момент всё кругом замерло.       Аль-Хайтам подумал, что ему послышалось, но едва слышные всхлипы, раздававшиеся практически возле его уха, говорили о том, что сказанные слова - правда. Он чувствовал, как дрожит Кавех, и сейчас, когда тот прижимался к нему так сильно, словно за миг прожил то, что испытывал мужчина. Освободившись из собственной клетки, он захотел помочь выбраться из неё и Кавеху.       — Кавех...       Аль-Хайтам аккуратно, едва касаясь, приподнял лицо юноши, лёгким движением руки убрал спадающую прядь за ухо, положил ладони на его щёки и заставил посмотреть ему в глаза.       — Мне никогда не было всё равно на тебя. Я... — в этот момент взгляд Кавеха стал проясняться. Сложно говорить, тяжело совладать с собственными эмоциями, когда всю жизнь отрицал их. — Прости за то, как я поступаю с тобой. Для меня это не было игрой. Ты прав, я придурок, которому слишком сложно принять свои чувства, но...       Кажется, впервые за всю жизнь аль-Хайтаму было сложно подобрать слова. Поэтому после нескольких очень долгих секунд тишины он слегка наклонился к лицу Кавеха и почти невесомо коснулся его губ своими. Проведя рукой по щеке и переместив ее на шею, мужчина мягко отстранился после того, как получил ответ на его поцелуй. Он наблюдал за тем, как Кавех открыл глаза, и в них появились проблески надежды и спокойствия. Дрожь в теле стала исчезать, и на её место приходила расслабленность.       — Так значит, ты тоже...       — Да, — ответил аль-Хайтам, предугадав вопрос, и заключил его в объятия, привыкая к новому в его жизни ощущению. — Ты не одинок. Ты... Ты нужен мне.       Кавех понимал, насколько тяжело даются Хайтаму эти слова, поэтому крепче прижался к нему, чувствуя тепло его тела.       Спустя столько лет клетка, сковывающая Кавеха, открылась, и он ощутил надежду на то, что сможет стать свободным.