Цепи

Я пошел в кузнечную мастерскую. Мы говорили о перилах. Как можно верить в бога, когда человек умирает, говоря о перилах? Франко Арминио «Письма с того света»

В стенах разрушенного Дома всё ещё можно было видеть призраков, наводивших суеверных страх на его обитателей, будивших охотничий азарт, заставляющий подростков бродить по коридорам с фонариком в ночи, записывать подозрительные звуки и изучать, рассказывая состайникам страшные истории. Призраки Дома, которые никогда не умрут. Дом, который никогда не будет разрушен до конца. По каплям жизни каждого падают в бесконечную реку времени, создавая круги, бесконечные круги. И это значит, что Дом вечен, все в нём вечны, существуя одновременно в стольких мирах и их отражениях, версиях и вариантов, проживая сотни жизней, помня о них и тут же забывая. Волк постучал в дверь. Сейчас ему было одиноко, так одиноко, что хотелось вновь взвыть и заорать, что есть мочи. Но тогда снова прибежали бы медсёстры с успокоительным, и кто знает, может, они закрыли бы его совсем, не выпуская из палаты. - Смерть, ты спишь? – тихо спросил он, оглядывая рыжеволосого красивого мальчика, обнимающего одеяло. - Нет, просто слушаю, - так же тихо отозвался Смерть, открывая глаза. - Плохо здесь. Как ты тут выживаешь? – Волк примостился с краю на кровати, не мигая, вглядываясь в лицо ангела напротив. - Привык, - безмятежно улыбнулся Смерть. - А я не собираюсь привыкать. Непременно выберусь отсюда. Плохое место Могильник. Ненавижу его. Волку удалось подавить слёзы. Мальчики ещё могут плакать, но волки никогда. Это сильные звери, не знающие поражения. Поражением было бы признать, что он всё же плачет иногда по ночам. Мальчик бился о стены, воя, оправдывая свою кличку целиком и полностью. Душа дикого зверя рвалась на волю, чувство противоречия взрослым, которые всё делают не так, било по голове, вызывая новые всплески нечеловеческих звуков, порождаемых горлом Сероголового, а он просто знал, что это безрезультатно. А ещё он знал, что сможет вырваться на волю. Волк где-то на уровне подсознания знал, что впереди будет много всего такого невероятного, волшебного, что у него захватывало дух просто от ощущений. Тогда мальчишка ложился на пол, взглядом утыкаясь в стену и не видя её, и мечтал, как оно всё будет. Настоящие друзья, с которыми он будет делить свои тайные места, рассказы, мысли и взгляды. Своя собственная стая, где его голос будет значим. Собственная особая реальность, способная прогибаться под него. Ведь не зря его нарекли Волком. Зубов он мог показать предостаточно, разрывая ткань, плоть, беря всё, что ему нужно. Даже если не сразу. Волки умеют прятаться, превращая оскал в дружелюбную улыбку. Это не зло. Это сама сущность. Вечный узник Могильника бренчал цепями, наводя ужас на пауков. Он тоже был призраком Дома, вплетённым в его стены. Узник подкрадывался к одиночкам, пугая их воем, скрежетом, но куда больше – тихим шёпотом, способным поведать самые жуткие кошмары обо всём. Узнику Могильника было скучно. Сюда слишком редко захаживали его старые друзья. Узник никогда не мог с ними заговорить. Это делало его заточение невыносимым. Волку было одиноко. Вокруг была стая, всё та же стая, которая сама воспринималась, как дом. Горбач, оплакивающий умершего хомяка очередной тоскливой мелодией, не расставаясь с флейтой ни на секунду. Сиамцы, вцепившиеся друг в друга. Шакал, вторящий Горбачу с губной гармошкой, заглушающий атмосферу бессилия шумом. Красавица, слоняющийся по комнате, не зная, чем занять себя в страхе сломать что-нибудь в очередной раз. Только Слепого не было. Слепой тоже тосковал по Кузнечику, по-своему. Это их объединяло, заглушая зародыши назревающей вражды. Каждый верил и знал, что Кузнечик проснётся. Волк затаился, позволив выдавать себя лишь блестящим глазам. Враг слеп, ему не увидеть азарта хищника, ещё только примеряющегося. И планирующего выжидать ещё долго. Бесконечно долго, но чтобы подстеречь наверняка, не бросив на себя и тени подозрения. Волк умеет ждать. Что-то составило его терпение из природного инстинкта охотника, что-то добавил Могильник. Волк бродил в поисках Леса, чувствуя, как хлюпает вода в кроссовках после пары тройки раз, когда он попал ногой в лужу. Лес не давался так просто, но он не давался с лёгкостью никому, проявляя свой нрав, что и успокаивало Волка, и особенно ему нравилось. Он знал, что Лес любит Слепого. Но также он знал, что Лес любит и его самого, заботливо укрывая в своей тени от посторонних глаз. Нужно лишь постучаться. Волку казалось, что в Лесу он может быть кем угодно. А может и стать самим Лесом, вплетаясь в его сущность. Может, это было бы лучшее, чего он мог пожелать. Но было слишком много противоречий, не позволяющих принять столь щедрый дар, протянутый бесконечной и тёплой рукой. Его стая, в которой он был «дома». Ещё приплетался собственнический инстинкт, который не мог отпустить собственную волю, позволяя раствориться в сильнейшей. Даже зная, что некоторые его побуждения мелочны, Волк не расстался бы с ними ради чего-то более высокого, но чужого. Это ему тоже нравилось. И Волк звал Лес, глядя на него с вызовом в оранжевых глазах, улыбаясь и маня к себе рукой, пытаясь надышаться особым воздухом Чернолесья, зная, что скоро всё растворится под властью утра. Ничто не было вечным и ничто не существовало для него одного. - А это кто? Волк закурил, устраиваясь на подоконнике вместе с гитарой, подмигивая Сфинксу мимоходом, так, чтобы только он понял, вспомнил день их знакомства и улыбнулся украдкой, забираясь под волков тёплый бок воспоминаний, принадлежащий им двоим. Но не было понятно, заметил Сфинкс этот знак, или пропустил мимо себя. Наверняка заметил, Сфинкс не упускает таких вещей. - Новичок. Македонский, - сухо ответил Сфинкс. Несложно догадаться, у него что-то произошло. Волк скривился, гася сигарету о подоконник. Порой ему совсем не хотелось знать, что происходит за чертой, за которой он заканчивался в жизни Сфинкса. - Новоприбывший, значит. Я опять многое пропустил, пока торчал в Могильнике. Волк хотел бы устроить представление в своём духе для новичка, но Могильник оставил его обессиленным. Да и новичок обычным не выглядел. Было в нём и что-то своё, но не такое, как в других. Словно этот Македонский был частью интерьера. Ничейная кружка, которую с радостным воплем привёз Табаки. Волк незримо наблюдал за новичком, скрывая свой интерес за случайными отражениями в оконном стекле, седой чёлкой, удачно падающей на глаза, невинно улыбкой, самой невинной, на которую он был способен. Македонский не ожидал ни такого интереса, ни подвоха со стороны безобидного состайника. А состайник не считал это чем-то плохим. - Почему ты унижаешься? – с холодным, граничащим с брезгливостью, интересом спросил Волк, разглядывая Македонского, обнимающего его колени, увлажняющего его больничную пижаму потоками слёз. – Я не прошу тебя о чём-то сложном. Ты псих. Псих, чёрт тебя подери. Может, ты прекратишь ползать передо мной? Волк проглотил разочарование, ядовитой горечью разливающееся внутри, пробуждающее злость. Ангел и чудотворец валяется у его ног, размазывая сопли, умоляя вместо того, чтобы защитить себя? Разве он не жалок? Разве он может оправдать хоть какие-то надежды, опутанный цепями, словно рождественская ёлка? Волку хотелось смеяться и крушить всё вокруг одновременно. Он думал, что ему нужен собственный ангел, но искалеченный жалкий тип, завесившийся волосами его пугал до всплесков жестокости. Волк просто ушёл в себя, оставив Македонского одного. А после ушёл и из Могильника, оставляя искалеченного ангела в одиночестве ещё на пару дней. Они стояли вдвоём: ангел с гниющими крыльями, в ошейнике, с которого свисала ржавая цепь, и зверь в обличье человека, которого выдавали глаза. Зверь обнимал ангела со спины, шепча на ухо слова-кинжалы. Призраки Дома, вплетённые в его суть, скованные с ним навечно, проклятые друг другом и сами собой.