Сломанный механизм

Даже в опустевшей мастерской МИ-6 что-то понемногу шумит, будто остывающие после долгого дня шестерёнки сбавляют свой ход и тихо поддерживают ее работоспособность. Но не останавливаются. Ни на миг. Иначе всё развалится, как детская башенка из кубиков. Никогда не видавшие солнца стены, выложенные кирпичом, холодные и шероховатые, местами с отколупленным верхним слоем, но наготу их скрывают многочисленные шкафы и полки, где прячутся великие изобретения или же то, чему только предстоит таковыми стать. Ни один живой звук не раздражает нервы, не пробегает лёгкой рябью по воздуху, уловимой обострённым слухом, а значит стрелка на часах ступила за границы позднего вечера, подчинённые разошлись по домам и мисс Манипенни упорхнула отдыхать, уладив все рабочие вопросы. Гердер вновь один. Это не является чем-то из ряда вон выходящим. Простая обыденность, столь же избитая, как почти неизменное расписание поездов в метро, из-за которых дребезжат полки, когда сотрясается мастерская. Его не ждут дома, его не ждут хоть где-то, потому нет смысла торопиться покинуть эту чуть отдающую сыростью из-за Темзы обитель новаторских идей, которые лишь здесь нашли почву для своего осуществления. Гердера устраивает его выгодное положение. У него есть все условия, все удобства для работы, и он старается наслаждаться щедро предоставленными материалами и выполняемыми прихотями, отгоняя едкую мысль о том, что если он перестанет приносить вышестоящим лицам пользу, то о нём забудут, как выросший ребёнок забывает о любимой игрушке, закинут в дальний ящик искалеченного солдатика. Трость, которая по обыкновению ритмично стучит по полу, иногда запинаясь о швы плиток, поднята и прижата к боку рукой. На этой территории, которую Гердер знает слишком хорошо, она не особо нужна, но опыт научил перестраховываться: было бы крайне неприятно встретить на пути препятствие, оставленное кем-то ввиду забывчивости, потому он носит её всегда, но не в этот вечер. Вместо этого его пальцы ведут по стене, натыкаются на выступ мебели и продолжают скользить по гладкой поверхности лакированного дерева, временами сменяющегося стеклом в створках и резными перегородками меж ними. Он отчетливо помнит, сколько шагов разделяет его от входа в общую лабораторию, до принадлежащего лишь ему кабинета. Но полагается больше, чем требуется, на свои физические ощущения, потому что осязание служит не только ориентиром, оно служит напоминанием, что Гердер не бредёт в гулком ничто, что мир вокруг не выдуманная им коробка механизмов и он не затерявшаяся в нём деталька. В памяти до сих пор свеж тот всепоглощающий ужас, пришедший на смену непониманию и отрицанию, когда вытянутые перед собой руки не обрели очертаний. Перед ними вообще ничего не было. Только отзвуки голосов эхом разносились по пустому разуму, да резкий запах лекарств щекотал нос. Сочувственное похлопывание по плечу было сродни тяжёлым ударам, но Гердер не обращал на него внимания, как и на врача, что-то растолковывающего ему, как ребенку, будто его недугом стало помутнение рассудка, а не слепота. Он лихорадочно пытался восстановить последние воспоминания: краски неба, лица знакомых, родной дом. Вместо этого мелькали какие-то вспышки, искажённые болью гримасы, тучи пыли и грязь, но он, продираясь через них, с рвением откапывал картинки прошлого, опасаясь того, что велика вероятность их позабыть. Со временем они уж точно сотрутся, выцветут, как фотокарточки, оставив лишь смутные отпечатки былых эмоций. Отобрать у инженера зрение всё равно что лишить художника рук, а музыканта — слуха. В отсутствие главного источника информации воспринимать мир четырьмя чувствами то же самое, что учиться заново ходить, но методом проб и ошибок, игнорируя порезанные или обожжённые пальцы, неправильно вставленные детали и перепутанные схемы, опираясь на богатый запас знаний и мышечную память, Гердер претерпелся к своей новой жизни. Теперь он со смехом вспоминает свои неудачи, хотя когда-то его ногти впивались в кожу ладоней, грозясь оставить кровавые месяцы на ней, так сильно сжимались кулаки от ненавистной беспомощности; когда-то он исступленно срывал с глаз повязку в надежде, что хрусталики поймают свет и напитаются многообразием изображений, и терялся в окружающем пространстве, захлебываясь в пучине нарастающей паники, когда этого не происходило. Никто об этом не знал, никто никогда не интересовался его историей, но Гердер, кажется, и рад молчать — умалчивать — о ней. Шутки над собой, которые всегда звучат из его уст вполне легко и непринужденно, уже нравятся ему самому, потому что с юмором воспринимать всё легче, потому что горечь часто не правдивой улыбки похожа на сахар, заменяющий соль бесшумно, в одиночестве пролитых слез. Его кабинет — маленький хаос чертежей и инструментов, кучками разложенных винтиков и металлических панелек, заключённый в эту не иначе каморку по сравнению с другими помещениями, прячущийся за плотно закрывающейся дверью, которая словно изолирует от всего и всех. Гердер не пускает сюда даже Манипенни, которая не раз предлагала помощь в уборке. Такая дружеская услуга определённо милая с её стороны, но переставить его вещи, нарушить их своеобразный порядок всё равно что залезть ему в душу и перековырять ее, а он к подобному вторжению не готов. Гердер садится, шаркая ножками стула по полу, и достаёт из коробки, лежащей тут же, прототип нового оружия, которое не только послужит на благо империи, но и пригодится планам Мориарти. Его пальцы почти любовно оглаживают корпус того, что походит на усовершенствованный револьвер, критично подмечая все недостатки, ибо несовершенства не устроят придирчивого создателя. Внутри копошится чувство причастности к чему-то большему, из тени плетущему липкие сети, среди которых есть и его ниточки. Вовлеченность в общее дело, просьбы консультаций и помощи, искренность благодарности за его работу... Может, Гердер кому-то по-настоящему нужен? Собранные каким-то скучным вечером часы, стоящие на дальнем углу стола, издают слабое скрежетание. Они не нужны ему по прямому назначению, нужен лишь их звук, чтобы отогнать безмолвие, чтобы не чувствовать себя как в склепе. Ещё один ориентир в более недоступном в красках и образах пространстве, как и запахи: масло, порох, лак, воск от свечей, железо. Он собирает всё это воедино и ткет одеяние реальности так, как может, с запутанными узелками и зияющими дырами пропущенных петель. Гердер тянется к полке с правой стороны от себя, где среди не нашедших применение идей и поломанных безделушек, которые обычно называют металлолом, выуживает полуразобранное нечто. Он тащит сюда всё, что порой спешат выбросить за ненадобностью, дарит ему вторую жизнь или создаёт что-то новое. Вот и сейчас открученные детальки пригодятся для печатной машинки мисс Манипенни, что он клялся починить уже несколько дней. Приглушённый звук извне отвлекает от работы, в которую Гердер только-только погрузился. Он настораживается и прислушивается к тому, что, как определяет, является шагами. Это не звучание платформ Бонда, прибавляющих ему в росте, не быстрое цоканье каблуков Манипенни, тщетно пытающейся всё успеть, не тихая поступь Альберта, в которой за заманчивой грациозностью чувствуется опасность. Эти шаги чуть тяжелее и увереннее, без подозрительной крадучести, в которой можно было бы учуять врага, напротив, спокойны и размеренны, ведающие свой путь. Гердер знает, кому они принадлежат, знает, что через несколько секунд они остановятся около двери, но всё равно дёргается, когда слышит стук, будто где-то громыхнул набат, а не костяшки выбили дробь по твёрдой поверхности. — Так и знал, что найду тебя здесь. Конечно, он не дожидается приглашения. Конечно, Гердер не отказал бы ему. — Добрый вечер, полковник. Или, вернее сказать, ночь. Гердер поворачивает голову туда, откуда раздается бодрый голос, и механически приподнимает уголок губ в своей привычной манере. Он не чаял гостей, тем более Себастьяна Морана. — Зачем я понадобился в такой час? Моран издаёт что-то похожее на смешок. Гердеру хочется увидеть, какова его улыбка, просто потому, что он смутно помнит тонкий спектр эмоций, который можно ей передать. Но весь его мир — на кончиках пальцев. И он не страшится признать, что желает изучить улыбку полковника, прикоснувшись к ней. Научный интерес, не более. — Может, я просто зашёл составить компанию другу? — А мы друзья? — Разве нет? Гердер не знает. Взаимоотношения между людьми — сложнейших механизм, когда-либо встречавшийся ему. Казалось бы, за прожитые годы он открыл все свои тайны рукам талантливого инженера, добравшегося до самого его нутра, но с каждым новым человеком приходится перерисовывать все схемы, заново расписывая трактаты. Дружбой едва ли можно назвать несколько встреч по рабочим вопросам, но в том ли они положении, чтобы рассчитывать на что-то большее? Парировать вопросами надоедает, поэтому Гердер возвращается к своему первоначальному занятию, делая непринужденный вид, будто их диалог не навёл его на размышления. — Так или иначе это не истинная причина твоего пребывания здесь. — Твоя правда. Моран наконец проходит дальше порога и, захватив стул, который обычно служит подставкой для каких-нибудь коробок и ящиков, садится в непосредственной близости к Гердеру, которому чудится, что его свободное пространство с поразительной быстротой заполняется чужим присутствием, словно вода, вмиг охватывающая весь сосуд. Изменившееся положение, когда, стоит отклониться в сторону, и их плечи соприкоснутся, вынуждает невольно напрячься. Не самое подходящее для работы состояние, но Гердер решает это не обсуждать. — После последнего задания протез барахлит. Не хотелось бы, чтобы он подвёл на следующем, — посвящает полковник в суть своего злоключения. Гердер обречено качает головой. — Твоё влияние пагубно для моих трудов: всё, что оказывается в твоей власти, начинает, как ты выразился, барахлить, — он до сих пор с содроганием вспоминает сломанную винтовку, над которой так долго корпел. Стул жалобно скрипит, когда Себастьян откидывается на его спинку и ворчливо отвечает: — Это явное преувеличение. — Мне виднее, — колко подмечает Гердер, довольствуясь последовавшим за его словами фырканьем, полным поражения не предпринимающего более попыток оправдаться Морана. У него внутри клокочет и непоседливо вертится смех, но там и остаётся, запертый за плотно сжатыми губами, на которых виднеется лишь слабый признак потаенного веселья. — Ладно, давай сюда. Посмотрим, что не так. Гердер расчищает место, отодвигая незаконченную работу в сторону, лелея надежду завершить начатое позже, и, когда Моран подает руку, стягивает с неё перчатку, до неправильного мягкую на ощупь. На некоторое время вновь повисает тишина, но уже не та гнетуще одинокая. Теперь она нарушается не только шумом часов — Гердер улавливает дыхание Морана, слабый шорох одежды, когда он двигается и...собственное сердцебиение. Его не слышно, но оно, словно колокол, гремит прямо в ушах и рвётся. Рвётся прочь из темницы, как неугомонный зверек, стремящийся к воле. Это странно. Почему ещё недавно оно тихо и мирно качало кровь, не беспокоя своего хозяина, а теперь так живо трепетало? Вместо поиска правдоподобных причин он сосредотачивается на движениях пальцев, которые своей ловкостью могут поразить даже равнодушного наблюдателя. Инструменты меняются быстро и чётко, искусно выполняя свою работу, которая спорится в руках Гердера, игнорируя его недуг. Морану, кажется, надоедает сидеть без дела, потому как он наклоняется к только-только отвлекшемуся изобретателю. Запах сигарет, одеколона и примесь свежести — Лондон опять поливает дождь? — ударяет в голову, как ядовитые испарения, замаскированные под благоухание. Мелкая гайка от неожиданности выпадает и, подпрыгивая, стучит по столу, пока не оказывается заложницей поймавшей её хлопком ладони. Реакция Гердера всё та же, а вот остальное застопорилось, будто среди крутящихся в черепной коробке шестеренок застряло инородное тело. Он ощущает, как чужое дыхание задевает его щеку и все нервные окончания устремляются в потревоженное место так же внезано, как мурашки, проносящиеся по коже подобно молниям, резко расчерчивающим небо в грозу. На самом деле полковник наклонялся не к нему, а к чему-то, что его заинтересовало, и по звуку открывающейся шкатулки Гердер определил в этом чём-то своё новое оружие. — Интересно, — тянет Моран, пододвигая прототип к себе. — Что необычного придумал на этот раз? Но вместо ответа Гердер выхватывает изделие из грубых рук, в которых оно легко может пострадать, и прижимает его к себе, как дитя, вернувшее отобранную раннее игрушку. — Держи руки при себе! Успеешь ещё сломать! Экспрессивный восклик, сопровождаемый ребяческими жестами, видно, очень веселит Себастьяна. Когда смех его раздается неприлично рядом, когда вибрации низких нот отражаются в груди, когда эхом они затухают в опустевшем разуме, Гердер обескураженно замирает. Мог ли он, проведя столько времени в окружении списанных механизмов, прийти в неисправность, как один из них? Иначе как объяснить невпопад стучащее сердце, необычную сухость во рту и позабытую реальность на фоне пленяющего одно из оставшихся ему чувств звука? Он возвращается к работе над протезом, которую поспешно заканчивает, но прежде чем отпустить Себастьяна восвояси, кладёт пальцы чуть выше соединения искусственной кисти и предплечья. Это не выглядит как случайное движение, но Гердеру, к счастью, не задают вопросов. Его небольшой эксперимент приводит в изумление: у Морана сердце тоже сбоит? Может, у них сломались внутренности этой заводной машины, прячущейся за ребрами? Может, нужно найти от неё ключ и провернуть его, чтобы привести всё в норму? Но что должно им послужить? — Готово, — произносит Гердер, стараясь забыть ощущение тёплой кожи, которым горело его осязание, порабощенное вслед за слухом. Кажется, Моран не услышал, потому что на какое-то время становится так тихо, будто приход ночного гостя был лишь мороком, но он всё же получает ответ. Всего одно слово, которое, стоит разуму обработать его смысл, хочется выгравировать прямо на душе. — Спасибо. Скребущий об пол стул, отодвигаемый обратно к стене, вызывает неприятное жжение в пальцах, готовых схватиться за собирающегося покинуть его человека так сильно, словно оставляют его не в относительно безопасной мастерской, а на поле боя, заведомо зная, что он будет сокрушен. Но у Гердера нет ни одной достойной причины задержать Себастьяна. — Не засиживайся допоздна, — бросает Моран, направляясь к двери, и удаляющиеся шаги заставляют в безмолвном отчаянии повернуться в их сторону. Гердер неосознанно сжимает подвернувшуюся под руку вещицу и, когда распознаёт в ней шелковистость ткани, которая диковина среди грубых инструментов, вскакивает со своего места. — Подожди. Опущенная было железная ручка с щелчком возвращается обратно. Гердер ступает нетвердо, более не доверяя своему телу, и останавливается, когда ощущает другого человека. Он протягивает Морану потеряшку, всегда носимую им перчатку, и чувствует, как, забирая её, полковник нарочито медленно проводит по его ладони. Это походит на мастерски придуманную издевку, на манящую дорожку из сладостей, которая приведёт непременно в ловушку, хотя Гердер и без того ощущает себя грызуном в мышеловке. И если Моран его всего лишь дразнит, пусть лучше прекратит искусную пытку. — В следующий раз, Моран, — Гердер сглатывает, будто следующие слова раскроют какую-то тайну, — не нужно пытаться что-то повредить в моих изобретениях. Найди другую причину, чтобы попасть сюда. Пойманный с поличным, судя по всему, и не думает стыдиться своего, в сущности, безвреднего обмана, лишь спрашивает с различимой в голосе ухмылкой: — А тебя устроит другая причина? — Почему бы нет. Что-то вроде дружеского визита? — Гердер игнорирует чарующий тон, от коего в крови закипает нечто подобное азарту. — А мы друзья? — последнее слово полно пренебрежения, словно в чём-то повинно или просто неприятно говорящему. — Разве нет? Гердер невольно задерживает дыхание, пока внутри него все переворачивается в ожидании. Моран только хмыкает и, прежде чем выйти за дверь, забивает последний гвоздь в крышку его гроба своим тягучим тембром: — Доброй ночи, Гердер. Гердер не знает, сколько стоит перед закрытой дверью, пока не прислоняется к ней спиной. Он сминает пиджак в районе беспокойного сердца, а в памяти всплывают его собственные слова, как вынесенный роком приговор: "Всё, что оказывается в твоей власти, начинает, как ты выразился, барахлить." Ноги его больше не держат, и он бессильно ударяет по полу кулаком, признавая своё поражение. Гердер вновь один. Жаль только, что ему не суждено узнать, какими глазами на него смотрел Моран всё это время и какими уже давно провожал его фигуру.