Somebody to you

Кацуки не умеет успокаивать плачущих людей. Он дерьмово разбирается в человеческих чувствах. Конкретно, в своих собственных чувствах. Ещё более конкретно, в своих собственных чувствах к Тодороки Шото. Вдобавок к тому, желание жить между этими бедрами, расценивается как само собой разумеющееся. Он (вероятно) (скорее всего) (абсолютно) помешан на этом. Так помешан, что перед сном вспоминает губы Шото, и бросает взгляд на её ноги в школьной юбке, и демонстративно не отводит взгляда после несчастного случая на спортивном фестивале. До того дня Кацуки даже не был уверен, что сиськи могут привлекать его. Но… Шото, вероятно, нравилась бы ему, несмотря ни на что. Даже если бы была парнем или, типа, не корчила бестолковую милую рожицу при виде холодной собы. Она ему нравится. Очень нравится. Её хочется не просто трахнуть, или сокрушить… Нравится. По-настоящему нравится. Но сейчас она плачет, и, блядь, она хорошенькая плакса, и, конечно, Кацуки это нравится больше, чем следовало. Она нравится ему больше, чем нужно, и больше, чем допустимо в норме. И она прижимает колени к груди. Она, должно быть, не часто носила юбки до этого, поскольку ни хрена не смыслит, как сидеть по-девчачьи, а она и есть девочка, и на ней белые хлопчатобумажные трусики. Она, должно быть, закусывает губу, чтобы не издавать лишних звуков, когда вводит свои пальцы внутрь, доставляя себе удовольствие и… И теперь Кацуки активно думает о том, чтобы трахнуть её, пока она плачет и… Блядь. Он неловко прочищает горло. — Ты в порядке, Халфи? Шото подпрыгивает. Скорее всего, она привыкла к тому, что её наказывают за проявление слабости. Также не привыкла видеть разницу между слабостью и обычной человечностью. Не то чтобы Кацуки был так уж силен в тонкостях проявления уязвимости. Но… Он сглатывает. Он хочет быть таким, хоть немного. Хочет быть островком безопасности для Шото. Кем-то, к кому можно прийти. Кем-то, на кого можно опереться. С кем можно держаться за руки и ходить в милые котокафе с завышенными ценами. Кем-то. Кем-то важным для неё. — Бакуго, — произносит она, влажно шмыгая носом. Кацуки усмехается. (Как же он в этом плох) — Просто Кацуки, — поправляет он. В основном потому, что он эгоист, ублюдок и вроде как влюблен. Если вообще такие, как он, умеют любить. Если он вообще этого заслуживает. — Оу, — отвечает она. (Кацуки хочется упасть на колени, схватить её за подбородок и сцеловать всю соль с её губ. Поцеловать так, чтобы у неё перехватило дыхание.) Боже, он… — Хватит разевать рот, — говорит он. — А то выглядишь как идиотка. — Прости, — извиняется она, крепче прижимая колени к груди. Школьная рубашка помята. Блеск на губах размазался. Волосы слегка растрепаны. Кацуки хочет, хочет, хочет. — Мальчики глупые, подлые и ужасные. У Кацуки сводит живот. Она... она плачет из-за парня. Из-за какого-то бесхребетного прыщавого неудачника, который, наверняка, ещё и пускает слюни. Она… Ладно. Она не принадлежит ему или что-то типа того. Он это знал. Он это знал. Поверить в это было немного сложнее. — Ага, — соглашается он с пересохшим горлом. — Так и есть. Удивительно, но Шото смеется на это. — Думаю, ты мне нравишься, — говорит она. — Мне… мне кажется, что ты бы не стал лезть ко мне целоваться без разрешения. Кто, чёрт возьми… Ладони Кацуки вспыхивают. — Я его убью, — выпаливает он. Он даже не понимает, о ком она говорит. Но ради неё он обыщет всю школу. Это, вероятно, является именно тем проявлением шовинизма, за которое ему должен был прилететь удар по яйцам, особенно когда она снова и снова доказывала, что сильнее его, но… На самом деле всё не так. Это просто про… Ладно. Страстные чувства. Нежные, чрезвычайно слащавые ощущения. — Кацуки, — обращается она мягким, почти насмешливым голосом. — Мне казалось, ты хочешь стать героем. — Так и есть, — отвечает он. — Буду чертовски хорошим героем. А ты можешь… можешь быть моим симпатичным номером два. Как тебе это, принцесса? Благородно, что она за такую наглость уже не нашинковала его кишки льдом. Вместо этого она склоняет голову и говорит: — Тогда почему ты собирался убить кого-то ради меня? Оу, вот в чем гребаная проблема. Проблема в огромных, страстных чувствах. — Потому что, — демонстративно заявляет Кацуки. Она вопросительно выгибает бровь, выжидающе глядя на него (она такая красивая, и совершенная, и, опять же, не его). — Наверное, — говорит он, потирая затылок. — Мне не хочется, чтобы какие-то придурки прикасались к тебе. Особенно когда ты этого не хочешь. И это не какая-то рыцарская хрень, потому что... я хочу прикасаться к тебе. Хочу всё чертово время. Это…эмм, прости. — Как ты хочешь прикасаться ко мне? Мозг Кацуки начинает записывает всё в реальном времени. — Чего? — фырчит он. — Как ты хочешь прикасаться ко мне? — повторяет Шото, ничуть не смутившись. — Потому что…тот парень с третьего курса поддержки сказал, что хотел бы... взглянуть, буду ли я хотя бы вполовину так же хороша в постели, как и на поле. Если... если бы мой старик тренировал со мной и это тоже. А потом он попытался поцеловать меня. Боже. Это чертовски мерзко. — Твой отец, — беспомощно вымолил Кацуки. Ему будет плохо. — Знаю, он был дерьмом, но он же не… — А что, если так? Что тогда? — Верно? Шото качает головой. — Конечно, он ничего не сделал, — говорит она. — Он просто был... очень злобным. К тому же самовлюбленным и эгоистичным. Сам знаешь. Всё это прекрасные качества героя. — Ты не станешь таким, как он, — говорит Кацуки. А потом он опускается на колени, чтобы встретиться с ней взглядом. Слёзы застилают её ресницы, и даже посреди всего этого кошмара он хочет, хочет, хочет. — Ты молодец. — Правда? — спрашивает она. Словно она ему доверяет. Словно мнение Кацуки что-то значит для неё. Словно Кацуки намного лучше тех парней, которые пытаются без разрешения её поцеловать, после того, как наговорили гадостей. Он понимает, что не должен прикасаться. Но всё же… Он вытирает её слезы с щёк. Её кожа невероятно мягкая, и отличается по текстуре, когда он случайно касается шрама. Он тут же отстраняется и шипит: — Чёрт. Извини, Халфи. Она самая красивая девушка, которую он когда-либо видел. — Это так ты хочешь прикоснуться ко мне? — спрашивает она. — Или как-нибудь еще? — Мне не следует, — отвечает Кацуки, едва ли это оправдание. Он слаб. Он жалок, смертен и безнадежно влюблён. Даже против воли. — Хочу, чтобы ты сделал это, — шепчет она. — Пожалуйста. Они одни. Уже поздно. Кацуки мог бы… Он мог бы поцеловать её. Но он не должен этого делать. Должен быть выше этого. Лучше, чем жалкие порывы сердца. Лучше, чем. Герой. (Хотя это не так. Он парень, и он нерешительный) — Ты уверена, что не хочешь... поговорить с кем-нибудь? С Хвостатой? С Круглолицей? С той Инопланетной чудачкой? — Кацуки, — ровным голосом зовёт Шото. — Кажется, тебе следует поцеловать меня. И не называй её чудачкой. На пару вдохов Кацуки задумывается, не галлюцинирует ли он. Затем… — Я правда этого хочу, — шепчет он. Признание. Обнажилась вся человеческая слабость. Оксюморон и непоколебимая истина. — Вот почему я не... чёрт возьми. Мне не следует. — Я хочу, чтобы ты это сделал, — говорит она, словно мир — их мир — когда-либо был простым. — Я хочу тебя. Это, эм, ну, ты знаешь…нормально? Кацуки целует её, потому что не может иначе. Потому что она пахнет цветами; она так редко улыбается, хотя должна быть счастлива всё чертово время; она любит кошек, и, кажется, терпит Кацуки, по какой-то неведомой причине. Потому что она милая и приятная на вкус, как солнечный свет. Потому что жаждет принадлежать ему, как бы эгоистично это ни звучало. И самое приятное, что она целует его в ответ. Неумело, как… — Эй, принцесса. Шото моргает, щеки её пылают. — Ты когда-нибудь делала это раньше? Она качает головой. — Нет, — отвечает она. Затем: — А ты? Было плохо? — Нет, — произносит Кацуки. — Тоже нет. Но я хочу попрактиковаться с тобой. Ничего страшного? — В таком случае лучше старайся, — говорит она, чуть заметно улыбаясь, и... — Знаю, тебе нравится быть лучшим. Кацуки так сильно любит её. — Хочу быть лучшим для тебя, — признаётся он. — Хочу прикасаться к тебе везде, чтобы тебе было хорошо. Слышать, как ты произносишь моё имя. Как будто я - это всё, что тебе когда-либо будет нужно. Это… глупо, не так ли? Шото задумчиво морщится. — Нет, если я тоже этого хочу, — отвечает она. — Думаю, в этом и есть разница. Хочу, чтобы ты захотел прикоснуться ко мне. Хочу, чтобы ты прикоснулся ко мне. — Как ты хочешь, чтобы я к тебе прикасался? — спрашивает Кацуки, подкалывая, но она обхватывает его обеими руками за шею, притягивая ближе, и шепчет ему на ухо и… — Внутри, — говорит она. — Кажется, я хочу почувствовать тебя внутри. Хочу увидеть твое лицо, когда ты кончишь. …может, он не единственный, кто думает об этом. Не единственный, кто этого хочет. И всё так и должно быть, верно? Взаимность. Взаимное желание. Общее отчаяние. (Любовь или что-то вроде) Может, это всегда так начинается. Сидите вместе на полу и делитесь простыми истинами, жаждете утешения от желанных прикосновений. Или, может, когда тебя зовут Бакуго Кацуки, тебе везет. Это невероятно. И, может, тебе удастся затащить самую красивую девушку, которую ты когда-либо видел, в постель (в свою постель) и слизывать соль с её кожи, пока она не пожалуется, что ей щекотно, прижаться достаточно близко, чтобы узнать, как пахнет это желание. А потом стащить с неё мокрое нижнее бельё, а она будет задыхаться и цепляеться за простыни (за твои простыни), и заставить её чувствовать себя хорошо. Чтобы научить её этому, страстно, страстно, страстно. И дело в том, что… Это просто. (Это твоё. Она твоя. Потому что она так хочет.)