я не хочу без тебя спать

В определенный период жизни

мы встречаемся с определённым человеком, необходимым именно в этот период.

Такой странный закон притяжения, такое взаимовыгодное спасение.

© Эльчин Сафарли

⋞ ⋟ ⋞ ⋟ ⋞ ⋟

Ключи гремят, когда Бин кидает их на столик в прихожей. Шаря по стене брюнет ищет выключатель и прислушивается к шуршанию куртки стоящего позади парня. Пальцами чувствует пластик, давит, оборачиваясь к Сынмину и расплываясь в улыбке. — Чувствуйте себя как дома, но не забывайте, что вы в гостях. Сынмин прижимает шуршащий пакет с продуктами к груди, оглядывает прихожую беглым взглядом, только бы в глаза Чанбина не смотреть. Он его раздражает, пугает, привлекает. Его дурость, детское ребячество и милое поведение, говорят, что бояться нечего, но память Сынмина больно вкручивает в сердце винт воспоминаний, скрипя, мол: видали мы таких. Именно такой милый, инфантильный, весёлый, однажды разбил нам сердце, да так, что до сих пор царапается, и, кажется, даже, кровоточит. Сынмин не знал, почему он такой. Он не знал, почему до сих пор помнит того парня с универа, который сделал ему очень больно. Ким правда не понимал, почему так закрылся от всех, кто мог бы склеить его разбитое сердце. Мама, когда успокаивал его немые истерики, гладила по голове, перебирала пряди тёплыми руками и говорила, что Сынмину просто не повезло родиться однолюбом. Это те люди, что влюбляются раз и навсегда. Их сердцем никто не способен завладеть, даже если их любовь от них отказалась. А каким он ещё мог быть, если его родители, были чудесной парой, даже спустя года? Они смотрели друг на друга так нежно, трепетно, что Сынмину невольно казалось, будто так у всех, полюбить раз и навсегда. Его сердце было хрупким, трясущимся, долго выбирало, и выбрало, почему то, именно того, кто его разнес в щепки. Он не любил больше никого после. Просто не хотел, или сил не нашел. Иногда, ночами, он все ещё просыпался и понимал, что плакал во сне. Он и правда все ещё любил того старшекурсника и считал, что никогда не сможет его забыть. Шутки, черты лица, цвет глаз, совсем особенный, хоть и карий, как у всех. Ай Эн так долго собирал его по частям после очень больного расставания. Сынмину больше не хотелось никого подпускать так близко, так что этот винт заржавел в его сердце больными воспоминаниями. Выкручиваться этот винт он не собирался. Он знал, если вытащить нож — хлынет кровь, так что пусть лучше его дыра в сердце будет заполнена ржавым винтом, нежели через его дыру будет гулять ветер, трепля куски его плоти вокруг раны. Пусть лучше он всегда будет любить кого-то из прошлого, кто сделал ему очень больно, чем полюбит ещё кого-то с вероятностью, что его могут ранить так же сильно вновь и вновь. Это звучит куда логичнее. — Эй, принцесса? — Чанбин наклонился, заглядывая Киму в лицо. — Не называй меня так, — фыркает и уводит взгляд, закатывая глаза. — О чем задумался? — Со обиженно надувает губы, скидывая с себя обувь. — Не твоё дело, — Сынмин неприклонен. Стоит только показать заинтересованность, как ты проиграл, потому что попал в ловушку из нелепых подкатов и детских переглядок. И упаси бог, какого-нибудь нелепого признания. Не то, чтобы он и правда был такой брюзгой. Он просто уважал свои личные границы, и делать исключения, даже для такого забавного и милого Чанбина, он не собирался. — Как скажешь, — Со скинул куртку и, пожав плечами, прошёл вглубь квартиры. Сынмин приподнял одну бровь. Так просто сдаться? Не похож она на человека, который отступает, когда слышит «нет», а вот на заносчивого засранца с высокой самооценкой, привыкшего получать свое, он вполне тянет. Чего только стоит его сегодняшний ночной спектакль одного зрителя, коим угораздило стать Сынмину. Он был не в восторге, если честно. Чанбин щёлкает выключателями, оглядывая снятую студию. Они с Чаном никогда не заморачивались с поиском квартир в турах, никогда не искали что-то вычурное, чтобы утвердиться, мол: вот куда мы поднялись. У них были фанаты, деньги, успех в целом, но воспоминания о том, что они провели свою молодость буквально в клоповниках, тоже никуда не делись. Сынмин, шурша пакетом, тихонько скользнул в комнату из коридора, вставая позади Со. — Скромненько, — протянул, прижимая пакет ближе к груди. Чанбин вздохнул, оборачиваясь. — Давай так, принцесса, — наконец-то поймал чужой взгляд, кажется, впервые за вечер, — тебя тут насильно никто держать не будет. Можешь уехать в любой момент, я даже сам вызову тебе такси. Приставать я к тебе тоже не собираюсь, хотя ты и тянешь на мой типаж. Так что отпусти уже этот несчастный пакет, сними маску мистер-колючка, и принеси нам стаканы со стола, — улыбнулся мягко, первый отвёл взгляд, и потянулся за пакетом, думая не переборщил ли. — Во-первых, — Сынмин фыркнул так громко, что почти перешло в свист, — я тебе никакая не принцесса, и уж тем более не мистер-колючка, — отдал пакет в чужие руки, — я тебя не боюсь, потому что я знаю, что могу за себя постоять, — голые ноги зашлепали к столу, прямо за спиной Со, — я уважаю чужие границы, и не люблю, когда нарушают мои, так что просто учти это, закрепи в своей пустой голове, и примени, — звенит бокалами, — и, может быть, тогда я перестану быть «мистером-колючкой». Чанбин кивает головой, стоя к Киму спиной и роясь в своей дорожной сумке. «Невежда» — Ким ставит стаканы на кофейный столик у дивана, вновь оглядывая квартиру. Всё в темно-коричневых цветах. У входной двери ещё одна, видимо ванная, прямо рядом с ней, в углу, пара шкафчиков, варочная панель и маленький холодильник, на котором стоит белая микроволновка. Барная стойка с двумя стульями. Два дивана посреди комнаты, разделённые кофейный столиком, а за спиной камин и, висящая над ним, плазма. Манер не корейский, особенно камин. — Хорошо, я тебя понял, принцесса, — Чанбин оборачивается, — лови. Ким ловит мягкий комок, разворачивает и второй раз за вечер приподымает бровь, вопросительно глядя на улыбающегося Со. — Чистые, даже новые. Мамуля подарила на новый год, у меня почти такие же, — парень смотрит на свои ступни, облаченные в пушистые мягкие носки нежно-ловандового цвета. Сынмин мнется, разглядывая в своих руках такие же носки, как на Чанбине, только горчичного цвета. — Правда-правда новые, — Со шуршит пакетом и достаёт алкоголь и закуски. Стаканы гремят о деревенную столешницу, у бутылки хлопает крышка. — Ладно, — вздыхает Ким, глядя на свои покрасневшие ноги, — но я не замёрз. Это все ради твоей мамы, — парень садится на коричневый диван, натягивая приятнейшую ткань на свои ноги. На самом деле ноги и правда замёрзли, потому что с самого начала вечера он был без носок, благополучно забыв их надеть. — Сам ей передашь спасибо, когда познакомлю вас, — Со ставит стакан перед Сынмином, улыбаясь, на что второй лишь закатывает глаза, поджимая под себя ноги. Ну начинается. — Ты меня раздражаешь, — Ким откидывается на спинку дивана, из-под чёлки глядя на Чанбина. — Потому что я тебе нравлюсь? Две бутылки с шампанским уже давно лежат в мусорном пакете, к ним скоро отправится и третья. На столе из закусок осталась только горькая шоколадка, не аккуратно разломанная на дольки. Парни болтают, Сынмин-язвит, Чанбин-все переводит в шутки. — Нет, потому что такие как ты не могут не раздражать, — Сынмин уже пьян, он даже чувствует комфорт, но продолжает держать дистанцию, хоть они и сидят на разных диванах, разделённые кофейный столиком. — Какие это «такие»? — Со сидит, обняв подушку на коленях и закинув одну руку на спинку дивана. Одна его нога свисает с дивана. Она чертовски затекла, а от выпитого алкоголя уже тянет в сон, но черт-с-два он оставит Кима сегодня впокое первый. — Которые думают, что из-за своей глупой популярности они могут делать другим больно, — Сынмин сползает с дивана и садится напротив камина, пытаясь остановить тот самый винт, что начинает вновь крутиться в его сердце, превращая орган в фарш. — Ну, расскажи уже, — Со падает на пол, прижимаясь своим плечем к чужому. Сынмин не двигается. Ему совсем-совсем не хочется. Атмосфера сейчас такая прекрасная, что, кажется, и боль в грудной клетке приглушается немного. Они сидят на полу в тёмной комнате, на кусочке мягкого ковра, а напротив пляшет интерактивное пламя, до жути похожее на настоящее, а главное от толстого каминного стекла тянет теплом. — Что ещё? — парень трёт переносицу, устало сожмурившись. — Кто этот идиот, что сделал это с тобой? — Со не смотрит на него, тоже ловит глазами пиксельные языки алого пламени. Ким замирает на мгновение, пару раз моргая. — С чего это ты взял, что ты прав? — впервые за вечер первым смотрит на Чанбина, который, отпивая из стакана, набирает воздух в лёгкие. — Нет людей, которые рождаются с убеждениям, понимаешь? Убеждения можно получить от кого-то, или от личного опыта, например. Ты такой колючий и холодный, играешь недотрогу и ледышку, но я вижу, что на самом деле ты не такой, ты сам устаёшь носить эту маску. Ты целый вечер со мной, значит целый вечер ты на взводе, думаешь, контралируешь, подавляешь и главное, никак не хочешь сдаваться и даже улыбнуться мне. Я думаю, что тебе кто-то сделал больно, поэтому ты такой. Поэтому ты всех отталкиваешь. Ты просто боишься, что больно сделают снова. Есть только два варианта, кто мог сделать так больно, это либо родители, либо тот, кого ты когда-то любил, поэтому я и спрашиваю, кто это сделал. Я хочу знать. Мне интересно узнать о тебе. Ким закусывает губу и замечает, что совсем не дышит. Парень часто моргает. Можно ли хоть кому-то рассказать о том, как ему было больно? Ведь даже мама не знает всей ситуации полностью. Ким не хотел её волновать подробностями, не самыми приятными, если быть честным. Имеет ли он право выплеснуть из себя всю ту обиду, что идёт с ним рука об руку не первый год? В конце концов они видятся первый и последний раз. — С чего ты, — горло сохнет и першит. Чёртовы эмоции, — с чего ты взял, что я захочу поделиться этим с тобой? Чанбин улыбается и поворачивает голову к Сынмин, глядя прямо в глаза, от чего у второго по позвоночнику бегут мурашки. Сейчас Со выглядит так мягко, уютно, в мягких отблесках языков пламени. Где-то внутри, вновь начинает что-то крутиться, и Сынмин замирает, пытаясь схватить эти чувства и эмоции за хвост. Неужели крутится бинт вокруг его сердца? Если нет, то почему прямо сейчас ему кажется, будто нет ни винта, ни дыры, тёмной и бездонной? Забавно. — Потому что ты устал, — Со находит чужую ладонь своей, не разрывая зрительный контакт, а Сынмин падает. Падает куда-то в темноту, глубоко, в глазах все плывёт, и он сжимает чужую ладонь, роняя крупные слезы на тёмный паркет, — и тебе больно. Ким всхлипывает, тяжело, громко, хмурится и упирает голову в горячее плечо Чанбина. Может он и не имеет на это права. Ни на эти эмоции, ни на их демонстрацию, ни на поддержку своего нового знакомого. Возможно весь этот вечер закончится до ужаса примитивно, и Чанбин все-таки решит начать приставать к Киму, чем полностью сломает последние крупицы веры в то, что Сынмин имеет право быть услышанным. Может быть. Со перехватывает чужую руку и прижимается своей головой к голове Кима. — Могу я обнять тебя? — Чанбин ждёт разрешения, сжимая и разжимая трясущуюся ладонь Сынмина. Ким кивает и чувствует вокруг своих плеч кольцо рук. Всхлипывает снова и снова, вжимаясь в брюнета и оставляя на его худи размазанные мокрые дорожки от слез. Как же все сейчас неправильно, как же стыдно. В глазах Чанбина Сынмин, наверное, выглядел кретином. Весь вечер строил из себя черт пойми что, а сейчас рыдает на его плече, как школьница подружке. Иногда нам достаточно одной единственной фразы, чтобы плотина дала течь, а потом ещё, и ещё, прорываясь в новых местах и выпуская наружу натиск бурлящих эмоций. Когда человек очень долго терпит несправедливости жизни и вдобавок винит себя в каждой оплошности, он волей — неволей, по-немногу вживается в роль помехи. Винить себя для Сынмина стало чем-то обыденным, привычным. Проспал — дурак, не выучил — идиот, пропустил автобус — придурок, порвались шнурки — криворукий, что-то не выходит — бездарный, и так далее по списку. Даже то самое расставание все ещё виной лежало на дне его души. — Вот так, молодец, — Со поглаживал Кима по спине, раскачивая их из стороны в сторону, — быть слабым-это совсем не страшно, страшно быть все время сильным. — Я где-то это слышал, — Ким шмыгает носом и пытается унять дрожь, но та не проходит, — сегодня была одна песня, о том, стоит ли быть сильным. Чанбин как-то глухо усмехается, и Сынмин чувствует, как кольцо из чужих рук становится плотнее. Бин зарывается носом в чужую макушку и молчит, тяжело дыша. Киму вполне этого достаточно. Он никогда не был глупым мальчиком. — Значит «Уличный свет»…? — всхлипывая тянет Сынмин. — Да, — Чанбин кивает, — это не просто текст, который был создан для красоты. Этот трек-это я. Такой, какой есть. Ким шумно выдыхает, обвивая Чанбина руками поперёк груди. Он уверен, что пожалеет об этом, потому что он не хочет жалеть или сострадать, но Чанбина хочется обнять. Ким невольно вспоминает, как Со, стоя на сцене, зачитывал тот самый «Уличный свет». Строки были такими глубокими, тоскливыми, что думалось, будто в жизни такое и не бывает вовсе. Они сидят в тишине. Языки пламени пляшут за стеклом, Ким шумно дышит, сжимая Со каждый раз, когда тот двигается, а Чанбин гладит младшего по голове, глядя на тёмную стену напротив. — Извини, — Сынмин сонно покачивается в так песни в своей голове, повторяя самое цепляющее: «Спросите меня кто-нибудь снова, в порядке ли я», — Ты в порядке? — Что? — Со отстраняется, глядя в пьяные глаза напротив. Сынмин не отвечает, лишь напевает тихо-тихо, и от текста песни у Чанбина сводит скулы, и ещё что-то внутри грудной клетки, если не её полностью. Конечно он знает эту песню, ведь она его. Самая тяжёлая, самая больная. В ней он словно припарированная мышка, все кишки наружу. — Иль-Сон, — Сынмин садится, выпремляя спину. Чанбин молчит, глазами ловя каждый оранжевый блик на чужом, покрасневшем от слез, лице. Ким выглядел хрупким, ранимым, словно кукла. Глаза его блестели, чёлка сбилась на бок, открывая красивый лоб. Парень заламывал пальцы и рвано дышал, глядя на интерактивное пламя. — Его так звали. Мы познакомились в универе. Будет звучать банально, но я был маленьким и глупым. Мои родители всю жизнь прожили вместе, и они любили друг друга и любят до сих пор, и меня они воспитывали в любви и заботе, поэтому я с самого детства думал, что влюбиться, значит попасть в настоящую сказку, — Ким замолчал, переводя стеклянный взгляд на Со, тот, не разрывая зрительного контакта, положил свою ладонь поверх чужих, — но оказалось, что любовь это не сказка, не волшебство, а просто глупые чувства, которые ты не можешь контролировать и выключить. — Может, ты просто полюбил не того человека? — Чанбин аккуратно сжал чужие ладони, призывая Кима прекратить истязать свои пальцы. Сынмин сверлит Чанбина взглядом, бегая по лицу в поисках чего-то. — Ты прав, но прошлого не воротишь, — парень выдохнул, высвобожлая свои ладони и натягивая рукова, — зато эта «любовь» дала мне хороший урок. Нельзя верить слепо, нельзя любить без ума. Со молчал, закусив губу. Он видел, что Ким отстраняется от него, снова набирает дистанцию, разрыва в клочья ту атмосферу искренности и уязвимости, что была между ними пару минут назад. — Он был самым популярным на потоке. Старшекурсник, весёлый, инфантильный немного, доброжелательный, милый. Что может быть лучше? Вокруг так много людей всегда, потому что от него так и тянет теплом. И это тогда стало моим самым главным проколом. Я совсем не подумал о том, что такой милый и светлый мальчик может оказаться редкостной дрянью внутри, — Сынмин выплюнул последние слова, — мы дружили. И я признался ему. Даже не задумался о последствиях, а потом, все как в стандартных сопливых дорамах о школьной травле, — Ким вздрогнул, прикусив язык. Можно ли доверять Чанбину? Не много ли лишнего он болтает? Сынмин боковым зрением зацепил Со, тот сидел, сложив руки на коленях, и пристально смотрел на Кима. Сердце вновь сжалось, как-то по-особенному, по-приятному. Совсем забытое чувство. Сынмин почувствовал, как внутри поднимается паника. Нет-нет-нет-нет. Нельзя просто взять и влюбиться в человека, который внимательно тебя слушает. Нельзя просто взять и влюбиться в человека, который соблюдает твои границы, нельзя влюбиться в человека, который принимает твоё отстранение, не навязывает контакт. Нельзя… Ведь его сердце занято другим. Нельзя… Или…? — Что произошло? — Со встревоженная перебрал пальцами края толстовки и выжидающе смотрел на Сынмина. — Он позвал меня в спортзал, после уроков. Сказал, что даст ответ о его чувствах, а когда я пришёл, оказалось, что все это просто концерт. Это я понял только тогда, когда восторженно сделал к нему шаг, и залепетал о своей великой любви. Он тогда рассмеялся, сказал, что никогда не посмотрел бы на такого, как я. Сказал, что я неправильный, что мои чувства неправильный вместе со мной, — Сынмин сглотнул ком в горле, запоздало чувствуя слезы от душивших его воспоминаний, — я тогда расплакался. Прямо там, прямо перед ним. Спросил, за что он так со мной, но он лишь махнул куда-то в сторону головой и улыбнулся. Тогда я увидел человека с камерой. Это была девочка, что вечно ошивалась рядом с ним. Она смеялась и породировала мои слова, тыча мне камерой прямо в лицо, — Сынмин громко сглотнул и рано выдохнул. Эти воспоминания были выше его сил, — уже на следующие утро весь универ видел видео с моим участием, где я стою на коленях перед Иль-Соном и рыдаю о том, как люблю его. Сынмин проморгался, сгоняя с глаз пелену слез, поворачивая голову к Чанбину. — Я знаю, что я неправильный. И мои чувства, но я все ещё его люблю, поним… — Ким замолчал, так резко захлопнув рот, что зубы клацнули, — эй? Ты… Чего? Ким пару раз хлопнул глазами, глядя на Со, сидящего напротив. Тот яростно сжимал и разжимал рукова своей толстовки и шмыгал носом, опустив взгляд в пол. — Эй? — Сынмин подался вперёд, кладя руку на чужое плечо и замер, увидев у чужих коленей на полу большие капли. «Нет. Не нужно. Прошу!» — Сынмин взвыл в мыслях. Он боялся, что вот-вот все пойдет не по плану. Он расчувствуется, он растает, он влюбится. Ведь не было сомнений в том, что Чанбину, сидящий перед ним и упорно прячущий взгляд, плакал. Плакал над его историей. Он сочувствовал, по настоящему, не показательно, и это было плохо. Это не входило в образ того Со Чанбин, что Ким построил у себя в голове. — Чанбин? — Сынмин впервые назвал его по имени, аккуратно заглядывая в чужое лицо и чувствуя, как сам рыдает, роняя слезы на пол. — Это несправедливо, слышишь? — Чанбин резко поднял голов, от чего Ким вздрогнул. Со смотрел на него красными от слез глазами, — Ты правильный, слышишь! — Чанбин положил руки на чужие плечи и стал, зачем-то, трясти рыдающего Кима, — Твои чувства, они правильные! Нет ничего плохого в том, чтобы любить того, кого тебе хочется… Ким ловил чужой обеспокоенный взгляд. Из грудной клетки наружу рвался плачь. Надрывный, болезненный. Он так долго держал свое сердце на замке, так долго этот огромный винт в его сердце торчал, грубой помехой, а теперь, кажется, снова крутится, делая дыру в бедном Сынмине, прямо насквозь. — Моя бабушка, знаешь, она говорила, что имена имеют большое значение. И его имя говорит: «конец дня». Понимаешь, Сынмин? — Со прекратил трясти несчастного Кима, который выл в голос, сильно зажмурив глаза. Он не хотел слышать ничего из того, что Чанбин хочет сказать. Наверное, потому что он сам все знал… — Конец этого дня, когда ты говоришь: «я все ещё люблю его». Нельзя любить того, кто разорвал твоё сердце в клочья. Нельзя, понимаешь? Оставь его в памяти, но сердцем, прошу, отпусти. Сынмин, — Чанбин взял в свои руки лицо Кима, большими пальцами утирая крупные и горячие слезы, — Сынмин… Ты полюбишь ещё. Полюбишь ещё кого-то, кто склеит твоё сердце. Кого-то, кто заставит его любить этот мир, эту жизнь. Кого-то, кто заставить тебя полюбить себя, понимаешь? Нельзя жить с призраками прошлого, как бы больно не было их отпускать, — Со обнимает Кима и гладит по спине, раскаяивая их из стороны в сторону. — Твоё сердце обретёт новый дом, ведь оно прекрасно. Прекрасно как ты, Сынмин. Ким дышал чужим парфюмом и силился отстраниться от Чанбина. Он чувствовал, что винт в его сердце продолжает вращаться, раздирая плоть, по миллиметру он показывается все больше и больше. И боже правый, эта железка просто огромная. Огромная, потому что так много боли, сожалений, страха, стыда. — Мне снова будет больно, если от меня уйдут, — Сынмин оголяет свои самые потайные страхи, вываливает Чанбину все, что так долго тревожило его самого, словно огрызки и мусор. И эти мысли такие же мерзкие, грязные, ненужные. — Люди всегда уходят, поверь мне. Люди часто делают больно, но в этом жизнь, — Со гладит парня, не давая возможности выбраться. — Я сам виноват во всем, — наконец выплевыват Сынмин, сжимая чужую толстовку на спине. Самый главный монстр под его кроватью теперь исчез. Главная мысль, что живёт с ним столько лет теперь вскрыта, как консервная банка, в которой из содержимого только бумажки, на которых написано, в чем Сынмин провинился за всю жизнь. И глядя на все это Сынмин хочет верить, что это все ложь, что все ошибаются. Хочется верит, что он не виноват в том, какой он. — Ты не виноват, Сынмин. И сердце твоё не при чем, — шепчет где-то над головой, поглаживая спину. И Ким верит. Выпускает последние слезы, позволяет, наконец, сердцу выплюнуть этот ненавистный винт. Позволяет себе поверить в то, что он просто ошибся, что он имеет право полюбит ещё раз. Хотя бы один раз. В сердце дыра, чёрная, зияющая, насквозь, но она зарастет, ведь сердце обмотано крепкими бинтами, а плечи сжаты в чужих сочувствующих объятиях. Тёмная квартира, наполненная кислым запахом шампанского, теплом и шумом из-за окна. Сынмин сопит, уткнувшись в чужую грудь носом, а Чанбин обнимает его сзади, оперевшись спиной о подлокотник дивана. Завтра наверняка все тело будет адски ныть от неудобного положения сна, но черт-с-два Чанбин выпустит Кима из своих объятий первым.