Одиннадцать

Илье неудобно. Это кажется забавным, с его-то образом мальчиша-плохиша, модной кожанкой и хриплым голосом (словно он только спросонья здесь, или, может, выкурил когда-то всю пачку разом, а эффект до сих пор не прошел), однако тут, в неоновой яркости бара с бокалом виски в руках, Илье неудобно. Но он актёр, он лучший в своём деле. Илья растягивает губы в наглой ухмылке и делает очередной крохотный глоток. Этой их вечеринке в честь завершения сезона уже полтора часа; бокал всё ещё первый. Потому что Петровский, удивительно, алкоголь не любит, сигареты не переносит, а шумные бесполезные сборища вообще ненавидит. Но вот он здесь — среди огромной толпы коллег, с горечью виски на языке и голосом хриплым, словно та единственная сигарета в десятом классе была роковой, наждачкой прошедшейся по нежным связкам. — Я присоединюсь? Илья приподнимает бровь, болтая жидкостью в бокале, и оценивающим взглядом мажет по Анатолию. У того спокойная улыбка, руки сложены за спиной. Он само воплощение уверенности. Илья считает. Один, два... Спрятанные стеклом глаза пару раз дёргаются. Илья — бар — остальная часть группы. Илья. Семь... Девять... Чужая челюсть на мгновение дрожит. Одиннадцать... Вздох. — Ты... не против? Илья расплывается в совсем мерзкой ухмылке, когда вдруг То~олик сводит вместе подёргивающиеся руки, чуть запинаясь в очередной реплике, с головой выдавая свою нервозность. Опять одиннадцать. Дольше держать свою маску уверенного человека вне площадки у Белоручко не получалось. Илью это всегда веселило — самому нервному дали самого уверенного, самого внушительного персонажа. Было даже немного иронично, что Петровский в сериале был самой аккуратной, самой хрупкой и нежной ролью. А ещё Илью злило, как Анатолий твёрдо и чётко тарабанил реплики Дипломатора или Антона, в реальности не умея протянуть больше одиннадцати секунд без заикания, дёрганий или взволнованного заискивания. Илья — лучший в своём деле, он играет Олежу Душнова на площадке и Илью Петровского в жизни. У него это выходит идеально. На нервного Белоручко с лицом сериального героя ему смотреть жалко. — Как хочешь, очкастый. Не похоже, что я купил весь бар, м? Илья отпивает снова и усиленно играет незаинтересованность, когда Анатолий на миг замирает от откровенно слабого оскорбления, но всё же присаживается рядом. "Очкастый" для Ильи действительно слабо. Петровский любит скалить зубы и разбрасываться словами, чтобы задеть, уколоть побольнее. Вытащить из раковины, сбить с толку. Заставить потерять маску, роль, доказать, что лучше Ильи Петровского никто играть не умеет. Ну, это всё вне съёмок, конечно. На площадке так "поиграть" нельзя — накажут. Да и Илья профессионал, он сроки срывать не намерен. Почему-то Толю Белоручко выводить из себя веселее всего, хотя тот под камерой-то нормально играет через раз, а вне её — ещё хуже. Толик-Анатолик тем временем косится на Петровского, не скрывая интереса, и поправляет очки. Их Илья обычно почти не затрагивает, только если совсем лень что-то выдумывать. (Илья кидает неуместно-оскорбительное "очкастый" только когда рядом нет Даниила. Петровский очень честно не хотел, чтобы кто-то знал о его собственных проблемах со зрением, но Серый как-то неудачно вынюхал, по-другому не скажешь, о линзах. С любовью Даниила к шантажу и нелюбовью к лицемерию подобные "шуточки" рядом с ним приходится придержать) Наверное, Петровский звучит как законченная сволочь, что только ядом плеваться и может, но, вообще-то, Белоручко тоже любит похихикать. Костюм Ильи, тот, где ног быть не должно, зелёные "колготки", в смысле, были причиной первого срыва Анатолия. Несколько дублей подряд Антон Звёздочкин, герой города и самая яркая звезда института, срывался на хохот, отчаянно пытаясь не сломать в первой помощи "Побрацкому" рёбра. Сначала Илья расстроенно качал головой, сетуя на чужой непрофессионализм. К одиннадцатой попытке, последней, которую Толик запорол, Петровский уже откровенно хотел придушить шутника, что всё никак не мог заткнуться, хохоча над костюмом. Белоручко не был плохим актером, нет. Его игре хотелось верить, он справлялся просто замечательно, Илья не мог этого не признать. Но вот "играл" Белоручко через раз. То реплики забудет, то сорвётся на смешок. Илья, в восемнадцать громко хлопнувший дверью родительской квартиры, с одним рюкзаком приехавший покорять Москву, театры и публику, даже в кошмарах не мог представить, как вот так же будет мешать съёмкам. Первые мгновения было страшно, что ещё секунда — и им придётся распрощаться с бестолковым недогероем, который не может успокоиться и выложиться на полную. А после... после Илья по-детски обиделся, уверенный, что ему бы поблажек не дали. Приписал к своим претензиям к миру вот эти убитые чужими ошибками дубли, своё раздражение и насмешки. Весело ведь было, когда Петровский висел на этих идиотских тросах, паря в метрах над безопасностью земли, или когда упрямо твердил себе, что вниз головой на потолке — это не навсегда, и никакая кровь у тебя в висках не стучит, и, вообще, не придумывай. Высота — это не страшно. Ошибка, сорвавшая съёмки — вот это уже намного хуже. Ну, только если ты не Толя Белоручко, который состроит свою несчастную мину и все его простят, потому что жалких жалко. Было смешно, когда Илья надменно бахвалился, получив в ответ "Какие трюки?"; он этот смешок от Белоручко не пропустил. Ну да, конечно. Куда Олеже, несчастному призраку, которого дёргают из стороны в сторону, не позволяя нормально и спокойно стоять, до киношного ге-ро-я в плаще и маске. Плевать, что герой не то, что толком не двигался — даже не появлялся особо. Он ведь в плаще, а значит, весь момент — на нём. У Белоручко работы на несколько минут — постоять в кадре, поиграть взволнованность, оттарабанить реплики и свалить, позволив профессионалам продолжить историю без его участия. Илья ненавидит, как сильно Толика любят остальные: как Лина мягко улыбается, терпеливо выслушивая все заикания, или как Серый хмурится, нависая злобным коршуном, словно пытается защитить Белоручко от Ильи. Он ненавидит, как глупо и бессмысленно сердится на Толю, ничего ему плохого не сделавшего, позволяя несовершенствам своей маски показаться наружу и выплеснуться в очередной порции яда. Ненавидит, как Белоручко смеётся над ним, никогда не имея это в виду. Иногда Петровскому кажется, что Толя из тех, кто расплакался бы, наступив на муравья. Толя смеётся, да. Но если бы знал, какой Илья на самом деле ранимый, хрупкий и тупой, перестал бы, точно перестал бы. И Петровский ненавидит, как Толя неизменно возвращается, сверкая нервной, но всё ещё доброжелательной улыбкой, словно не было предыдущего раза, когда Илья был не Ильёй, а настоящей гадюкой, плевавшейся злостью, раздражением и обидой. Петровскому бы к психологу там, к психотерапевту, проработать какие-нибудь детские травмы. Но у него сценарии, проекты и стремительно худеющий без всякой поддержки кошелёк. Ему не до глупостей. Он сердится на смеющегося Белоручко, который никогда не смеётся из злости, рычит, словно это у него фамилия Серый, и бессильно раздражается, потому что Толя никак, кажется, не научится, что плохих мальчиков выбирать плохо. Музыка вдруг меняется, и Илья узнаёт её, выплывая из своего самоанализа. Тема Дипломатора, Олежи и Антона. Кто вообще включил это в клубе? Белоручко, спокойно до этого сидевший рядом и иногда искоса поглядывающий, словно пытался решить какую-то загадку, резко подрывается и тянет к Петровскому руку. Илья видел, как однажды Лина закрутила Толю в танце, когда тема позволила, разогнавшись до чего-то резкого, важного и личного. Он не думал, что теперь Белоручко решится пригласить на такой же танец его. — Позволишь? Илья большим глотком допивает остатки виски, на мгновение щурясь от горечи и тепла, и смотрит в глаза Толе. В неоне видно плохо, но Петровский уже хорошо выучил этот жёлтый... нет, не жёлтый даже, янтарный цвет. Необычный, такой редко встречается. Два, три... Он ещё в первый день, после первого же смешка решил, что ему не нравятся янтарные глаза, очки, глупые толстовки, неуверенность и Толя Белоручко. Илья продолжает играть в гляделки. Семь, восемь, девять... Где-то на фоне Даниил затирает кому-то за важность волчьих мемов в персонаже Димы. Петровский не обращает внимания, мысленно подбираясь к заветной отметке. Это будет "одиннадцать", и тогда он снова оскалит зубы, кинет несколько злых насмешек и уйдёт, наконец, с этого праздника жизни. У него уже есть контракт для другого проекта, стоит готовиться, а не бессмысленно тратить время на бесполезное общение. Одиннадцать. Две—... Илья дёргается в удивлении и отвлекается от чужих глаз. Тринадцать. Белоручко взволнованно поджимает губы, вытянутая рука мелко и нервно трясётся. У него была самая уверенная, самая внушительная роль, но он справился с ней на отлично, а это совершенно вылетело у Ильи из головы. Где-то на шестнадцати Петровский забывает, как считать дальше. В висках стучит, словно он снова висит на потолке, с каменным лицом моля всех, в кого он верит, не дать ему упасть. У Белоручко рубеж в одиннадцать секунд, которые он играет уверенность. У Петровского такой же рубеж ожидания своих обычных реплик. С предсказуемой сдувшейся бравадой Илья знает, что делать. Усмехнуться — оскорбить — не обращать внимания. Но вот Толя отходит от привычного сценария, пересекая свой дурацкий рубеж в одиннадцать секунд, всё ещё нервничая, но упрямо отказываясь опускать руку, и Илье остаётся только импровизировать. И он тянется в ответ.