Близнецовое пламя

Пиво в этом не маленьком пабе слабое, воняет кошачьей ссаниной, но употребляется в качестве воды. Закуски тут были слишком солёными. Скорее всего из-за этого мужчины и выбрасывали здесь почти все свои деньги на алкоголь. В этом пабе или в этой стране. Эйш знала только Даремское заведение в его искажении. — Мне две пинты пива, как обычно. Эйш кивает, запоминая, и кидается к стойке. Ей приходится носиться по маленькому пространству с огромными стаканами, разнося каждый заказ на своих ногах, гудящих уже после первого часа работ. — Готово, держите! — она поставила уже налитые напитки и сгребла деньги с шершавой ладони. Монеты останутся во владении “бармена”: начальник сегодня на месте, смотрит за всеми острыми глазками. Он заранее знает, что делать, даже лучше других официанток, обращает внимание на заказы. И в часы его работы та же Эйш - лишь курьер. Отдать-вернуть, принять-передать, именно в такие моменты мозг легко выключался. Главное - не попасть под дротик. Играющие пьянчуги не старались даже целиться, попадая в тех, кто лез под руку. Точностью не отличались, дурная сила под алкоголем лезла через край. И в очередной раз уворачиваясь от летящих дротиков, Эйш думала, что уж лучше так, чем быть облапанной новым пьяным победителем. Хотя она бы предпочла работать на кухне. В первое время её выворачивало от запаха. Каждый оставлял шлейф из дешёвых сигарет и кислого пота в добавку к тому, что заказал - вонючее пиво в сопровождении нехитрых жирных блюд. Проститутки дополнительно пахли спермой и блевотнёй, а кто мог себе позволить - удушающими цветочными духами, от которых слезились глаза. Официантки пахли поприятнее: вонь от палёного масла и пота перекрывались специями в ходе готовки закусок. Только от Эйш пахло нейтрально. До начала и после работы она предпочитала помыться. Кусочек мыла - её единственная радость тут, девушка чаще откладывала именно на новую порцию от миссис Смит… чем на еду. Эта женщина варила хорошее хозяйственное мыло, из-за которого её волосы теперь жёсткие. Как минимум кончики, у корней всё же не так плохо. Будь она проституткой, девушки бы по доброте душевной делились с ней маслом для волос, или же она покупала бы его себе сама. Ведь ухоженные волосы - часть образа. Но официантки вроде Эйш не могли себе позволить покупать уходовую косметику - получают намного меньше, но хотя бы не теряют так много. Однако Эйш предпочитала искать другие варианты по заботе о себе, исключающие продажу тела. За дальним самым большим столом, состоящим из нескольких поменьше, мужики пьянели всё сильнее и всё громче повышали ставки, раздразнённые предвкушением победы и подбадриваемые восхищёнными шлюхами. Менее свободные гости с интересом наблюдали за происходящим, как наблюдают за цирковыми животными дети: не желая присоединяться, но разделяя всеобщий азарт. — Долли, тащи ещё три пинты пива! — приказывает особенно горластый, и новенькая, Долли, сломя голову бежит к стойке, влетая между отстранившейся Эйш и курящей проституткой. Самой Эйш заказов надавали прилично за весь день, а сейчас выдалась минутка спокойствия. Поток клиентов уменьшился, все были обслужены. Только один лишь огромный столик жужжал как рой и требовал жрачки, ёбок и игрищ, вот и начальник расслабился тоже, позволяя и официанткам выдохнуть. — Три стакана! — Долли хватается за стаканы на стойке, на что ей кивает хозяин, тут же забирая монеты. Эйш проводила убегающую девушку и перевела взгляд на бармена. — Чё смотришь? — Выходной хочу. — Нет. — Тогда перевод на кухню — Свободных мест нет - подождешь, — Эйш даже не поморщилась. Она наконец-то могла просто постоять, вот и пользовалась мнимой привилегией, итак зная ответ на все вопросы. — Ну-ну, Энди, не стоит так долго игнорировать женщину, — проститутка, конечно же, не могла упустить возможность подцепить хозяина. Голос у неё, однако, мягкий, пускай она и курящей была слишком долго. Плавная как лебёдушка, заигрывающая и наглая, она могла быть любовницей Энди. Может потому её такое поведение и спускалось с рук, ведь остальные женщины права на открытие рта не имели. Цепкий взгляд женщины прошёлся по фигурке Эйш: — А ты чего молчишь? Эйш пожимает в ответ плечами. — Кэри, не лезь, — мужчина морщится, принимаясь наливать стаканы по-новой. А Кэри же хмыкает, выпуская струйку дыма. Да, красиво, но как же хотелось выйти на улицу и наконец-то подышать свежим воздухом! Из мыслей об этом её выдернул элегантный толчок бедром от шлюхи. Эйш отшатнулась и нервно одёрнула юбку. Хохот и шум это общее настроение бара, но раздражённая Эйш вдруг уловила тревожный знак, и похоже, распознала его только она. — Бурёнка, не дури! Я тебя за этот стол несколько раз приглашать не буду! — фермер, точно фермер, крепкой рукой схватил Долли за руку, дергая на себя, и гогоча в окружении других мразей со своего стола. — Ты чего нервная такая, неоденная, что ли? Так давай я помогу! Руки у меня ого-го! И не только! — Мне надо заказы брать! — голос у неё дрожал и не был слышен в оглушительном улюлюлюканье пьяни. — Садись со мной, что там твои заказы? Пять пенсов заработаешь за сегодня и дело с концом, уйдёшь в дырявой юбке! А у меня семь есть! И руки у него были “ого-го”, и стол большой, и губа раскатана. Они были слишком громкими и наглыми. Эйш взглянула на Энди, безучастно болтающего с очередным клиентом. Шум никого тут не смущал. Приступ дискомфорта заставил живот напрячься до боли. Эйш чуть сдвинула ноги, перенося вес. — Много отстёгиваешь, за неумёху. Сочная, да тупая, — влез в разговор другой, стискивая в руке грудь сидящей рядом наигранно взигнувшей шалавы. — Смотри, эта сочная, но не тупая. Ситуация всё ещё была праздной для них. Эйш поджала губы. От запаха и духоты невыносимо болела голова, так ещё и шум добавлял. Но она смотрела, не отводя взгляд. — Ты, милая, не бойся, это не так уж страшно! Даже приятно, — подвякнула схваченная за грудь девка. Она картинно извивалась в сальных руках мужика. Фермер же хохотнул коротко и вскочил на ноги, заваливая девчонку на стол, посреди карт и ставок, как выигрыш. Долли кричать не смела, наоборот, затихла, сжимая ноги. Первые слёзы, обильные, совсем детские. А сколько ей лет? — Эй, девчонка не семь пенсов, а двенадцать шиллингов стоит, девчонка ещё не тронута! — Энди гаркает так, что толпа на секунду затихает, прежде чем взорваться. — Сколько?! Энди, ты охуел?! — подскочила та девка, срывая с себя руки мужика. — Рот закрой! — ответ от начальника всё такой же громкий. — Так что, Билл? Двенадцать шиллингов вывалишь? — …а давай! — Билл отпустил девчонку, но не то, чтобы она сопротивлялась. Долли в ужасе свернулась калачиком, стискивая себя покусанными пальцами. Шаги Билла громкие, как будто и нет хохота вокруг, как будто ничего не происходило. И рассыпанные монеты по стойке уже не драматичные, просто шумные. И глаза у Долли стеклянные, совсем не эмоциональные. Даже слёз уже нет. Нужны ли они? Билл задирает её юбки, даже не уводя её в комнаты на втором этаже. — Ты знаешь правила, иди с ней на второй этаж! — Энди снова кричит, но Эйш уже не слушает. Она смотрит в пол, не в силах выдержать взгляд испуганных глаз Долли. — Я на перекур, — Эйш хрипит, но Энди игнорирует это. — У тебя пять минут. Дверь во внутренний дворик легко поддаётся и дерево звонко бьётся о перила. Эйш слишком сильно её толкнула, но ей плевать, даже если грохот привлекает внимание людей в переулке, в который она, к их несчастью спустилась. Ей нет смысла замечать слипшиеся тела парочки, она прислоняется спиной к стене вонючего паба и старается отдышаться. Влажный камень марает её кофту, запускает холодные мурашки по телу. Эйш не до этого. Она садится на корточки, обнимая свои колени и сверля взглядом пыльную, утоптанную дорожку под своими ногами. Мыслей никаких не было, лишь звон в ушах, глушащий голоса людей вокруг. Ей бы отдышаться, но отдышаться негде. Эйш знает: что если поднимет глаза, то заметит очередную задранную юбку, и тогда её уж точно стошнит. Эйш поднимается, тяжело вздыхает, и возвращается обратно, ноги грузно топчут пыль на камнях. Заказ приходит почти сразу: — Give me port wine. — Yeah, портвейн, — слова кое-как слышны в шуме, поэтому Эйш и повторяет вслух, больше для себя самой. Головокружение и тошнота не покидают её. — ”Портвейн”? — мужчина смеётся раскатисто, даже отвлекается от игры. И его насмешки влекут внимание соигроков. — Мужики, слышали? Портовое вино стало портвейном! Портвейн! — Девчонка, ты всё ещё так говоришь? — проститутка звонко хихикает. Она давно тут, и такие сцены заставала ни раз. — Всё-таки в порту так научили? Мужик на подтрунивания своей спутницы хохочет, а у Эйш сводит челюсть. Портовое вино. Для местных это “вино из порта”, исковерканное её ртом. И если бы эта ошибка была бы совершена ею впервые, то Эйш могла понять ажиотаж. Но эта ошибка совершается ею снова и снова. И всегда она сопровождается реакцией ребёнка, впервые увидевшего письку своего отца. — Хозяин, дай мне портвейн! Хочу портвейн, у вас же он есть! Эйш поджимает губы, и идёт за стаканом, стараясь игнорировать смешки вокруг. Возлюби библию и варёные овощи, ибо только в смирении можно найти терпение, но смешки так и не заканчиваются, даже когда она разносит уже несколько следующих заказов.

***

Поздний час сопровождается увеличением гуляк. Их веселье всегда приносит деньги, и не только Энди способен собрать “плоды”, но и умелые проститутки, подбадривающие мужиков во время игры в покер. Каждый из работяг после выпивки смотрит на любую женщину голодными глазами, а куртизанки пользуются и этим, набивая себе цену в два, а то и в три раза больше, чем они могли бы взять за отсос в вечернее время. Конечно же, не у всех были деньги на то, чтобы заламывающая пальцы шлюха пустила их к себе в комнату. И не все из них могут позволить себе просто засматриваться на девушек, демонстрирующих свою грудь глубоким декольте. От голода они тянут руки ко всему, что изгибом может напомнить желанное, даже к простым официанткам начинают приставать, намекая на должное обслуживание под их столом. На потеху публике. Эйш по началу могла только уворачиваться от загребущих рук, не давая касаться себя. Но уже скоро она поняла, лучшее решение в её случае - долго и пронзительно смотреть в глаза, строгим тоном отчитывая взрослых мужиков как детей малых. Срабатывало, и пускай они начинали ныть о всякой чепухе, больше даже в пьяном угаре не смели к ней руки тянуть. Но были случаи, когда и не сработало. Не помог ни взгляд в упор, не тон, пьяная тварь считала себя достаточно важным клиентом, чтобы обхватить её ягодицу своей лапой и сжать её, оставляя синяк. В тот день она лишилась зарплаты, ибо, не сдерживая свой праведный гнев, Эйш со всей силы треснула мужика пивной кружкой по сопливой харе. Поросячий визг привлёк внимание общественности, но эффект был закреплён, пускай и Энди дополнительно оштрафовал её, и отчитал на месте. Зато никто больше не лез к ней. Где-то полтора месяца после произошедшего. Второй раз на подобный поступок она вряд ли осмелиться. Тот месяц она помнит урывками из-за зверского голода, поразившего её по её же вине. Благо отложенные деньги были, все ушли на комнату и жалкое подобие пищи. Голод не убил в ней разума. Что эти пьянчуги, распускающие руки, что сам Энди - все они были ей противны до тошноты. И каждый раз, как только на её глаза попадалось очередное подтверждение их безнаказанности - сердце тоскливо ныло за грудиной, требуя срочных действий. Особенно, когда она видела эту хрупкую и слабую девочку, опустившую глаза в пол от очередного злостного комментария Энди. Долли была забита им сначала словесно, а потом и физически, отправлена на убой в похотливые руки местной публики. Пальцы Эйш дёргаются, когда она слышит тихий голосок: — Я тут… — Долли хрипло шепчет это, она бледная и растрёпанная. Эйш понимает, что внутри все жилы тянет, когда она слышит голос Энди, снова: — Ну? — он занят новым стаканом, медленно заполняя его пузырящимся пивом. — Иди работай. За тело деньги мне. И всё это так сухо и буднично. И может быть только из-за жалости Эйш решила рискнуть. Когда она видит её у барной стойки, в очередной раз покрытую синяками, вялую и охрипшую, с припухшими от слёз глазами, Эйш рискует и суёт ей в руки алкоголь, шепча ей: — Вот, выпей это. Пока он не видит… — она впихивает стакан в руки девчонки. — Так легче будет, — она прикрывает своей спиной Долли, давая ей возможность осушить стопку. — Спасибо… — Долли мешкается и дрожит, не сразу понимая, что от неё требуется. Но она настолько сломлена, что покорно осушает стопку, и Эйш на миг задумывается: подсунь она Долли мышьяк, та выпила бы его с таким же доверительно расслабленным лицом? Девушка находит заведённую за спину ладонь официантки, раскрытую и ищущую, и осторожно вкладывает в неё пустую стопку. Руки обеих подрагивают, но по разным причинам. Молодая проститутка в жесте признательности ласково трогает чужое запястье. Эйш дёргается и сжимает стекло до побелевших костяшек, но не поворачивается и ничего не говорит. Её продолжает мучать мысль о недостаточности усилий вместе со страхом за собственную шкуру, и сама эта гремучая смесь вызывает тошноту. Она не просто не может помочь больше - она не сможет помочь больше, не рискуя жизнью. Но, всё же… разве она могла сделать только это? Всего лишь попытаться унять один из симптомов болезни. Не вылечить, а лишь облегчить боль на пару минут, чтобы потом она вернулась с удвоенной силой. Долли уходит, берёт заказ у столика, и работает как обычно, слегка покачиваясь. Девочке её веса много алкоголя не нужно, чтобы опьянеть, и стопка водки вдруг становится существенным анальгетиком. Потенциально. Эйш усиленно не наблюдает за ней, совсем нет, потому что не имеет прав, но дёргается, когда слышит голоса шлюх, зовущих нараспев, словно сирены: — Долли, милая, иди к нам! — Мы ждём, Долли! Она боится обернуться, малодушно надеясь, что Долли оглохла и никуда не пойдёт. Что она опьянела достаточно, чтобы не подчиняться и хотя бы капризно топать ножкой, отказываясь от жирных, потных и грубых клиентов. Это было бы полнейшим ребячеством, за подобное Энди побил бы её по животу и бёдрам. И то, он поступил бы так, “чтобы не портить товар”. Если бы мог - бил не только в мягкие места. Эйш казалось, что водка и ей немного ударила в голову, заставив надеяться на что-то лучшее. Лучшего не происходит: мимо остолбеневшей официантки, врезаясь бедром в столик, бредёт Долли, привычно откликаясь на зов работы. У неё такое же осунувшееся лицо, как минуту назад, огромный синяк на шее никуда не пропал. Весь вечер и несколько дней до него Эйш не смотрела в её глаза, боясь увидеть, что искра в них потухла. Глубоко внутри себя она прекрасно знала, как обстояли дела, но думать об этом лишний раз не хотелось — хватит с неё и фонового разочарования ситуацией.

Волшебства не случилось, стопка водки не сделала Золушку свободной от злой Мачехи и вредных сестёр.

Эйш молча возвращается к своим обязанностям: берёт кружки, наполняет, несёт к ожидающим клиентам, забирает грязную посуду, относит на кухню, споласкивает кружки, вновь наполняет их... Занятость должна была отвлечь от нервов и чувства вины, но кожа её шеи будто покрывается краснотой раздражения под воротником, требуя, чтобы Эйш прямо сейчас запустила прохладные пальцы за шиворот, оставила грубые, более глубокие царапины, поверх ещё не заживших и уже старых шрамов. Желание расчесать шею в мясо настолько сильно, что Эйш усилием воли заставляет себя донести заказ, прежде чем впиться ногтями в кожу и выдохнуть с облегчением. С каждым шагом к стойке под её ногтями всё больше струпьев и новой крови, но девушку это не заботит. Идея распороть себя до позвоночника превращается в манию, и ощущение боли слишком слабо, чтобы его не перекрыло наслаждение от правильности происходящего. Душевная боль должна идти рука об руку с физической, потому что с физической справляться было не в пример легче. Эйш так и останавливается в узком проходе среди сидящих людей, запустив руку за спину с самым сосредоточенным видом. Она пропускает очередного клиента к дальнему столику, избегая столкновения, но внезапно слышит знакомое и суровое: — Снова чешешься, шелудивая? Чужое внимание, приправленное нравоучениями, нервирует. Особенно смущает то, что к ней привязывается постоянный клиент, который ещё наверняка не раз и не два будет попрекать увиденным, так что Эйш медленно, словно под прицелом, вынимает руку из воротника, продолжая чувствовать остаточную пульсацию горячей кожи и прилившей к ней крови. Расчёсанные ранки не начинают гнить скорее из-за удачи, чем из-за силы иммунитета. Эйш вяло размышляет о том, что такая удача пригодилась бы ей в тот голодный месяц: она с удовольствием пожертвовала бы куском плоти за лишнюю чашку похлёбки на любом мясе. Мысль об этом вызывает мрачное веселье. — Не загораживай проход, Моран, - официантке не надо смотреть на его лицо, чтобы кожей чувствовать недовольство. Мужчина медленно протискивается мимо, нарочно толкая её плечом и достаточно внятно, чтобы она услышала, произнося что-то про нелюбезных трактирных девок. К коим она себя не относит, привыкшая работать хорошо даже в дыре, подобной этой, поэтому окликает его: — Тебе как обычно? — Так я достоин твоего внимания? - осклабился полковник и получил в ответ лишь уничижительный взгляд, - Расслабься, я оплатил уже! Он всем корпусом поворачивается к столу с покером, будто говоря, что вот теперь она может идти по своим официантским делам, и громко оповещает присутствующих о своём прибытии, зарабатывает этим чужое улюлюканье и одобрительное пьяное кряканье играющих. Выпендрёжник. От поднявшегося шума Эйш хочет лишиться слуха напрочь. Ей стоит воткнуть вату или марлю в уши, и она удаляется в подсобку за своей личной аптечкой. По пути вспоминает, что было бы неплохо и ранки обработать, но это требует куда большего времени, чем она располагает. Даже сквозь самодельные беруши шум пробивается в её мозг и пульсирует, сотрясая его изнутри. В такие моменты её особенно раздражает необходимость работать в этом аншлаге, продолжая уворачиваться от сальных рук, улавливать чужие пожелания в общем гомоне и пытаться не терять сознание в дыме чужого перегара. Хоть топор вешай. Или сама вешайся. Эйш вспоминает об очередном клиенте, прилично ожидающем свой заказ, когда видит его вскинутую руку и читает по губам: — Пива! Пива мне! Ну где ты там уже?! Лоботряс, и так хорошо накидавшийся, продолжает кричать это даже тогда, когда официантка с напряжённо сжатыми челюстями всё же бухает перед ним заказ. Заплывшие глубоко посаженные глаза впиваются в Эйш, как если бы она была куском мяса на рынке, и чужая грязная рука, украшенная веером обкусанных ногтей, хлопает её по локтю: — Пива мне, девка! Толстые губы растягиваются в улыбке, обнажая щербатый рот, и Эйш сдерживается и от крика, и от рукоприкладства, хотя, видят боги… будь её здоровье покрепче, она бы ещё месяц посидела без еды только ради воспитания подобных кадров. Помимо карт этот Гаред, видимо, занимал кому-то наглости - у него она плескалась через край. Она споро вытряхивает из другой его руки, слабо сжатой в кулак, скромную оплату своих трудов, и, круто развернувшись, уносится к бару. И ведь такая гниль как он заткнулся бы, если бы услышал спокойную просьбу Морана о тишине. Её никто слушать не будет. Ни её, ни других официанток. Шлюх - тем более. Скорее всего, проигнорирует даже Энди, но не Морана. В чём ему нельзя было отказать, так это в умении оказывать… правильное впечатление. Природная харизма, незамутнённое чувство собственного достоинства, упрямство и жёсткость были теми качествами, которые если не располагали к полковнику более слабый народ, то хотя бы устрашали достаточно, чтобы люди подчинялись без лишних вопросов - просто под давлением авторитета. Вот что называется негласным лидерством. И потрясающий его представитель сейчас напивался за столом в покер до рыготы, выглядя как последнее животное. И всё равно умудряясь приковывать восхищённые взгляды. Эйш заскрипела зубами с досады. Нужно ли было говорить, что такое проматывание социального влияния раздражало? Невыразимо бесило то, как великовозрастный властный мужчина брал талант убеждения и использовал его, чтобы люди не замечали, как он впаривает им свои собственные карты, лишь бы выиграть. Расточительный сукин сын. У неё же удачи было в дефиците. Необъяснимые высшие силы решили, что с неё хватит и подживающих без инфекций ранок, как иначе объяснить появление драки лишь тогда, когда официантка подходит к столу с пивом? На Билла, постоянного клиента Долли и её “проводника во взрослый мир”, внезапно накинулся Гаред, сальными пальцами вцепляясь в чужие плечи и пытаясь выбить дерьмо из недавнего коллеги по карточным играм. Эйш не приветствовала насилие в целом, но эта работа заставляла её ощущать мстительную радость, когда кто-то получал по заслугам. И по роже. Это было словно правосудие, которое вершилось руками могущественных… и вкрай отчаявшихся. Такие моменты напоминали девушке о важности её личного самоконтроля, а также о том, как сладко иногда видеть, что чьи-то нервы сдают раньше, чем её. Поэтому и сейчас, покачнувшись от случайного толчка в бок и чудом избежав опрокидывания кружки пива на целый стол, Эйш со скоростью ветра покидает поле брани. Возвращается к барной стойке, отставляет напитки, до которых уже никому не было, и, облокачиваясь, со скрытым весельем решает понаблюдать. Гаред поднаторел в рукоприкладстве. Он был одним из постоянных клиентов паба, в том числе и таким постоянным клиентом, который регулярно оказывался в сточной канаве после своих попоек - Энди завещал своим девочкам терпеть до поры разные приставания, но в конце концов и его нервы сдавали, когда кто-то решал “портить товар”, оставлять синяки и отправлять на больничный местных работниц. Немало людей и за пределами паба были биты широкими ладонями Гареда - в шутку или нет, - а потому он лихо раздавал унизительные пощёчины Биллу, не нанося существенного ущерба, но заставляя сатанеть. Сам Билл решил не оставаться в должниках, но опытом не отличался: оскорблённый и изрядно пьяный, он скорее буянил и раскидывал мебель, изредка попадая по оппоненту. В приступе ярости он схватился за ножку стола, дёргая его на себя и обливая пивом разоравшихся в брани мужиков, которые не успели отойти из-под горячей руки. Стол не поддался, но ножка оказалась хлипкой и хрустнула. Эйш вяло прикинула, сколько недель будет ворчать о стоимости починки Энди. Все поступали умно, никто не собирался лезть под огонь и разнимать драчунов… пока проститутка - кажется, её звали Лесси, - не побежала к Гареду с причитанием, размахивая из стороны в сторону своими огромными сиськами, как крыльями. — Не бей его, не бей! Зачем ты это делаешь? Хватит! — она пищит хуже мыши, сжатой в кулак, и пытается встать между беснующимися мужиками. Видимо, в выебанном до соплей мозгу не появляется здравой мысли не лезть, блять, на того, кто сильнее. Она бросается на чужой кулак, ведомая наивным предположением, что прекрасных дам никакой достойный джентльмен лупить не станет. Но вот в чём шутка: Лесси - не прекрасная дама, а два пьяных борова далеки от звания достойных джентльменов так же, как свиньи - от родства с лебедями. Посему Лесси комично удивляется, стоит кулаку Гареда переключиться на неё. Проститутка отлетает, словно пёрышко, к барной стойке, у которой ещё мгновение назад мстительно усмехалась Эйш. Пёрышком она только кажется: на официантку обрушивается вес, не сравнимый с её собственным, и выбивает воздух из лёгких. — Бл… — хрипит Эйш, пытаясь не сползти вместе с охнувшей девкой на пол. В глазах темно, раны на шее жжёт, и звон в ушах знаменуется осознанием: они снесли и кружки с пивом. Нос учуял резкий запах горького тёплого пива, и пена заструилась по затылку к плечам, и стекает по рукам. Они чудом удерживаются на ногах, вцепившиеся друг в друга по инерции, и стонут от боли. Настроение в пабе не меняется, люди продолжает галдеть как гуси, а метание шлюхами не вызывает шума больше, чем продолжающийся мордобой, к которому подключаются и случайные посетители паба. Моран, до того сидевший за той частью “растерзанного” стола, где на него не попало бы пиво в случае чего, лениво цыкает и только теперь поднимается с места. Доски под его весом скрипят угрожающе - идеальный аккомпанемент значительному авторитету. Он кидает карты на покосившуюся поверхность мебели и принимает чопорный, оскорблённый вид. Мир почему-то не меняется от одного его недовольного взгляда, и Моран решает, наконец, разобраться с беспорядком более практическим путём. Сраному виртуозу требуется меньше минуты на то, чтобы схватить Гарета, вытиравшего своим противником залитый пивом пол, за шкирняк, поднять его с окровавленного Билла, протащить два обмякших тела мимо затихающих людей, при этом не задевая никого, и вышвырнуть пьянчуг наружу. Те сталкиваются лбами в полёте и погребают лица в мостовой грязи, застыв задницами кверху. Идиллическую картину улица встречает такой же гробовой тишиной, как и внутряк паба - кажется, даже птицы перестают петь. Возникшая пауза вместо шума всё ещё звенит и, кажется, делает это больнее, поэтому Эйш, морщась, вяло отталкивает шалаву и откидывается к мокрой стойке бара. Лесси с картинным стоном падает в чьи-то руки, и у официантки не хватает сил удивляться. Довольный видом и, конечно, всеобщим вниманием, Его Светлость Полковник отряхивает рукава так, словно случайно вляпался в слой пыли на библиотечном стеллаже, а не выбрасывал блевотных пьяниц в стоки, перед этим протащив их через весь замызганный паб. Моран аккуратно закрывает за собой двери и с чувством выполненного долга, разумеется, ни разу не напыщенно возвращается к своим картам. Повисшее молчание разрывают редкие хлопки, переходящие в натуральные овации, и Эйш ловит себя на желании повторить всё совершённое Мораном, но с каждым из аплодирующих ублюдков. Голова звенит как воскресные колокола. Девушка не понимает, от чего морщится больше, пытаясь рассмотреть сквозь пелену болезненных злых слёз возникший фронт работ. Лужи пива, раскиданные закуски, промокшие карты… перевёрнутые стулья, треснутый стол, напуганные проститутки и восхитительно отсутствующий всё это время Энди, который наверняка разорётся диким козодоем в ответ на всё это. Праздник и вечеринка здесь только у клиентов. Хлеба и зрелищ, ну конечно. Девушка фиксируется на этой мысли, поводя мокрыми плечами и ощущая острое жжение в раненой шее. Может, высшие силы смилостивятся над ней, и она всё же умрёт от инфекции, получив наконец выходной? Она так глубоко падает в эту истеричную маленькую мечту, что вздрагивает, когда Моран подходит к ней и завсегдатайски наглым движением переливает из одной полупустой кружки пиво в другую. — Что? — он поднимает брови, наслаждаясь чужим замешательством. Озорная ухмылка тянет его рот, обнажая клыки. — Всё равно тем двоим это больше не нужно. — Слижи со стола, раз жажда мучает, — не выдерживает Эйш, и Моран фыркает, уходя к своему кривому столу с гордостью шлюхи, которая утёрла кому-то нос: качая бёдрами и расправив спину. Это выглядит до того по-ребячески, что официантку прорывает нервный смешок. — Ах, ну каков! Лесси тоже материализуется рядом, как чёрт из табакерки. Наконец поняв, в чём дело, Эйш вынимает из ушей мокрые беруши и выкидывает под барную стойку. Одной причиной сердечных приступов от неуслышанного подкрадывания меньше. Проститутка мечтательно вздыхает и преспокойно облокачивается на мокрый, грязный стол, поглощённая грёзами. — Как думаешь, у него остались силы на... другие подвииги? — Рискни, — легко роняет Эйш, провожая усталым взглядом очередную раздражающую её попытку флирта, списанную явно с какого-то Псковского порно. Зал требует порядка, и, раз больше его наводить некому, она принимается за дело.

***

Ранним утром пустующий паб был обыденностью, разве что единичные клюющие носом клиенты разбавляли тухлую атмосферу. Но они больше доставляли проблем, чем развлекали, ведь никто, кроме официанток, не желал заниматься их пьяными задницами. Эйш поднимала стулья на столы так, чтобы пришедшая позже уборщица не горбатилась, надрывая спину. Да, рано, до закрытия всего час остался, но не хотелось бы рассаживать новоприбывших гуляк. Пьяницы с утра - самые сложные клиенты. Они были похожи на дедка, которого девушка безуспешно пыталась разбудить уже час. Мужик склонился над столом и бубнил в сонном забытьи о своём прошлом: он не реагировал на то, как Эйш подходила снова и снова, тянула его за плечо, трясла. Только дёргался и обратно приникал к холодной деревянной поверхности стола. — Эй, Эйш, — Моран разрывает тишину, отвлекая. Он всё ещё не покинул это место, хотя давно был волен сделать это. — Посиди со мной. Хороших собеседников совсем не хватает. Она смотрит на него долго, дольше, чем планирует, а потом кивает на пьянчугу, в очередной раз бормочущего про свою непутёвую жизнь: “И я падал в лужу, и в меня стреляли…”. Наверняка Эйш пожалеет об этой маленькой сделке, но чуть позже, когда одной проблемой в эту смену станет меньше. — Помогу, — он мужик понимающий… и грузный, ведь когда встаёт - доски под ним жалобно трещат. Ему ничего не стоит поднять сонного деда за плечи и вывести, толкая грубее, чем нужно. Без пьяницы в пабе тут же становится тише: быстрые шаги возвращающегося Морана звучат как похоронные колокола, а дружеский хлопок по спине - словно попытка выбить дурь из старого пыльного ковра. — Ну так что? — Что? Моран подталкивает её к стулу, непреклонный, как пароход: — Как день прошёл? Эйш пожимает плечами, не найдясь с ответом. Что он хотел услышать? Как она проголодалась и устала, как её достали последние рабочие три дня? Как не хватает денег на минимальные нужды? Или, может, как сильно она хотела бы сейчас оказаться в другом времени и другом месте, а главное - подальше от его кислой пьяной рожи? Вряд ли, скорее просто хочет показаться учтивым. Эйш выбирает показать максимум учтивости в ответ, доступной ей под конец тошнотворной смены, - сдерживает поток грязной брани. В стакане Морана всё ещё достаточно алкоголя, и он перемешивает его, покачивая стакан. Вместе с запахом от зажжённой сигареты вонь стояла невообразимая. — Ну и ладно, можешь помолчать. Это и впрямь оказалось ужасной идеей - позволять ему помочь с тем пьяным стариком. Была какая-то нервирующая двойственность в этом человеке: он пил алкоголь манерно медленно, по глотку, смакуя вкус и красуясь тем, что отличает одно дешёвое пойло от другого. Крупные ладони держали стакан аккуратно, пальцы почти нежно гладили прозрачные грани, пока он раздумывал над чем-то. Но с сигаретой Моран церемонился куда меньше, когда мощно затянулся и сильно, словно злясь, ввинтил бычок в почерневшую от времени пепельницу с десятком таких же бычков. Словно разозлился на курево за что-то, очень далёкое от понимания. И неясно было, что ждать - будет ли Эйш в этой неуютной беседе стаканом горького пива… или же её раздавят? — Как с войны вернулся, так всё так спокойно стало, аж тошно. Но лучше, чем там. Хотя сложно говорить с мужиками тут. — Почему? — Не понимают меня, — струйку дыма он выпускает в сторону, и дым на Эйш не попадает, растворяясь в прогорклом воздухе. — Слушать даже не пытаются, ну, а зачем им? Им важнее куда яйца пристроить и выпить где подешевле. Эйш понимающе мычит. Война делала с людьми страшные вещи, в лучшем случае - оставляла шрамы. О них получалось рассказать далеко не каждому, только тем, кто имел бы схожий опыт. Она видела таких, которые приходили после боя и доживали свою жизнь как контуженные. Или по старой памяти бросались на кого попало с ножом, всё ещё видя врага в этой пелене бешенства и желания выжить. Так какого понимания ждать от обычного мещанского мужичья да земледельцев, занятых урожайностью сезона… “пристройкой яиц” и выпивкой, и правда. Моран, словно почувствовав образующуюся связь, расслабляется в плечах и свободно откидывается на спинку жалобно протестующего стула: — Всё их движет желание сорвать куш от оправданного риска - в азартных играх. Играя в дурака, эти домашние кабанчики соревнуются, кто меньший дурак, представляешь? — его набирающий громкость голос разносится по пабу эхом. Эйш рефлекторно вздрагивает, сжимаясь, но Моран не замечает чужого напряжения и продолжает наседать, будто это она - домашнее животное из его монолога, которое радуется мирному небу над головой и которое виновато в его недовольстве: он вновь кладёт локти на стол, ссутуливается и стучит по дереву крепкими пальцами. — Риск! Нет, девочки, риск, это когда у тебя на кону последнее! Ужасная, ужасная идея - оставаться с ним наедине в пустом пабе. Когда ему отвечает лишь тишина, мужчина чуть успокаивается, и, кажется, пелена бешенства на весь этот несправедливо спокойный мир спадает с его глаз. Он наконец видит, что Эйш смотрит на него напряжённо, красные натруженные руки сжимают подол нехитрого замызганного платья, а всё тело наклонено в сторону, прочь, куда-то в направлении барной стойки. Моран тут же вспоминает, что в собеседники ему досталась женщина, создание слабое, пугливое и глупое, и решает перевести диалог в русло, актуальное для неё. По крайней мере, Эйш нравится эта мысль больше других - в ситуациях с чужой яростью лучше прикидываться ветошью, не вызывая никакого интереса. — Да и бабья их я не вижу тут, за мужиками не часто являются. Ты знаешь, может, они собираются где? — Не знаю, — всё ещё осторожно говорит Эйш. Только сейчас он замечает, что она не в первый раз, со спокойствием, которым и славятся официантки, подливает в его стакан виски. И, видимо, делает это всякий раз, когда он перестаёт буравить её взглядом или взвинчивается так, что не замечает чужих телодвижений. — Ну, вот и я нет. Из женщин тут только вы да шлюхи... Кстати, слышал, Долли проституткой заделаться решила? И какой чёрт её дёрнул? — Да... заделалась, — ответ звучит так глухо и скупо, что Моран с раздражением запускает пятерню в свои волосы и ещё сильнее треплет их. Внятного диалога с девчонкой не выходит, он спугнул её своим психозом. Но то ли из упрямства, то ли из-за бродящего в крови алкоголя, он продолжает: — Она слишком молода для этого! Хорошо хоть, что ты не пошла. Тоже мелкая. — Ты и сам звал меня. — Я тебя к себе всего единожды звал, — вяло защищается Моран, и лишь на миг ему кажется, что Эйш закатывает глаза. Но только кажется: она всё ещё сидит перед столом, прямая как палка, со своими нервными глазами и ещё более нервными руками. Он сощуривается и достаёт новую сигарету, — Не к Энди, пополнять его ряды продажных дырок, а на… неважно. Прикусить вовремя язык оказалось серьёзной задачей, когда в тебе прилично бродит пива, а рядом початая бутылка виски. Моран едва сдержался, чтобы не выругаться, и гладко продолжил. — Энди вообще не брезглив в этом плане, я смотрю? Помладше любит. Знаешь, в Афганистане и пацаны мелкие подобным промышляли, всё равно дикость для меня. Придёт к тебе такой в поисках хоть чёрствой корки, с огромными глазами и глупым этим детским лицом без следа осмысленной жизни… разве можно с ним будет чем-то заняться? Вопрос явно был риторическим, но Эйш понимающе покачала головой. Пальцы, вцепившиеся в платье, разжались через силу, и этот акт маленькой капитуляции перед ним Моран отметил новым глотком виски. — Вот и мне… совесть не позволила. Однажды был у меня такой, я его накормил и отправил прочь. Правда, потом он друзей своих привёл, тут уж пришлось выгнать. У меня не было еды на такую ораву, но, оказалось, что и к лучшему: мелкие оказались хулиганьём, наглым и отчаянным. Думали, с ранением не смогу отбиться, попытались обнести хоть как-то. Да, плечо болело, но не настолько, чтобы я их не выпнул. Моран вдруг понял, что начал с совершенно другой мысли, а закончил “за упокой”, и в итоге мораль складывалась в “не доверяй жалким потаскушным пиздюкам”. Это должно было стать провалом в налаживании связи, и он ожидал подтверждения своей мысли в чужом лице, но Эйш подняла брови и “оттаяла” в до сих пор напряжённой спине, подалась чуть вперёд, участливо спрашивая: — М-м... А быстро рука зажила? — Быстро. Какое-то время неудобно было, не мог оружие нормально держать. — О, но… ты ведь справился с этим? Теперь можешь держать оружие? — Конечно, могу! — он гордо вскидывает подбородок и, словно отмечая это тостом, снова решительно пьёт, снова делает затяжку… и повисает пауза. Моран смотрит куда-то сквозь Эйш, начиная говорить. — За время войны это привычкой стало. С оружием бережно обращаться нужно, даже если у самого рука отсыхает. Тогда и пуля летит иначе. Я так как-то снял одного шагов с пятисот. — Пятисот...? — кажется, она удивлена, если не восхищена. Пусть для неё невелика разница, со скольки шагов реально в человека, а со скольки - нереально, но Морану приятно это внимание, и он довольно щурится. — Стрелять я умею, всё так. Как раз недавно приобрёл новинку и уже объездил её в поле! Бесшумная, как дуновение ветра, и отдача такая, что можно упираться в фарфоровую чашку с блюдцем - не звякнет! Жаль, что показать тебе не могу... “...ты бы оценила”, додумывает он, решая вслух ничего не говорить. Но, видимо, последний стакан виски решает за него, иначе как можно объяснить то, что Эйш услышала его мысли: — И почему мне должно быть интересно? Чертовски ужасная идея. Эйш десять раз пожалела, что осталась с этим гадом, скрученная признательностью за помощь к тем пьянчугой. Лучше бы она получила в глаз от полусонного деда, выкидывая его в грязь перед пабом, чем согласилась на услуги куда более опасного клиента. Она звучит грубее, чем Моран привык за этот вечер, и сквозь лёгкую пьяную поволоку он всматривается в её далёкое лицо. Девушка снова вытянулась как струна, дышит ещё тише, а глаза, кажется, смотрят сквозь него, холодные и колючие. Не вполне понимания причин такой перемены, он ставил локоть на стол и прислоняет стакан с недопитым виски к голове, пытаясь её остудить: — Ты говорила, что хотела. Эйш хмуро, с сомнением глядит на него, словно стараясь вспомнить, был ли вообще такой разговор. Может, в бреду от усталости обронила, стараясь поддержать разговор. Решение перевести стрелки с возможного поля для допросов пришло на ум быстрее ожидаемого: — Кажется, ты не стал бы… учить кого попало. Не в твоём стиле. — С чего ты решила, что ты - кто попало? — Я просто официантка. У меня нет денег ни на оружие, ни на… что. А ещё я тебе не дала. Так за что такая милость? Если Моран и уязвляется с последнего комментария как типичный мужлан с комплексом завоевателя, он этого не показывает. — Ну… ты наблюдательная, я думаю? Гибкая и ловкая. И крепкая! Тяжести вон таскаешь хоть бы хны, между столиками лавируешь, и никого в пиве не искупала… Слушать умеешь - это в слежке очень важно, - и молчишь когда надо. В спорных ситуациях быстро ориентируешься и помощи не ждёшь, не кривишься и не капризничаешь, об этом все местные твердят! Кто конкретно эти “все”, Моран решает умолчать, чтобы не сдать с потрохами своё пристальное наблюдение за этой замкнутой персоной. Меньше знает - крепче будет спать, он и так уже наговорил лишнего: Эйш смотрит на него, поражённая до глубины души, и рот её, с опущенными уголками, приоткрыт. Довольной она, несмотря на лестность характеристик, не выглядит. Произведённый им эффект кое-что говорит, и мужчина видит это… и решает запомнить. На всякий случай. — О, ну... спасибо? Он быстро откашливается, возвращая обоим самообладание, и решает выйти в ноль, добавляя в эту бочку мёда ушат дерьма: — В общем, самое то для стрелка! Всё лучше, чем местные шалавы. Им поскорее бы закончить свои дела да выпроводить за дверь. Да как будто я сам хочу там оставаться, с этими тупыми дырками! Мало того, что поговорить не о чем - все разговоры только о прайсе, слухах про чужие измены и о платьях, так ещё и вид этот… мерзкий! Клопы, бывают, ползают прямо по девкам этим, а им хоть бы что. Памятуя о всех разах, когда вместо приятного вечера в компании заглядывающей в рот дамы он получал сиськами в лицо и слышал натужные просьбы “поскорее взять, ведь уже невмоготу терпеть”, Моран передёргивается всем телом, поднимает стакан, чтобы смыть с языка привкус вспомнившихся масляных поцелуев, и цыкает, не обнаруживая больше напитка. Всё выжрал, и девчонка не подливает больше, потому что подливать нечего. — Хотя ты винтовку, наверно, и не видела никогда. А ружьё? Ружьё хоть видела? — Да, было дело. Эйш снова звучит тише, наклоняя подбородок к груди и глядя на Морана исподлобья. Моран знает этот взгляд и предпочитает не комментировать, но не удерживается от маленького подначивания: — Ты ведь не местная. Охотилась, может? Но она не ведётся: — В руках не держала. Моран раздосадованно вздыхает, качаясь на ужасно скрипучем стуле, и краем глаза видит, что девушка сменила позу вновь, незаметно расслабляясь от его разочарования. Незаметно, как ей показалось, но, увы, лишь показалось. Не нужно выглядеть хищником, чтобы быть им, и Моран немного вяло пожимает плечами, как если бы действительно был озадачен её неопытностью. — Ясно. Ну, с нуля учить будет трудно. Но лучше так, чем если бы ты уже умела что-то и умела неправильно. А я вас, женщин, знаю. — Ага… Пауза провисает между ними. То, что она на радостях от окончания его приставаний пропускает шпильку в адрес женщин, хотя обычно это вызывало её пусть и сдержанное, но недовольство, звучит громче всех колоколов для него. Мышка скрывает от кошки что-то занятное. Моран вспоминает об одном из подарков на службе, в очередной раз глядя на тоскливое стекло стакана, в котором от виски остались только тёплые воспоминания и след его рта. Фляжка ложится в руку привычной тяжестью, металлическая крышка поддаётся словно с охотой, и он наполняет стакан своим виски совершенно другого качества. Наслаждаясь тихим, успокаивающим бульканьем, Моран преспокойно начинает то, в чём был чертовски хорош на службе после повышения: — Так, значит, неместная. Давление. Молчание он воспринимает как поле для расставления мин и последующего пихания девушки на них силой, поэтому невозмутимо продолжает. — Твой словарный запас здорово тебя выдаёт. Ты словно графская дочь…из трущоб. Употребляешь слишком изящные слова, когда думаешь, что я глухой или слишком пьяный. Если до этого происходящее было ужасно и терпимо, то теперь Эйш с трудом сдерживала желание опрокинуть на него стол и сбежать, а потом утопиться в Темзе. Последняя капля падает в стакан виски к остальным, и то, как красиво переливается жидкость при свете догорающих свечей, заставляет Морана немного улыбнуться. Он мог бы надеяться, что это не выглядит как оскал, но не хочет - пугать людей ему нравится куда сильнее, чем нравиться им. — Впрочем, куда важнее то, что я не знаю ни одного города, где было бы нормой так издеваться над причёской. Серьёзно, что с твоими волосами? Но Эйш молчит. Дискомфорт в горле не даёт нормально открыть рот. Все силы были брошены на то, чтобы не вскочить со стула. В голове мелькает истеричная мысль о том, возможно ли подавиться, выхлебав его проклятый дорогущий виски. Как минимум, такое святотатство могло отвлечь Морана от игры на её нервах. Он бы наверняка пожал ей горло. — Какие-то странные… кончики, — не унимается Моран, загипнотизированный собственным стаканом. Лучше уж им, чем её лицом, но Эйш прекрасно понимает, что он делает это специально - специально не смотрит на неё. Она чувствует это внимание, но не может заставить себя прекратить смотреть на него как загнанная лань. — Девки говорят, они у тебя розовыми были, когда ты только пришла в паб. Как ты это сделала? Тема кажется не такой опасной, как другие. Постановка вопроса безобидная, и, Эйш слышит, мужчина старается звучать дружелюбно. Но от этой вкрадчивости хочется держаться подальше. — Это не я. Эйш решает перенять тон, хоть и выходит не очень. Будто оправдывается. Впрочем, можно попробовать сыграть в дурочку, выигрывая хотя бы время для раздумывания над дальнейшими действиями. Рука дёргается к лицу слишком резко, и она прячет нервозность за неспешным накручиванием сухой пряди на пальцы. — Подруга покрасила меня. Не знаю, чем. Если хочешь, спрошу, сможет ли она повторить такое на тебе. Моран скалится и уже не пытается превратить это в человеческую улыбку. Морщинки у его глаз собираются в лучи, смешливые и озорные. — Красила тебя в розовый? Чтобы ты была похожа на чёрный пудинг. — В рыжий, — нажимает Эйш и, опомнившись, немного простодушно улыбается, пожимая плечами, — Говорю же, не знаю, как получился розовый. Падать - так с лошади, играть - так в дуру перед ищейкой, готовой за любую ложь прирезать тебя тупой ножкой стула. — Странно же. Мне казалось, женщинам не всё равно на внешний вид… У него получается поймать её недовольный взгляд, и Моран внутренне ликует. Поймал за живое. Этого недостаточно, он только начал. — Можешь же подкрасить как следует. Сейчас смотрятся блекло и неряшливо. Как девчачье застиранное исподнее. Сколько побед, столько и поражений, кисло думает он, стараясь удержать невозмутимое лицо. Виски было лишним ещё в начале разговора, теперь же он то блистает, то выдаёт то, за что, будь у него стыд, краснел бы. К его собственному счастью, стыда он лишён. Исподнее, ну здорово. Эйш едва не фыркает и удерживается от вопроса, много ли девчачьего исподнего он видел, остатками силы воли. Продолжает искренне, даже не солгав на вздохе: — Да я больше и не хотела уже. — Стоит подрезать, раз так. И вшей меньше, и вид опрятнее. — Думала, но... я больше с ней не общаюсь. Она и стригла нормально, и красила, но последний эксперимент я не оценила. Она выдаёт такую длинную и честную реплику, что Моран делает новую пометку для себя. Волосы - больная тема… и золотая жила для диалога, в котором до этого весь эфир приходилось занимать ему. Будто соглашаясь с величиной своих усилий и их значительностью, мужчина отпивает наконец виски и морщится от внезапного сочетания тепла и крепости. — Так попроси у кого-нибудь с паба. Или срежь сама. - он ставит стакан между ними с характерным для стекла звоном. Моран ухмыляется сам себе, его зубы похожи на острые бритвы в таком оскале. Особенно когда Эйш растерянность не очень хорошо скрывает, как и то, что смотрит сейчас именно на оазис из бычков, не желая поднимать на него глаза. А он, как назло, продолжает. — Но разве после таких издевательств волосы не… м-м, — есть некоторое наслаждение в наблюдении, как у человека в разговоре с ним кровь от лица отливает. — ..как же говорят об этом? Не становятся как солома? И не обламываются? Дай-ка, — он вальяжно, по-хозяйски протягивает руку к ней, чтобы мозолистыми пальцами подцепить прядь волос прямо у её лица. Эйш не реагирует даже на то, как он слегка тянет её волосы на себя, наоборот, смотрит сквозь него. — О, а у тебя они неплохие. Даже эти кончики. Ухаживаешь как-то. — Я… ухаживала… — голос у неё глухой, больше на шелест страниц похож. Вообще не ровнь её обычной голосистости. — Ухаживала? — повторяя, хмыкает себе под нос и отпускает чужие пряди. Не даёт ей спокойно выдохнуть - наоборот, наваливается на стол локтями, рассматривая лицо напротив с пьяным вызовом в глазах. И пародирует её до омерзения точно, — “У меня нет денег… ни на что”? Когда ж они у тебя были, чтобы волосы нормально выглядели до сих пор? Испуганное молчание Эйш не делает ей одолжения. — Много тратила на уход за волосами? Вряд ли обошлось без соверенов. — Пару десятков потратила, да… — она неопределённо пожимает плечами, стараясь поскорее соскочить с темы, но её ждёт разочарование. Моран отстукивает пальцами одному ему известный ритм по столу и криво улыбается: — Какие такие уходовые средства будут стоить пару десятков соверенов? Ты могла столько потратить на шампуни, только если неприлично богата… или же не разбираешься в местной валюте. Эйш ощущает себя беззащитным мышонком перед удавом, который наслаждается животным страхом. Наверняка воздух пропах её ужасом, ведь Моран втягивает его носом, как дорогие цветочные духи и не отрывает от неё взгляда. Разве что зубами не щёлкает, предвкушая, как перегрызёт ей глотку. — Я тебя понимаю, правда. Как можно легко ориентироваться в деньгах страны, язык которой выучила совсем недавно? Твой кошмарный акцент не расслышал бы последний дегенерат. Считаешь, я похож на дегенерата? Она так резко мотает головой, что волосы бьют по щекам, а мысли путаются. Конечно, он не дегенерат, совсем нет. Шутки кончились, и провоцировать его даже риторическими вопросами стало слишком страшно. Эйш привыкла быть странной, но припёртой к стенке из-за своей странности и практически шантажируемой - нисколько. Холодный пот стекал по спине, заставляя холщовое платье неприятно прилипать к коже. Чесаться хотелось сильнее обычного. Душа уходит в пятки, когда лицо Морана вдруг становится опасно ласковым и мирным. Теперь он правда улыбается, и это в разы хуже его надменного оскала. За этой улыбкой - неизвестность, которую он решил облечь в маску нежности. А страх и нежное его успокаивание являются гремучей смесью. — На самом деле, меня куда больше интересуют твои милые тату… Дверь распахивается так резко, что Эйш подпрыгивает на месте. Тяжело дышащая женщина, старая, больше похожая на сморщенный изюм, сварливо смотрит в их сторону и выдаёт громким, басовитым прокуренным голосом: — Опоздала, молодчики, прошу милостиво простить! Эйш, раз ты тут, подымайся давай, я одна не смогу - колено ушибла об какого-то мужика, пока сюда тащилась. Он прям у входа лежит со своим братишкой… близнецы, шо ли? Жопы из лужи торчат одинаково. И даже то, что ей нужно работать без оплаты, не смущает. Эйш подскакивает на месте, улыбаясь старой карге как самой желанной в мире спасительнице. Моран умолкает, утыкаясь на один длинный миг в сцепленные пальцы лицом. Но официантка не видит и не смотрит на него больше: она носится как ошпаренная, поднимая и опуская стулья в попытке занять руки, и бешено болтает с уборщицей. Та, если и удивляется необычной говорливости, смущения не показывает - только пихает застывшего полковника угловатым локтем, когда наступает очередь мыть пол у его столика. — Давай, милок! — улыбается она, обнажая оставшиеся единицы гнилых зубов и морщась ещё сильнее, — Вперёд, в новый день, с новыми силами, так их раз так! Бабуле надо прибрать срачельник, освободи площадь, цветочек. Он поднимается одним слитным, нечеловеческим движением, прищёлкнув сапогами и заставив старуху дёрнуться. Эйш, спрятавшаяся за барным столом в окружении гор грязных кружек, экстренно нуждающихся в мытье, решается бросить на него взгляд. Надеясь, что выглядит не так затравленно, как ощущает себя. Моран отвечает маской улыбки, безошибочно находя панически расширенные глаза на сером лице девушки, стоящей в тени бара. Его же застывший в непонятном выражении взгляд перемещаются на крякнувшую старуху, и улыбка расширяется, взрезая его лицо, как режет нож застывший парафин свечи - неестественно. — Что ж, увидимся. И уходит, оставляя старушку неприязненно цокать языком, а Эйш - оседать на стул, позволяя ослабшим коленям сдаться и перебирая в мыслях все варианты скорейшего переезда.