Запах гари.

Утро не всегда бывает прекрасным. Иногда вставать не хочется. Ты лежишь и смотришь в потолок с мыслями о том, как бы на подольше остаться в кроватке и не идти никуда. Вроде понимаешь, что есть важные дела, но даже ради них нет желания вставать. В этом смысле Дазаю повезло. Он уже много лет живет со своим парнем, и каждое их утро проходило в той самой приятной и нежной атмосфере уюта, от которой хотелось встать побыстрее и окунуться в суету. Даже если они дразнили друг друга все равно, это приносило удовольствие и счастье в их крохотный мир. В их маленькую семью. Каждый день они просыпались в обнимку, целовались, обсуждали планы на день и наконец вставали. Пока один из них уходил в ванную, а другой кричал: «Удачно утопиться!», идя на кухню готовить завтрак. А после они вместе ели, иногда бросаясь комментариями по поводу еды. (Уже спустя год совместной жизни Дазай понял, что не стоит говорить, если не хочется есть еду с пола или не быть облитым с утра пораньше). Сегодняшнее весеннее утро началось иначе. В кровати было пусто, место рядом уже было непривычно холодное. Лежа на подушке, Дазай привык открывать глаза и видеть сонное лицо, окутанное огнем из рыжих волос. Он привык считать веснушки на чужом носу, смотреть как дрожат его ресницы и как сонный парень открывает глаза, позволяя увидеть целый океан. Обычно Дазай всегда закрывал его от солнца из окна. Ему нравилось смотреть на черты его лица при свете солнца, но чужой сон всегда был таким…милым? Более важным? Иногда темноглазый понимает, что это пришло со временем. Что до начала отношений, ты не поймешь, какого это желать, чтобы твой партнер поспал подольше, и какого это наслаждаться чужим сонным видом. Осаму, устало вздохнув, уткнулся в подушку. Просыпаться одному и не слышать ругань в свою сторону или в сторону палящего из окна солнца... немного непривычно. Он встает с кровати весь растрепанный, в домашних шортах до колен голубого цвета, без бинтов и в домашней белой, с принтом кота, уже старой, но любимой футболке. Этой футболке, 6 лет, и ещё будучи подростком, Чуя подарил ему ее и, кажется, после совместной поездки в Китай по работе. Его смущённо-злое лицо он не забудет никогда в жизни. Идя по коридору к ванной, он слышит шипение масла и тихую музыку. Кажется, там играет что-то спокойное или веселое, так и не поймешь сразу. Всё же у Чуи был интересный вкус в музыке, и инструментал встречался достаточно часто (но, не чаще рока). Звук влечет и тихо ступая голыми ногами по полу, он идет на кухню. Уже у входа в нос бьет приятный запах готовящейся еды. Только увидев картину в ней, он замер. Кажется, его сердце стало биться в несколько раз быстрее, а щеки покраснели. Он видит свою рубашку на чужом теле, видит шорты и высокие носки с черепахами. Волосы завязаны в высокий хвост, и они кажутся слишком яркими на свету. В таком виде Чуя выглядит очень мило, особенно если учитывать следы на его шее с прошлых ночей. Стараясь не издавать звуков, мужчина проходит сзади к парню и осторожно, стараясь не испугать, обнимает парня за талию. Его голова ложится на чужой изгиб шеи. Да, ему пришлось нагнуться, но это того стоит. — Я знал, что ты там стоишь, — хмыкает голос впереди, и после голова хозяина этого голоса чуть поворачивается, чтобы взять чужое лицо за щеки и, притянув его поближе, поцеловать в губы. — Доброе утро, рыбина. — Доброе, гном-переросток. — тычется шатен в чужую шею обратно и закрывает глаза. — Я тебя сейчас сковородкой ударю, — хмыкает низкий и лопаткой поддевает панкейк, а после переворачивает. — А ты у нас, я вижу, стал домохозяйкой? — усмехается сонный голос. — А ты бессмертным? — Злой… — Ещё какой. Я правая рука сатаны! Не знал? — гордо смеётся Накахара в чужих объятиях. В ответ он слышит лишь усмешку. Слишком уж странная она была по звучанию. Ведь такую издают люди, когда что-то задумали. Что ж, так и было. Рыжий вздрагивает, чувствуя чужие руки под шортами, на торсе и ягодице, а чужие губы чувствует на своей шее. Руки ползут по телу, поглаживая и задирая рубашку вверх. Длинные пальцы, огромные по сравнению с его, сжимают немного сосок, и ноги начинают подкашиваться. Сковородка чуть ли не падает, но рыжий просто сжимает губы и выдыхает через нос, чтобы вернуть самообладание. — Ты что творишь? — чуть фыркнул он, оглядываясь на парня, что с удовольствием присосался к его плечу. Как вампир, ну, честное слово, — кажется, у Чуи фетиш на вампиров, ведь ему это ужасно нравится. — Хочу изгнать демона? — хмыкает он и, Чуя, только замечает, что рубашка на нем уже расстегнута и сползает с плеч, позволяя Дазаю присосаться в месте где-то под лопаткой. Этот жест вызывает тихий стон в глубине горла. — Поздно спохватился. — выдыхает Накахара, поставив руки по бокам от плиты, чтобы на что-нибудь, да и опереться. Руки ползут дальше. Они сбрасывают чужие шорты вниз вместе с бельем, а сами обхватывают чужой таз, поглаживая. Тело само прогибается, когда большие пальцы давят на поясницу и тянуть назад. Осаму заставляет их бедра встретиться и, чувствуя через ткань чужую эрекцию, потираться друг о друга. — Твою мать… Ты животное. — скулит парень, двинув бедрами назад. — Дорогой, ты же хороший мальчик, что за слова? — этот тон заставляет тело гореть заживо. Он грубый, властный. И тот, который обожают женщины в постели, тот, которому они повинуются. — Что слышал, мудак. — шипит нижний и тут же вскрикивает от удара по заднице, от чего выступают слезы, а узел внизу живота начинает сжиматься. — Какой плохой мальчик, тебя бы на цепь…— задумчиво трет он, появляющейся на чужом заде красное пятно. — Хотя что мне мешает? — усмешка кажется хищной и, начиная что-то говорить, Чуя прерывается, ведь чужие бедра вновь толкаются напротив него. — Тихо. Продолжай готовку, милый, — одна рука с бедра скользит к груди и поднимает чужое тело и при этом поглаживая сосок. — Будешь хорошо себя вести— получишь удовольствие. — Что за ебаные ролевые игры, Осаму? — голубоглазый поворачивает голову и видит лицо своего парня, что заливается смехом. — Ну, тебе же нравится, признай. — он чуть сжал чужие бедра и притянул парня за них к своим. Чуя не отвечает и лишь отворачивает голову обратно. Такой прямой игнор обижал Дазая, но заметив, как покраснели чужие уши, он тихо смеётся и опустившись, целует его ухо. — Все же тебе нравится, малыш. Плохо молчать, когда хочешь что-то. — шепчет парень на чужое ухо и после чуть прикусывает его. Язык после обводит ушную раковину и движется вниз, к чужой шее. Тело под руками дорожит. Большая часть людей бы была очень удивлена, но у такого хмурого, строго и иногда грубого человека, как Накахара, шея слабое место. Каждый поцелуй и засос на ней заставляют чужое тело таять, а мурашки бегать по телу. Это ужасно забавляло шатена, и каждый раз хотелось вновь и вновь целовать его, а после наблюдать за тем, как будут изламываться его брови, как по телу бегут мурашки, а с чужих уст слетают ядовитые комментарии. — Ну, признайся, милый…— шепчет вновь парень, присасываясь где-то меж шеей и плечом, — Обещаю, ты получишь свою награду, малыш. — Господи, я ненавижу тебя. — парень бьет сжатой рукой по плите. — Чуя, я вижу со своего ракурса куда больше. Ты сейчас очень нагло врешь. — Да пошел ты… Закатив глаза, шатен снимает с себя белье и пристраивается сзади. — Обычно за такие слова нужно жестоко наказывать, но ты и так пострадаешь, я не взял смазку, — хмурится Дазай. — В смысле, блять? Ты совсем ебнулся? — Чуя обернулся и раскрыл глаза, сразу мыча, ведь чудо пальцы оказались у него во рту. — Будь хорошим мальчиком, и я облегчу твою жизнь хоть немного. — вторая рука, что была все ещё на чужом бедре, осторожно гладит его. — побудь моим покорным песиком. — его пальцы проникли глубже, а снизу, кажется, сдались в эту хватку и покорно облизали пальцы. — Успокойся и не дергайся, — шипит Осаму и нагибается, чтобы поцеловать чужую щеку. — Я буду нежен малыш. Спустя минуту пальцы оказались у чужого зала и проникли внутрь, начиная движения. Первый палец тяжело вошёл и начал движение. Он вошёл легко и не чувствовался болезненно. А вот второй стал приносить боль, и голубоглазый весь задрожал. Лишь спустя минуту пальцы пропали, а чужой орган был подставлен к проходу. — Расслабься. — чужие бедра двинулись внутрь, наконец входя. Сжав губы, рыжий опустил голову и сжал глаза от боли. В уголках глаз появились капли слез. И боже, кареглазому ужасно жаль, что ему так больно. Он гладит чужое тело вновь и вновь, а после, развернув низкого, берет его на руки и несет в комнату, покрывая его щеки поцелуями. Они падают на мягкую постель, и парень выходит, беря из полки смазку и капая ею на чужой проход, а сам же надевает презерватив. Его бедра вновь пристраиваются и, сжав руки на чужой талии, он входит. Конечно это было не так больно, но каждый раз Чуя чувствует себя словно в первый раз, и каждый раз теряется. Войдя глубже, Дазай начинает двигаться так, чтобы при каждом движение стимулировать простату своего возлюбленного. Каждое действие сопровождается поцелуями, шептаниями и объятиями. Боль утихает и уступает место сладким стонам удовольствия и кряхтениям, когда движение приносит с собой жжение. — Дазай…— тяжелый вздох, и чужая спина выгибается, а бедра двигаются вниз на чужие. Вокруг все растворяется. Тепло тел, запахи нежности— все это сливается вместе. Они двигаются вместе и в какой-то моменте снизу слышится сдавленный стон, и парень кончает. — Какой ты быстрый, малыш… — тяжело выдыхает шатен и делает ещё одно резкое движение, от которого снизу слышится громкий стон. Тело нагибается вниз у чужого плеча, оставляя там укус. — Ты знаешь, что чудесно пахнешь… только словно гарью. — Гарью!?— оборачивается рыжий и отталкивает Дазая, сразу убегая на кухню. Минуту Дазай сидит, смотря на кровать, а после вскакивает и бежит за своим парнем на кухню. Завтрак спасти не удалось.