Ad Infinītum

Corruptio optĭmi pessĭma (лат.) — Совращение доброго — наибольший грех

О деревне Ёнгин уже целую вечность ходят недобрые слухи. Из поколения в поколение передаются мифы и легенды, поверья и притчи об этом месте, полном тьмы и нечисти. Говорят, что всё святое давно покинуло несчастный клочок земли, полностью вверив его в руки самому дьяволу и его прихвостням. Жители близлежащих деревень сюда нос не суют, только самые смелые решаются говорить вслух об ужасах, произошедших на этой земле. И только один решился здесь поселиться. Свист кипящего чайника выдёргивает Чона из полудрёмы, и тот с тяжёлым вздохом поднимается с кровати, совершенно позабыв, что хотел выпить чаю. День прошёл слишком насыщенно и утомительно — с самого утра Чонгук ходил в лес наколоть дров, после обеда собирал лечебные травы и кору деревьев, на случай непредвиденных болезней или нежданных гостей, а затем сортировал собранное по специальным мешочкам: шалфей — для чая и собственного здоровья; крапиву, срезанную острым ножом, как велено предками — в жгучий веник для оберега и очистки жилища; зверобой, полынь и вербену — в отдельный мешочек, чтобы засушить и хранить на тот случай, если придётся встретиться с нежеланными гостями из загробного мира. Устало поведя плечом, Чонгук отпивает горячий чай из свежих трав, заваренный в любимой металлической кружке, и, услышав под окнами странные шаркающие звуки, хмурится, привстав с деревянной скамьи. Срабатывает мгновенная реакция: Чон бросает взгляд на порог, проверяя наличие полоски соли и её непрерывность, в это же время рука тянется к карману, где лежит серебряное распятие размером с ладонь, которое он тут же обхватывает так, чтобы край креста проглядывал сквозь сжатые пальцы, имитируя остриё. Два коротких, едва слышных шага к деревянной двери и обострившийся слух, улавливающий даже колыхание ветвей на ветру. Веник из свежей крапивы висит у Чонгука прямо над головой, но чувства безопасности совершенно не вселяет, потому что неизвестно, что за мерзость стоит за порогом, и что из скудного инвентаря Чона сможет ему помочь в борьбе с ней. Раздаются три приглушённых удара по деревянной двери, и Чонгук вздрагивает, сведя брови к переносице и сильнее сжав распятие. Возьми себя в руки, чёрт бы тебя побрал. Тебя разве не этому учили? На столе тлеет свеча, колышущимся пламенем рисуя на стенах захудалого домишки неизвестную нечисть, но Чонгук уверяет себя, что это только игра его воображения. Наверняка, это всего лишь заблудившийся путник, свернувший не на ту дорогу у леса, который теперь ищет помощи. А так как Чон — единственный житель этой деревни, то и просить её будут только у него. Снова стук. На этот раз громче. Будто прямо по обострившемуся слуху. Чонгук морщится и мысленно клянёт себя за нервную дрожь в руках. Он ведь должен быть смелым. Его ведь этому учили. — Vade retro, Satana, — шепчет Чон, прислонившись к глиняной стене, что прямо у двери. — Vade retro, Satana. Ему кажется, что распятие вот-вот прожжёт ладонь, что сам он — пылает, а тот, кто стоит за дверью, чувствует это и наслаждается. Растягивает губы в отвратительной улыбке, ощущая чужой страх. И Чонгук знает, что эти твари питаются им, а потому изо всех сил старается держать себя в руках, не желая кормить мерзость собственными эмоциями. — Господин Чон, прошу, откройте! — судя по голосу, за дверью стоит старик. Но Чонгук знает, какими обманчивыми бывают квисины, а потому стоит и прислушивается, даже не шелохнувшись. — Господин Чон, я знаю, что Вы сын пастора. Мне сказали, что я могу попросить у Вас помощи. Прошу, я совсем отчаялся, господин Чон! — молит старик. Сын пастора… Чонгук сжимает в руке распятие, чувствуя, как серебро больно впивается в кожу, и рывком тянется к двери. Дьявол! Неужели они снова будут просить его делать это… Но Чон совсем не готов. Он не хочет. Не может. Но тем не менее резким движением отодвигает железный засов и открывает скрипящую деревянную дверь, упираясь настороженным взглядом в скрюченного старика, держащего в иссохшей руке такую же трухлявую трость. — Господин Чон, молю, простите, что после заката, — шелестит тот. — Я не рассчитал сил, думал, что дорога займёт меньше времени, но мои больные ноги… — Прошу, проходите, — жестом указав на скамью у стола, Чонгук дожидается, пока незваный гость доковыляет до неё и усядется, и всё это время не выпускает крест из руки. Это всё ещё может быть обман, умело замаскированный квисином. — Что Вас привело ко мне, господин? — Ох, зовите меня просто Кихон, — старик неуклюже кланяется, сидя на скамье. — Хорошо, Кихон-щи. Зовите меня Чонгук, — поджимает губы Чон. — Чаю? — Что вы, Чонгук-щи, я не хочу обременять вас. — Тогда поведайте, чем я заслужил ваше внимание, — Чонгук садится на край кровати за неимением другого места, и не сводит взгляд со старика. Тот безупречно вписывается в окружающую атмосферу — такой же древний и иссохший как этот дом, в котором одна крошечная комната с кроватью, резным столом, одинокой скамьёй и печью для дров. Гостя тоже, видимо, интересует здешний интерьер — он скользит взглядом по полкам, вырезанным из дерева и прибитым к стене, по сухоцветам, висящим под потолком, и разномастным мешочкам с травами, раскиданными по всей комнате, где только найдётся свободное место. Над окном, завешанным тёмной тряпкой, висит одна единственная икона, и взгляд старика останавливается именно на ней, прежде чем тот решается заговорить. — Я пришёл к вам из соседней деревни, Чонгук-щи. Наш местный служитель церкви сказал, что не в силах мне помочь, но упомянул, что вы, сын пастора Чунсока, владеете такими навыками, как… Старик замолкает, мнётся, боится сказать вслух, а Чон уже заведомо знает, что услышит. Если до соседней деревни дошла молва, чей он сын и где он живёт, то жди теперь гостей… Даже после своей смерти ты не даёшь мне спокойно жить, отец. — Понимаете… — гость всё-таки решается продолжить. — Моя дочь вышла замуж за состоятельного купца. Отличная партия, они счастливы, вот только… Господин Сону, супруг моей дочери, купил особняк в качестве свадебного подарка, но то, что там происходит… Это не объяснить словами, Чонгук-щи, — старик утирает скупую слезу морщинистой рукой и дрожащим голосом продолжает: — Стены в том особняке говорят. Происходит какая-то чертовщина, не иначе… Чьи-то голоса, топот ног, даже ржание лошадей, Чонгук-щи! Мои дети, они… Им негде жить, понимаете? — Просите поселить их у меня? — хмыкает Чонгук. Отец сейчас был бы в ярости от проявленной дерзости. — Что вы! Я не… Прошу, я не так выразился… — Я понимаю, — останавливает его Чон, чувствуя укол совести при виде растерянного старика. — Но и вы поймите, я больше не практикую… Подобное. С тех пор, как умер мой отец, я отошёл от дел. И, к тому же, я был всего лишь его помощником. Отчаяние в глазах гостя достигает своего апогея и как итог — выплёскивается солёными каплями по испещрённым морщинами щекам. — Но… Мне не к кому больше обратиться, Чонгук-щи. Может, вы хотя бы попробуете? Я щедро заплачу, — дрожащим голосом молит гость, судорожно роясь в полах ханбока. После чего достаёт мешочек, наполненный звенящими монетами, и протягивает его Чону. Но тот в деньгах не нуждается. Всё, чего он хотел — это спокойствия и уединения вдали ото всех. Жить в этой деревушке, куда обычно ни одна душа не забредает, собирать травы по старой привычке, заваривать чай в любимой кружке и забыть всё, что связано с отцом, церковью и квисинами. Вот только старик, рыдающий на скамье с жалким мешочком в трясущейся руке, пробуждает то, чего Чонгук предпочитал бы совсем лишиться. Совесть. Но она здесь. Не спит, ворочается, мешает. А затем и вовсе голосом Чона говорит: — Расскажите, куда идти. Я отправлюсь сразу, как соберу всё необходимое для обряда.

*****

Чонгуку страшно. Это совсем не то чувство, с каким нужно идти на обряд экзорцизма, но ему до трясущихся поджилок страшно. Он не боится взглянуть в глаза смерти, не боится пыток или боли; сломанные кости, разодранная кожа, вырванные наживую ногти и реки крови не пугают. Он боится лишь своих мыслей. И того, что демоны могут их слышать. После того, как старик ушёл, Чон всю ночь не мог сомкнуть глаз — думал, размышлял, вспоминал нужные молитвы, которые обещал себе больше никогда не произносить, и бесконечно корил себя за собственную слабость. Наутро, едва оторвав себя от кровати, он искупался, а затем освятил воду единственным распятием, которое у него осталось после смерти отца. Опустившись на колени у огромного медного таза с водой, Чонгук опустил туда крест, вскинул взгляд на одинокую икону у окна и долго читал молитву, пристально вглядываясь в лики святых. После завершения обряда крещения разлил жидкость по сосудам разной величины и спрятал их в специальных отверстиях своей широкой рясы священника, накинутой на обычную рубаху и потёртые штаны. В сумку — кусок мела, чтобы на стенах одержимого дома рисовать кресты и обереги, отцовский молитвенник, несколько бутыльков со святой водой, а ещё свечи и травы — полынь, зверобой и вербену — для изгнания злых духов. Только вот все эти детали и приготовления не прибавляют Чонгуку уверенности и не отнимают страха. Он, с хрустом ломая сухие ветки под подошвами, пробирается сквозь густой лиственный лес по направлению к соседней деревне, где, по словам старика, находится дьявольский особняк. Солнце скоро уйдёт за горизонт и наступит тьма — время зла и нечисти. Время порочных мыслей и слабостей. И Чон знает, что очень рискует, выбрав для обряда ночное время, но откладывать его до следующего утра нет никакого желания. Чем быстрее начнёт, тем быстрее покончит с этим. Спустя около часа пути Чонгук останавливается у подножья холма, рассматривая огромный особняк из тёмного дерева, увитый плющом и утопающий в зареве заката. Всё как в лучших легендах о призраках и злых духах — одинокий дом на отшибе, построен обязательно на возвышенности и выполнен в готическом стиле. От такой банальщины Чон снисходительно хмыкает, поправляет висящую на длинном ремешке сумку и уверенно направляется вперёд, настраивая себя на то, что никаких демонов там нет. Обычное старое здание, которое наверняка скрипит даже от лёгкого дуновения сквозняка или мельчайшего шага — не более. А дети старика просто слишком впечатлительные. Но, ступив на хлипкий порог особняка, Чонгук с разочарованием и настороженностью осознаёт, что ошибся. От деревянных стен отвратительно разит серой, что явно говорит о присутствии нечисти, судя по всему поселившейся здесь уже очень и очень давно. Кажется, даже плющ пропитался этим запахом, и не удивительно, что листья некогда зелёного растения местами пожухли и потемнели. Чон ненавидит эту въедающуюся в кожу вонь. Она заставляет вспоминать то, что так хотелось забыть. Побуждает всплыть тот спрятанный на самое дно сознания ужас, когда восьмилетний мальчик должен был присутствовать на каждом обряде, проводимым отцом; наблюдать за муками одержимых, впитывать их отчаянные крики и не сметь отворачиваться, иначе в наказание придётся разбитыми от хлёстких пощёчин губами, стоя на коленях, всю ночь шептать молитвы, клянясь в раскаянии. Ты должен побороть себя, отречься от страха и принять вызов. Не оплошать. Доказать себе, что ты сильнее порока. Зажав в одной руке серебряное распятие, другой Чон осторожно толкает массивную деревянную дверь и входит внутрь особняка, осматриваясь по сторонам. Он ожидал наткнуться на тусклые проблески света из широких окон, а в остальном наблюдать лишь кромешную тьму, пугающе спрятанную по углам, но снова ошибся. Его взору открывается хорошо освещённый холл; повсюду стоят канделябры с горящими свечами, заляпанные воском — на дубовых столах, на каминной полке, на книжных невысоких шкафах. Буквально куда не поглядишь — десятки мелких огоньков пламени, отражающиеся в немигающих от удивления зрачках Чонгука. Он не понимает, что происходит в этом чёртовом доме. Здесь всё выглядит совсем не так, как должно выглядеть при одержимости, но знакомое чувство липкого, пропитывающего каждую клетку тела предчувствия чего-то нечеловеческого и зловещего говорит о том, что это очередная ошибка. Чон осторожно, следя за каждой тенью на стене, ступает дальше. Тихой поступью практически крадётся по вычурной красной дорожке, ведущей к просторной лестнице на второй этаж, откуда доносится слегка приглушённая музыка. Может, господин Сону вернулся? Или дочь старика? Нет смысла начинать обряд, пока в особняке есть посторонние. Чонгук шагает по длинному коридору в сторону источника звука, на всякий случай придерживая одной рукой сумку, где лежит всё необходимое для встречи с квисином или другой нечистью, а в другой уже привычно сжимает распятие. Он проходит комнату за комнатой, с долей любопытства осматривая стены, увешанные разнообразными картинами с пейзажами и портретами, возле которых висят канделябры с горящими свечами. Вокруг слишком светло, от тонких стен отскакивает приятная слуху мелодия, и если бы не запах серы и интуиция, Чонгук бы подумал, что с этим домом всё в абсолютном порядке. Дойдя до конца коридора, он попадает в просторный и тускло освещённый зал, у окна которого стоит чёрный рояль, и замирает. За роялем, вполоборота к Чонгуку, сидит человек. Его длинные пальцы с отблёскивающими от пламени свечи перстнями порхают над клавишами, глаза прикрыты, а голова слегка запрокинута назад. Тёмные, чуть завитые кудри липнут ко лбу и вискам, но музыканта это не отвлекает — тот наслаждается игрой и, кажется, не замечает ничего вокруг. Но это лишь кажется. — Очень невежливо подглядывать, мальчик. Присядь, не стой у порога, — не открывая глаз, глубоким голосом произносит человек. Чон нервно сглатывает, делая крошечный шаг вперёд. Кто это? — Господин Сону? — озвучивает первое, что приходит в голову. — Ты мешаешь. И я сказал тебе присесть, — отвечают ему вкрадчивым баритоном. Внутри щекочет надвигающееся чувство страха и лёгкой паники. Чонгук понимает, что человек перед ним точно не господин Сону. Но кто тогда? И человек ли это? — Кто ты? — вопрос слетает с губ приказным тоном. Экзорцист внутри Чона вопит об опасности, берёт управление в свои руки и тянется к сумке, извлекая оттуда молитвенник. — Мы уже перешли на ты? — прогулка пальцев по клавишам рояля прекращается, а музыкант медленно поворачивает голову в сторону Чонгука, сверкая алыми зрачками. — Где твои манеры, смертный? Реакция Чона срабатывает на уровне инстинктов. Той рукой, что сжимает распятие, он крестится, а следом раскрывает отцовский молитвенник и подрагивающим голосом зачитывает: — Exorcizo te, immundissime spiritus, omnis incursio adversarii, omne phantasma, omnis legio, in nomine Domini nostri Jesu Christi eradicare, et effugare ab hoc plasmate Dei! — руку, держащую крест, вытягивает в сторону одержимого и, не отрываясь от истёртых страниц, продолжает: — Vade, satana, inventor et magister omnis fallaciae, hostis humanae salutis! Раскатистый смех демона заставляет Чонгука поёжиться. Он думал, что нечисть здесь будет прятаться в стенах, но никак не в человеке. И если бы он знал об этом заранее, то никогда бы сюда не пришёл. — Назови своё имя, демон, — приказывает Чон. — И убирайся из тела этого раба Божьего, его душа никогда не будет принадлежать тебе! — Раба Божьего? — снисходительно фыркают ему в ответ. — Так меня ещё никто не оскорблял. Руки предательски дрожат, Чонгук не понимает, почему молитва никак не действует на нечисть, почему ни один мускул не дрогнул на лице одержимого. Его окутывает страх, пробирается под кожу, покрытую липким холодным потом, шепчет о надвигающемся провале и умоляет бежать. Но Чон стоит, не сделав ни шагу, лишь тянется рукой к карману и достаёт оттуда бутылёк со святой водой. — Какая отвратительная банальщина, Чонгук-и, — цокает демон, встав с круглого стула и оперевшись бёдрами, обтянутыми чёрной тканью кожаных штанов, о рояль. — Эта жалкая водица не изгонит меня. Разве что принесёт немного боли, но я люблю боль, — обольстительная улыбка трогает его губы, на что Чон морщится. Не смотри на него. Не смотри. Не смотри. Но он не может не смотреть. В нескольких метрах от него стоит настоящий порок. Слабость, грех, уязвимость, соблазн; то, за что в церкви не прощают. То, за что Чонгук раскаивался на протяжении нескольких лет, но так и не оправился. Так и не простил сам себя. Его искушение выглядит как падение в пропасть — весь в чёрном, весь в коже и дьявольски привлекателен; пухлые губы кровавого цвета, острые скулы и выразительный взгляд с поволокой, который притягивает и не отпускает. Это не человек. Это не одержимый. Это очередная ошибка Чонгука. — Ох, мой малыш расстроен? — ласково тянет тот, от кого нужно как можно скорее уносить ноги. — Старик Кихон обманул бедного маленького экзорциста... — приторно-сладко щебечет, медленно надвигаясь. Чон не шевелится, с ужасом понимая, что все его мысли — открытая книга, бери и читай. Демон уже в его голове. И разум кричит бежать, но соблазн — остаться. Распятие в руке жжётся, нашёптывает истину, напоминает о настоящей цели, но в ушах Чонгука лишь обволакивающий бархатный голос, а в глазах — отражение алых зрачков демона, что подошёл уже вплотную. — Старик знал, что здесь ты? — спрашивает хрипло, сжимая в одной руке крест, в другой — бутылёк со святой водой. — Мой мальчик, — длинные пальцы, что ласкали клавиши рояля, теперь ласкают скулу Чона. Невесомо, едва касаясь, но достаточно для того, чтобы задержать дыхание от страха. — Это я приказал ему привести тебя сюда. — Откуда ты знаешь меня? — озвучивает шёпотом, и совсем не тот вопрос, который следовало бы задать. Зачем я тебе? — Ты хорошо известен в наших кругах. Я о тебе наслышан. Нет, только не это, пожалуйста. Чонгук зажмуривается, пытается не смотреть в глаза пороку, хочет закрыть уши и больше ничего не слышать, хочет кричать, что демон ошибается, но сбитое дыхание говорит за него само — предоставляет улики, выказывает волнение. — Назови своё имя, дьявольское отродье, — Чон из последних сил борется. Понимает, что перед ним стоит не тот, кого нужно спасать от одержимости. Перед ним тот, от кого нужно спасать себя. Ещё одно ласковое касание к поалевшей скуле, а за ним томно и прямо в приоткрытые от шока губы: — Тэхён. Зови меня просто Тэхён, мой мальчик. — Я не твой, демон, — два шага назад и с вызовом во взгляде. — Моя душа и тело принадлежит Богу, мои мысли чисты и непорочны, — наглая ложь, в которую свято верит Чонгук, но не существо перед ним. — Кажется, ты забываешь, с кем имеешь дело, — Тэхён склоняет голову, не пытаясь вновь сократить расстояние. — Сам-то веришь в свои слова? Хочет верить. Думает, что верит. Прислушивается к голосу разума, душит в себе то грязное и тёмное, что просится наружу. Жаждет смыть собственную слабость, а заодно и самодовольную ухмылку с безупречного лица демона. Пусть это и импульсивный шаг, вызванный ощущением приближающегося поражения, но Чонгук ловит эту призрачную надежду на спасение, роняя распятие на пол и резким движением открывая сосуд со святой водой. Выплёскивая её в лицо Тэхёну, он ни о чём не думает, действует на инстинктах, но замирает, с испугом смотря на то, как демон спокойно слизывает влагу с губ, после чего растягивает их в насмешливой улыбке. Почему его кожа никак не реагирует? Почему не шипит от ожогов, разъедающих до костей? Чонгук в ступоре. Он ничего не понимает. Испуганно отшатывается спустя короткое мгновение и упирается спиной в стену. Видит, как происходящее забавляет Тэхёна, какое удовольствие это приносит ему. — Всё оказывается даже интереснее, чем я думал, — хмыкает тот, принимаясь размеренными шагами измерять пространство комнаты. — Хочешь знать, почему у тебя сейчас ничего не вышло? — бегло осматривает Чона, вжавшегося в стену, и довольно прищуривается. — Конечно хочешь, я вижу. Слышу. И чувствую твой страх, мой мальчик. Он так сладок… — демон запрокидывает голову, прикрыв глаза, и медленно облизывает губы, словно пробует его на вкус. — Ох… Он так сладок. — Замолчи, — Чонгук злится от бессилия. — Господи, услышь молитву мою. И вопль мой да придёт к Тебе, — крестится, будто это ему поможет. — Назови день и час своего ухода, демон! И проваливай обратно в Ад! — приказывает, но в ответ получает лишь всё тот же раскатистый смех. — Он не услышит тебя, Чонгук-и. Знаешь почему? — с нечеловеческой скоростью демон преодолевает расстояние к экзорцисту и хватает того за шею, слегка сдавливая. — Потому что твоя вера слишком слаба. Ты сломлен, мой мальчик. Твоя мать умерла при родах, потому что недостаточно верила в бога, — голосом отца говорит в его подсознании демон. Он наслаждается этим, знает, куда надавить и что достать из самых скрытых уголков сознания. Его рука всё ещё на шее, а голос пропитывает каждую мысль: — Твой последний обряд разрушил тебя. Показал, насколько ты слаб и порочен, — беспощадно вгрызается в разум уничтожающими фразами. — Ты помнишь ужас в глазах твоего отца, когда он вошёл в комнату? Пожалуйста, не надо. Я не хочу это вспоминать. В мыслях Чона мольба, а перед глазами — серые стены, грязный пол, на котором он лежал нагим и скулил от того, как демон вбивался в него резкими толчками, доводя до исступления. Чонгуку до позорной дрожи в теле нравилось это. Он сходил с ума от нечеловеческой силы, от осознания своей беспомощности перед падшим ангелом, что так умело доставлял удовольствие. Чон крошился на осколки от стыда, в то время как его бесчестно имели на твёрдом полу, пока он сжимал в руке распятие и громко стонал. А потом корчился от осознания, что хочет это повторить с кем-то более сильным. С тем, кто сломает его окончательно и бесповоротно. Когда дверь в комнату открылась и перед взором отца возникла эта картина, душа Чонгука надломилась. То, что он увидел в его глазах, будет сниться ему по ночам. То, что через неделю сердце Чон Чунсока остановилось, так и не оправившись от болезненного шока, будет преследовать его каждые день и ночь. Но хуже всего не это. Хуже всего то, что Чонгук почувствовал облегчение, когда отец, который всю жизнь изводил и издевался, заставляя бесконечно молиться, верить, отказаться от всех благ мира, ушёл из этого мира. Стоя у могилы родителя, Чон впервые ощутил свободу. И чувствовал вину за это. — Расскажи мне, как громко ты кричал, пока он брал тебя на том грязном полу? — Тэхён снова врывается в мысли, заставляет картинки перед закрытыми глазами суматошно меняться, возвращая в тот момент, когда было так сладко и хорошо. — Как сильно ты кончал, чувствуя член глубоко в себе? — Бесконечно сильно, — шепчет Чонгук, чувствуя на своей щеке чужой язык, прочерчивающий влажную дорожку от нижней челюсти до виска. — И так громко, что закладывало уши. Похвалой за откровенность ему служит слабый стон, слетевший с губ демона. — Покричишь для меня? Я слишком слаб, чтобы бороться. Я слишком устал притворяться. — Нет, мой мальчик. Ты слишком силён, чтобы отказывать себе в удовольствии в угоду богу, — читает его мысли Тэхён, наконец отпуская чужую шею, которую всё это время сжимал. Чонгук понимает, что проиграл. Что соблазн намного сильнее, что демон, стоящий перед ним и притягивающий к себе, сильнее самого искушения. Его беспощадная сила искрится в комнате, наэлектризовывает воздух, заставляя жадно давиться им. И Чон не хочет больше сопротивляться. Он понимает, что это конец. Вера покинула его, посчитав недостойным, а может, он на самом деле никогда и не верил, а всего лишь выполнял приказы отца. Что из этого правда? Какой Чонгук настоящий? Верный церкви экзорцист или простой грешник? Сын, пытающийся угодить отцу, или истинный служитель Богу? Он не может найти ответ. Так же, как и не может сдержать хриплого стона, когда демон, не прикасаясь, заставляет его тело, прижатое к стене, оторваться от пола на несколько жалких сантиметров и зависнуть в воздухе. Теперь он на самую малость выше Тэхёна, смотрит на него сверху вниз, утопая во взгляде с алым отблеском в зрачках; чувствует, как концентрация чужой силы прошибает тело током, сладко растекаясь по сознанию ощущением превосходства демона над ним. — Перестань терзаться сомнениями, Чонгук, — голос Тэхёна пробирает до мурашек своим ласковым тоном. — Какая разница, во что ты веришь? Отпусти себя. Конечно, я могу взять тебя силой, ты же понимаешь это? Но я хочу, чтобы ты покорился мне, — звук рвущейся ткани рясы режет по барабанным перепонкам, и, когда та падает на пол ненужной тряпкой, демон продолжает: — Я могу оставить тебя обнажённым, даже не касаясь твоей одежды. Я могу заставить тебя кончить, всего лишь проникнув в твои мысли. Я могу сделать так, чтобы ты ползал на коленях передо мной и умолял взять тебя. Оставь. Заставь. Сделай. Эти три слова набатом стучат в голове Чона, пока он разбито смотрит в глаза Тэхёну, наблюдая в них греховное вожделение, граничащее с желанием подчинить, присвоить, овладеть. — Попроси. Скажи, что ты отныне мой. — Нет, — Чонгук противится, играя по своим правилам. Он хочет отдать своё тело, может позволить влезть в свои мысли, рассказать и показать, чего на самом деле хочет. Но душу свою не отдаст. — Я заставлю тебя передумать, мой мальчик, — всё тот же ласковый тон, но теперь с привкусом недовольства. Чонгук собирается возразить. Открывает рот, чтобы сделать игру ещё слаще — раззадорить демона, заставить его проявить свою силу на полную мощь, чтобы получить как можно больше удовольствия, но давится воздухом, чувствуя, как оставшаяся на нём одежда с хрустом рвётся и разлетается ошмётками по комнате. Он инстинктивно пытается опустить голову и посмотреть на себя обнажённого, но тело не слушается — демон контролирует его полностью. И осознание этого — своей абсолютной беспомощности и подчинения — провоцирует закатить глаза от вспыхнувшего возбуждения. — Сейчас мы немного поиграем… Демон изводит. Кончиками пальцев ведёт по обнажённой коже груди, задевая торчащие от желания соски, губами припадает к шее, языком вырисовывая на ней узоры, известные лишь ему одному. Чон не может пошевелиться, хотя тело так и молит выгнуться навстречу ласке; он только дышит загнанно и закусывает щёку изнутри, надеясь получить капельку боли, приводящей в чувства. Прохладные ручьи сквозняка, прогуливающиеся по нагой коже, не спасают — та пылает изнутри, горит адским пламенем, как напоминание об уязвимости Чонгука, о его греховности и слабости. И он хочет сгореть дотла. Разлететься пеплом по комнате, оседая самой тёмной частью своей души на кроваво-алых губах Тэхёна, что так развратно целуют ключицы, оставляя следы острых зубов и зудящей боли. — Посмотри, как ты хочешь принадлежать мне, — томно шепчет демон, опускаясь ниже и прикусывая кожу живота. — Ты так сильно течёшь даже от невинных ласк, — становится на колени, с жадностью рассматривая вздрагивающий от возбуждения член Чонгука. Пальцем собирает с пунцовой головки каплю естественной смазки, что тонкими вязкими нитями капает на пол, и облизывает его, закатывая глаза от наслаждения. — Вкусный. Слишком вкусный. Сладкий, как самый порочный грех, — он сочно сплёвывает на член и размазывает собственную слюну со смазкой, слыша тихое поскуливание сверху. Надрачивает быстро и размашисто, большим пальцем давит на уретру, едва не царапая ногтем; мучит и терзает, истязает и уничтожает остатки здравого смысла в голове экзорциста. Чонгук окончательно пленён и повержен. Он стискивает челюсти до скрипа зубов, хочет толкнуться в сжатый кулак Тэхёна, но тело всё ещё неподвижно. — Прошу, возьми его в рот. Сделай хоть что-нибудь, — ему хочется умолять, игнорируя сковывающий стыд, но демон непреклонен: — Повелеваешь именем твоего бога? Приказываешь мне, экзорцист? — сквозь издевательский смешок. — Прошу. Всего лишь прошу, — позорно хнычет Чон. — Скажи, что принадлежишь мне, и я положу к твоим ногам весь мир, мой мальчик. — Никогда. Ответ злит Тэхёна. Чонгук хорошо это чувствует собственным телом — невидимые тиски сжимают его, пока демон с такой же силой сжимает член у основания, не давая кончить, потому что знает, какое удовольствие приносит Чону ощущение полного подчинения и уязвимости. А следом ещё одним доказательством недовольства служит слетевший с крепления на стене канделябр со свечами, с грохотом упавший на пол. — Я подожду, пока ты начнёшь умолять дать тебе кончить, — рычит Тэхён, поднимаясь с колен. Он отходит к роялю, оставляя Чонгука висеть безвольной куклой, прижатой к стене, после чего достаёт из кожаной сумки бутылёк с неизвестной Чону жидкостью и возвращается к нему. — Своей непокорностью ты делаешь хуже только себе. Я слишком долго наблюдал за тобой и ждал нашей встречи, чтобы так просто тебя отпустить, — с этими словами демон льёт содержимое бутылька на член Чонгука, размазывает слегка вязкую жидкость, прислушиваясь к шипению сверху, и довольно улыбается: — Жжётся немного, правда? Это зелье поможет продержаться тебе подольше. Эта боль слишком приятная Чону. Он не совсем понимает суть наказания, потому что получает лишь удовольствие от мелких покалываний на сочащемся смазкой члене. А следом чувствует такое же жжение на внутренней стороне бёдер и с шумом выдыхает через нос. Что ты задумал, чёртов демон? — Я бы хотел, чтобы ты сжал свои прелестные ножки сам, но ты такой упрямый… Придётся всё делать самому, — Тэхён силой сводит бёдра Чонгука так, чтобы они плотно прижимались друг к другу, а затем совсем немного приспускает свои чёрные брюки, обнажая стоящий член: — Не смей отводить взгляд и не смей кончать, пока я не разрешу. Ты прекрасно знаешь, что наказание за непокорность может быть далеко не таким невинным. Будь послушным, мой мальчик, и я тебя вознагражу. Чонгук чувствует, что теперь может оторвать голову от стены и опустить взгляд вниз. И то, что он видит, срывает ему крышу — длинные пальцы Тэхёна больно впиваются в кожу бёдер, слегка разводя их, а затем влажная от смазки головка проскальзывает между ними, отчего с губ демона срывается урчащий стон. Он начинает размашисто толкаться между сведённых ног Чона, со шлепками ударяясь своими бёдрами о чужие, сминает пальцами упругую кожу, слегка царапая, и впитывает каждый звук, слетевший с поджатых губ экзорциста. — Будь громким для меня. Я хочу слышать, как тебе нравится быть со мной, — рычит Тэхён, обхватывая член Чонгука и начиная его несдержанно надрачивать, на что Чон лишь позорно скулит, чувствуя как горячо и скользко демон трахает его между ног. Хочется свести их ещё сильнее, сжать крепче, чтобы услышать похвалу. Чтобы ему сказали, какой он грязный и повинующийся. Я хочу быть послушным для тебя, Тэхён. Демон слышит это. Чувствует. Громко взрыкивает нечеловеческим голосом, отчего Чон впервые срывается на откровенный стон и больше не сдерживается — не отводит взгляд, как ему приказывали, противостоит желанию запачкать своей спермой живот Тэхёна; лишь звонко стонет, наблюдая за тем, как крупная головка демона исчезает между сведённых бёдер, пошло хлюпая. — Сейчас я отпущу тебя, экзорцист. И ты как послушный мальчик не будешь пытаться сбежать или читать свои глупые молитвы. Ты подойдёшь к роялю и будешь делать то, что я скажу, ведь так? — шепчет Тэхён, замедляясь. Ласково и слишком нежно втягивает в рот набухший сосок Чонгука, обводя его языком, пока рукой неспешно водит по влажному от количества зелья и естественной смазки члену. — Да, прошу. Я хочу коснуться тебя, — млеет Чон. Он действительно хочет сейчас быть послушным. Хочет получить вознаграждение за свою покорность, услышать похвалу из уст демона, сила которого заставляет кровь застыть в жилах. Тэхён отходит на несколько шагов назад и отпускает из своего плена. Чонгук едва удерживается на ногах, когда приземляется на пол, но, как и обещал, ничего не предпринимает для того, чтобы сбежать или нанести вред. Даже коснуться не спешит — молча выполняет приказ. Пошатываясь, идёт к чёрному роялю, смущённо пытаясь прикрыть наготу руками, но внутри клокочет знакомое чувство удовлетворения от осознания того, каким видит его Тэхён. — Умница, мой мальчик, — ласково хвалит демон. И от этого тона, от этих слов кожа Чонгука покрывается мурашками. — А теперь покажи себя. Твоё тело прекрасно, не стоит его прятать, — добавляет с нескрываемым восхищением, стоя в нескольких метрах со всё ещё приспущенными штанами, и не спеша водит рукой по члену. Такое внимание приятно. Все эти слова так дьявольски приятно слышать Чону, что он готов сделать всё, что угодно, лишь бы получить ещё. Игнорируя робость и смущение, он опускает руки по швам, позволяя Тэхёну ещё раз взглянуть на себя обнажённого. Щёки пылают, но довольное мычание демона жжёт ещё сильнее. — Такой молодой и безупречный. Сколько тебе лет, Чонгук-и? — Двадцать четыре, — честно отвечает Чон, всё ещё робея от пристального взгляда. — А тебе? — глупый вопрос слетает с губ машинально. — Мне всегда двадцать семь, — урчит Тэхён и закусывает нижнюю губу, пожирая того глазами. — Красивый… Дьявол, какой же ты красивый, Чонгук. Но я хочу видеть больше. Ты же умный мальчик, да? Я знаю, что ты умный. И уверен, ты хорошо понимаешь, о чём я тебя прошу. Короткое замешательство вкупе с озадаченностью заставляют Чона замереть. Он видит во взгляде демона неистовый голод, видит, как обильно течёт его член, торчащий из-под рубахи, но не до конца понимает, что может ему дать. Как ещё показать себя, чтобы удовлетворить его? В голове мелькает только одна подходящая мысль, которую Чонгук решает использовать. Он медленно разворачивается к Тэхёну спиной, подходит вплотную к роялю и ложится на него грудью, слегка расставляя ноги. Руки ложатся на ягодицы и разводят их в стороны, позволяя демону впиться взглядом в призывно сокращающуюся дырочку. От лихорадочного возбуждения Чон сжимается, чувствуя на себе ненасытный взгляд алых зрачков, но послушно терпит, не давая смущению заставить себя прикрыться. Ему так хочется услышать ещё этих ласковых слов… Скажи, что ты видишь, Тэхён. Тебе нравится? — Умница. Мне очень нравится, мой мальчик. Ты так хорошо понимаешь меня, так хорошо справляешься, — вновь искушает демон, подходя ближе. — Скажи, ты будешь для меня громким, когда я возьму тебя прямо на этом рояле? — оказавшись рядом, он сплёвывает на указательный палец и проводит им между половинок, размазывая слюну, после чего на одну фалангу вводит его внутрь. Из груди Чонгука вновь вырывается хриплый стон. — Буду. Пожалуйста, буду, только дай мне кончить. — Не спеши, мой хороший, — Тэхён снова отходит к сумке и возвращается уже с другим бутыльком. — Это зелье не будет приносить боли… — Нет, — прерывает его Чон. — Я хочу, чтобы было больно. Пожалуйста, сделай мне больно, — зажмурившись от стыда, просит он. — Глупый. Ты правда веришь, что таким образом сможешь искупить вину? — фыркает демон. — Бог не простит тебя за то, что ты трахаешься с падшим ангелом, просто потому, что при этом тебе будет больно, Чонгук. Уйди из моих мыслей. Чон злится. Тэхён прав, но пусть катится в ад со своей правотой. — Просто трахни меня уже, достаточно разговоров, — произносит сквозь сжатые зубы, за что получает болезненный шлепок по ягодице, а следом чувствует пальцы в своих волосах, которые сжимают спутавшиеся пряди и оттягивают их, заставляя запрокинуть голову. — Уверен, что хочешь так? Не скули потом, я уже не остановлюсь, даже если будешь умолять об этом, — шипит Тэхён, прижимаясь влажным членом к заднице Чонгука. — Так я смогу быть для тебя громким. Заставь кричать меня, демон, — на этот раз искушает Чон, шёпотом разжигая пламя в тёмной душе Тэхёна. Тот не медлит — смазывает пальцы в зелье, льёт немного на сокращающийся сфинктер и вводит сразу два пальца, отчего Чонгука выгибает дугой от сладкой боли, смешанной с удовольствием. — Вот так, да… — Мой мальчик такой испорченый, — толкаясь по костяшки в горячую узость, урчит Тэхён. — Так хочет быть наказан, — ускоряется, не жалея припухшую от стимуляции дырочку. Та развратно хлюпает, вязкое зелье стекает по мошонке, капая на пол, но Чону слишком хорошо. Он готов рыдать от удовольствия и стыда; от того, какой грязный и податливый сейчас, как сильно ему нравится быть в руках демона. — Поцелуй. Поцелуй меня, — с мольбой в голосе. Тэхён, не вынимая пальцев, склоняется к Чонгуку, практически ложась на него, поворачивает его голову к себе и жадно целует, слизывая с губ очередной стон. Вгрызается в них, терзает зубами, причиняя лёгкую боль укусами, которые тут же залечивает нежными поцелуями. Чон позорно хнычет демону в губы, распластавшись на крышке рояля, пытается подмахивать трахающим его пальцам, гонясь за удовольствием, но ему мало. Нужно больше. — Хочу тебя в себе, — прервав поцелуй, признаётся он. Демон ядовито хмыкает. — Осторожнее с такими фразами, Чонгук. Ты забываешь, с кем имеешь дело, а я могу неправильно трактовать твои слова. — Я хочу, чтобы ты взял меня, как и обещал, на этом рояле, — недовольно чеканит каждое слово Чон. Его разрывает от концентрации демонической силы и нежности, смешанных в странный коктейль, а желание наконец-то кончить жужжит на подкорке назойливой мухой, заставляя провоцировать. — Я слишком мягок к тебе, — рычит Тэхён, отстраняясь. — Другой за такую дерзость давно бы распрощался со своей жалкой жизнью. — Смерть мне не страшна. — Думаешь, в Рай попадёшь? — и вновь этот издевательский смешок, на который Чонгук даже головы не поворачивает. — Может, мне просто убить тебя, и встретимся уже на моей территории? Твоё место там, экзорцист. — Слишком много разг… — Чон вскрикивает, не успев договорить фразу, так как Тэхён, не желая слушать пререканий, с размаху входит на всю длину, вжимаясь в ягодицы лобком. — Мне нравится, как ты вопишь, — довольно тянет тот, замирая всего на несколько секунд, а после — вколачивается в тело Чонгука так, как тот просил: не жалея, на грани с болью, которая была так желанна. Рука Тэхёна ложится на плечо Чона, другую он укладывает ему на талию, чтобы удобнее было притягивать для хлёстких толчков, насаживая до упора. Он трахает его быстро, грубо, дьявольски хорошо и глубоко, до сорванного голоса и слёз, стекающих по румяным щекам. Не позволяет касаться себя, явно наслаждаясь тем, как Чонгук скулит и хнычет, умоляя о разрядке. Как с усердием подмахивает, потираясь собственным членом о крышку рояля, чтобы получить хоть какую-то стимуляцию. — В тебе так хорошо… Так узко, — сквозь сбитое дыхание урчит Тэхён, продолжая фрикции. — Тот демон был у тебя первым, ведь так? — Д-да. — Я найду его и прикончу. Разорву на куски и скормлю адским псам, — с режущей сталью и отравляющим ядом в голосе. — Поднимись, — приказывает демон, с пошлым хлюпом выйдя из распухшего и покрасневшего ануса. Чонгук послушно встаёт, покачиваясь на ватных ногах, и, держа того за руку, молча следует, куда скажут. Ему уже всё равно, что будет дальше, лишь бы позволили кончить. — Садись сюда, — опустив крышку клавиш, Тэхён ждёт, пока Чон усядется и, как только тот принимает удобную позу, втягивает в поцелуй, жадно вылизывая его рот. Ты что, ревнуешь, демон? Хотел быть у меня первым? Эти мысли проносятся в сознании слишком быстро, но Тэхён успевает их поймать. Его накрывает яростью, которую он выплёскивает так, как нравится Чонгуку — удерживая того под коленями, вновь входит до упора, сразу набирая быстрый темп. Чону в спину больно упирается корпус рояля, искусанные губы горят, внизу живота безумно тянет, но ему слишком нравится всё происходящее, чтобы жаловаться. Он вновь старательно подмахивает, едва удерживаясь на крохотной крышке, стонет так громко, что, кажется, стены дрожат. И упивается взглядом с отблеском алого, в котором столько похоти, желания и обожания, что хочется сдаться. На него никто так не смотрел. Чонгук никогда не знал любви, но что-то в глазах демона заставляет сердце болезненно сжаться, а в мыслях поселиться пагубным сомнениям, нашёптывающим, что рядом с ним он сможет быть счастлив. Тэхён даёт ему то, о чём он просит — хвалит, когда необходимо это услышать, причиняет боль, потому что знает, как ему это нравится, но тут же топит в ласке и нежности, показывая, что Чон не просто игрушка для исполнения похотливых желаний, а что-то большее, возвышенное. Тэхён даёт Чонгуку призрачную надежду, что он ещё кому-то нужен в этом мире. Со своими грехами, с порочностью и грязью. Просто потому что он есть. Это осознание простреливает новой вспышкой возбуждения, накрывая с головой и вырывая из груди жалобное: — Я сейчас кончу, Тэхён, — ещё одна слезливая попытка добиться желаемой разрядки. — Прошу, разреши мне кончить… — Хорошо… Хорошо, кончай, мой мальчик, — выдыхает ему прямо в губы демон, вогнав член до упора и замерев. Тугие стенки сжимают его ещё сильнее, пока сперма толчками выходит из Чонгука, пачкая их животы. Чон срывается на плач, его разрывает на части от безумного удовольствия и сладкой неги, растекающейся по телу, словно тёплая карамель. Он буквально рыдает, пока Тэхён одной рукой нежно утирает его слёзы, а другой держит за колено и делает последние несколько толчков, изливаясь внутрь. — Ты умница, Чонгук-и. Самый прекрасный и послушный, — успокаивает его, продолжая утирать нескончаемые дорожки слёз. — Я же дерзил тебе. Значит, не послушный, — сквозь всхлипы спорит Чон. — Ты этим только разжёг во мне страсть, — Тэхён оставляет на его губах невесомый поцелуй, а затем опускается на колени, с наслаждением наблюдая, как из сокращающегося ануса тонкими струйками вытекает его сперма. — И ты заслужил награду, мой мальчик, — на короткое мгновение подняв взгляд на замершего Чонгука, он припадает губами к растянутому входу, сразу проталкивая язык внутрь. Это так грязно. Так пошло и греховно, что Чон готов скулить от стыда и ощущения того, как мокро его вылизывают. А когда демон присасывается, громко хлюпая и развязно чавкая от большого количества слюны и спермы, он вновь срывается на звонкие в ночной тиши стоны. Хочет запятнать себя ещё больше, умоляя: — Поцелуй меня. Прямо сейчас поцелуй. Видит, с каким удовольствием Тэхён поднимается на ноги, понимая, о чём его просят. А потом разлетается на атомы, когда тот влажно целует, передавая в рот свою же сперму. Чонгук жадно слизывает её, глотает, тянется к губам, потому что хочет ещё, ещё, ещё. Но демон отдал всё, что мог. Даже больше, чем кажется Чону. — Ты самый настоящий грех, мой мальчик, — разорвав поцелуй, Тэхён пронзительно смотрит в глаза Чонгука, топя в щемящей нежности, совсем не присущей демону. — И если бы я всё ещё был ангелом, то ради тебя всё равно бы пал. Нельзя. Нет. Нельзя. Чонгук снова противится. Душит все эмоции и чувства, бурлящие на поверхности. Разрушает в себе желание остаться и принадлежать, потому что считает это неправильным. Он слишком резко встаёт с рояля, пытаясь найти свои вещи, но те бесполезными ошмётками разбросаны по комнате. А демон всё понимает. Потому что слышит. — Будь моим, Чонгук. Покорись мне, и я покажу тебе вечность. Я не могу. Игнорируя недовольный взгляд с нотками тоски, Чон рыщет по комнате, пытаясь найти хоть что-то, чем можно прикрыться. Он понимает, что делает это больше для того, чтобы понять, как действовать дальше. Сдаться демону? Отдать ему свою душу? Ни за что. Чонгук себя не простит. Зачем ему вечность, в которой он будет ненавидеть себя? — Не противься, Чонгук. Что тебе останется в этом мире? Жизнь в захудалой избе на окраине безлюдной деревни? Ты остался без веры, без бога. Что тебя держит здесь? — манит Тэхён, дёргая за ниточки израненной души. В глаза бросается чей-то старый халат, одиноко болтающийся на вешалке, который Чон со злостью срывает и накидывает на обнажённое тело, пряча его от пытливого взгляда. Как ему уйти отсюда? Демон так просто не отпустит, он ясно дал это понять. И Чонгук чувствует, что у того хватит силы и желания переубедить, а потому судорожно ищет пути отступления, пока ещё может бороться. Ты остался без веры, без Бога. Слова, брошенные Тэхёном и так больно ударившие под дых, всплывают в сознании. Они звучали слишком уверенно и обжигающе, но… Настолько ли он прав? Чонгук делает несколько широких шагов к распятию, всё это время валявшемуся на полу, поднимает его, целуя сердцевину, после чего крестится, задрав голову к потолку. Это мой последний шанс на спасение. — Опять ты за своё… — скучающим тоном тянет Тэхён, закатывая глаза. — Мы это уже проходили, помнишь? Водички подать, чтобы ты побрызгал? Лёгкая улыбка трогает зацелованные губы Чона. Он верит. Сейчас он верит так, как никогда в своей жизни, потому что на кону его собственная душа. — Vade, satana, inventor et magister omnis fallaciae, hostis humanae salutis! — по памяти читает молитву, вкладывая в каждое слово столько силы, что шторы на окнах начинают боязно покачиваться. — Da locum Christo, in quo nihil invenisti de operibus tuis; da locum Ecclesiae uni, sanctae, catholicae, et apostolicae, quam Christus ipse acquisivit sanguine suo! — Чон видит, как кожа Тэхёна начинает шипеть, испуская пар, и застывает, не решаясь продолжить. Он десятки раз видел обряд изгнания, глушил в себе чужие крики и жалость к одержимым, но почему сейчас сомневается? — Чонгук… Но как? Почему? — растерянно спрашивает тот. Тянет руки, хочет податься вперёд, но его тело слишком ослабло и каждое движение заставляет выть от пронзающей боли. — Если я верю в тебя, демон, значит, верю и в Бога, — дрожащим голосом произносит Чонгук. Он не понимает, почему хочется остановиться и прекратить причинять муки Тэхёну. Но экзорцист внутри него снова здесь, он царапается, приводя в чувства, и не даёт передумать, крича не своим голосом: — Humiliare sub potenti manu Dei; contremisce et effuge, invocato a nobis sancto et terribili nomine Jesu, quem inferi tremunt, cui Virtutes caelorum et Potestates et Dominationes subjectae sunt; quem Cherubim et Seraphim indefessis vocibus laudant, dicentes: Sanctus, Sanctus, Sanctus Dominus Deus Sabaoth! — молитва льётся вместе со слезами, потому что Чон видит, как корчится от боли Тэхён, взглядом умоляя его остановиться. Но он не может. Не может отдать свою душу, иначе от него больше ничего не останется. — Не делай этого, мой мальчик, — из последних сил хрипит демон. — Я всё равно вернусь за тобой. Буду искать хоть целую вечность, в этой жизни и в следующей. Но не отпущу и не отдам никому. Ни богу, ни Люциферу. Чонгук утирает слёзы и смотрит сломленно, будто извиняясь за то, что должен сделать. Медленным шагом подходит к Тэхёну, всё ещё чувствуя исходящую от него нежность. Такую, которой никогда не чувствовал и уже не почувствует. Пропитанную тоской и болью, но принадлежащую лишь ему. Сквозь всхлипы, сквозь собственные муки сомнений, он произносит последние слова, приложив распятие к покрытому испариной лбу демона: — Domine, exaudi orationem meam. Et clamor meus ad te veniat. Vade retro, Satana. Истошный вопль, с которым тот исчезает, изгнанный обратно в Ад, закладывает уши. Чонгук обессилено валится на пол, содрогаясь в рыданиях. Он поступил правильно. Очистил этот мир от зла, не сдавшись и отстояв себя. Он всё сделал правильно, но почему тогда так больно?

*****

Kxllswxtch — Waste

Когда-то жил дурак,

Который думал, что найдет

Цель своей жизни в пути.

Не беги и не прячься

От истины, которую ты принял:

Все, что существует, пропадает зря.

В доме Чонгука больше нет места лику святых. Та единственная икона, что одиноко стояла у окна, три года назад истлела в пламени печи, отражаясь ярким отблеском в чёрных зрачках Чона, следящего за тем, чтобы всё обязательно сгорело дотла. Жизнь и до этого не имела особых красок, но сейчас будто совсем утратила всякий смысл. Чонгук потерян. Он впервые в жизни по-настоящему потерян и совершенно не знает, как с этим справляться и где себя найти. Поначалу казалось, что это тошнотворное чувство со временем пройдёт, но, чёрт возьми, три года тянулись как вечность, а Чон всё ещё чувствует себя чудовищно разбитым. Он всё так же ходит в лес колоть дрова, по привычке всё так же собирает травы, но теперь предпочитая срезать только шалфей — для чая. Всё так же заваривает его в любимой металлической кружке, но стоит сделать глоток, как приходит мучительное осознание — он не чувствует вкуса. Всё в этой жизни потеряло свой вкус. Больше не хочется прожёвывать дни, не хочется их смаковать — выплюнуть бы и втоптать в грязь подошвой, чтобы поскорее всё закончилось. Одиночество внезапно наваливается тяжёлым грузом. Оно давит, больно сжимает в тиски и заставляет позорно жалеть себя, бросая в оглушающую пустоту мольбы прийти и спасти его. Но он знает, как выглядит его спасение. Смирился, принял. Оно — с кроваво-красными губами и тёмными как сама ночь глазами с проблеском алого. Его спасение было так близко, оно прижималось своим горячим телом, ласкало так, как нужно, безмолвно молило принять его. Но Чонгук бездумно опустил его в копилку собственных ошибок и ночных кошмаров. Не делай этого, мой мальчик. Эта фраза, произнесённая хрипло и обречённо, отпечаталась на подкорке сознания, на рёбрах и под ними — там, где больнее всего. И Чонгук больше не в силах выносить её в одиночестве. Ему необходимо исповедаться, но говорить не с кем — стены захудалой избушки устали от его нытья. Чону не к кому идти. В деревне нет ни одной живой души, кроме него, да и он бы поспорил о том, что его собственная душа ещё в силах дышать. Чонгук обессилен и сломлен. Настолько, что готов говорить даже с мёртвыми, лишь бы немного облегчить страдания. — Здравствуй, отец. Ты, наверное, удивлён видеть меня. Но вот я здесь, — он садится на прогретую солнцем землю, рассматривая хлипкий, покосившийся деревянный крест. — Мне больше не к кому идти. Понимаешь, в каком я отчаянии, если пришёл к тебе? — с губ слетает разочарованный смешок. — Мне всегда было интересно… Ты любил маму? Почему никогда не рассказывал о ней? А меня любил, отец? — тяжёлый вздох. Какой же он глупый и отчаявшийся. — Молчишь… А я тебя ненавидел. Ты был единственным человеком в моей жизни, но не научил главному — любить. Я совсем не знаю, как это. Не понимаю, как различить любовь в этом сгустке эмоций и чувств внутри меня. Мне просто постоянно больно и тоскливо. И я уже тысячу и двести девять дней думаю только о нём. Тысячу и двести девять ночей вижу во снах только его. И не понимаю, что со мной происходит. Чонгук замолкает. Прислушивается к ветру — тот колышет ветви деревьев, шурша зелёными листьями, обласкивает кожу лица — нежно, как Тэхён, когда утирал слёзы с его щёк. Он пытается прочувствовать каждое дуновение, услышать каждую покачивающуюся травинку, чтобы просто отвлечься и не дать себе унизительно разреветься. Тэхёна здесь нет. Слёзы утирать некому. — Этот чёртов демон… Нет, он не демон. Он самый настоящий дьявол, отец, я тебе клянусь, — шепчет Чон, боясь, что его кто-то услышит. Но он совсем один. — Тэхён, он… Не знаю, околдовал меня? Приворожил? Привязал к себе? Я не понимаю, отец. Мне кажется, я одержим. Наверное, так и есть, но обряд изгнания провести некому. Мы провели вместе всего одну ночь. Это было грязно и развратно, но так… Хорошо. Прости, что рассказываю об этом. Ты, вероятно, сейчас очень зол, — хмыкает Чонгук. — Я думаю, что Тэхён тоже. Наверное, он в ярости за то, что я сделал. Он так кричал, отец… Лучше бы я оглох и никогда этого не слышал. Но я поступил правильно, да? Так пусть сгорит в аду эта правильность. Ветер усиливается, вдалеке виднеются надвигающиеся грозовые тучи, хотя весь день был солнечным и не предвещал дождя. Чон задирает голову к небу, пытаясь найти там ответы, лишь бы не сидеть в тишине. — Это ты так злишься? Хочешь наказать меня дождём? Не стоит, отец. Я достаточно наказан, поверь на слово, — голос сквозит безысходностью, но Чонгук даже не пытается казаться сильным. Он здесь не для этого. — Как думаешь, Тэхён простит меня? Я хочу верить, что да. Он обещал вернуться за мной. Наверное, чтобы убить. Но… Он же не Бог, он умеет прощать, я почти уверен в этом. Тэхён не считает грехом то, что я спал с демоном. Не считает мерзким то, что я люблю, когда мне причиняют боль, а потом нежно её залечивают поцелуями. Он принял меня таким, какой я есть — грязным, порочным и сломленным. В этом я, конечно, не до конца уверен, но мне так кажется. Когда он просил меня остаться с ним, я верил ему. Будто он и правда хотел, чтобы я остался. Дождь редкими каплями спускается с неба, успокаивающе ложится на горячую кожу, приводя в чувства. Чонгук понимает, что засиделся. Вероятно, промокнет сильно, пока дойдёт до дома. Может, заболеет, но на это плевать. — Я пойду, отец. Спасибо, что выслушал. Это так глупо… Всё, что я наговорил здесь. Я не должен так тянуться к нему, после одной единственной ночи. И… Я, кажется, уже забываю, как он выглядит. Точно помню, что дьявольски красиво. Как самый сладкий грех, — Чон глубоко вдыхает, поднимаясь на ноги. Легче не стало, но пора уходить. Путь предстоит неблизкий. — До встречи, отец. Он шагает неспешно, втаптывая подошвами грязь глубже в землю. Под ногами мокро — под веками тоже, как и на щеках. Хотелось бы, чтобы это был дождь, но это лишь очередное проявление слабости. Чонгук обещает себе, что это в последний раз, но он нарушал это обещание уже тысячу и двести девять раз. Домой приходит промокшим до нитки. Отогревается горячим чаем, сушит вещи у холодной печи — плевать, когда-нибудь высохнут. Завтра в лес можно не идти — дров достаточно заготовлено к холодам, к тому же они будут сырые от дождя. Как же глупо. Чонгук пытается забить мысли хоть чем-то — рассуждениями о дровах, вещах, чае, лишь бы больше не думать и не вспоминать. А вечером, когда сумерки окутывают безлюдную деревню, это делать тяжелее всего. Нужно просто лечь спать. Постель холодная, но Чон греет её своим телом, кутаясь в старое одеяло. Скоро всё наладится, он уверен. Нужно лишь ещё немного подождать. Но, когда веки тяжелеют и Чонгук балансирует на грани сна, он слышит у окна странное шуршание. По старой привычке действует на инстинктах — напрягается, прислушиваясь, и как можно тише встаёт с кровати, пробираясь к дверям едва слышно. В голове мелькает мысль взять в руки распятие, оставленное напоминанием об ошибке, но Чон вовремя одумывается. Оно ему уже ничем не поможет. Три коротких стука в дверь, от которых он вздрагивает. Старик Кихон? К чёрту. Плевать, кто бы там ни был. Смерть Чонгуку не страшна. Он медленно, не спеша открывает железный засов и распахивает дверь, без каких либо эмоций бросая взгляд на незваного гостя, пытаясь в тусклом свете лампы рассмотреть лицо незнакомца. И давится воздухом. Сердце стучит где-то под ногами, но так громко и быстро, что слышно даже сквозь шум дождя. Его не обманули, не бросили. За ним пришли. Чтобы убить, забрать с собой всего или же только душу — неважно. Чонгук готов принять любой исход. Ему совершенно нечего терять. Он лишь хочет попросить прощения за причинённую боль и хотя бы попробовать просто поговорить. Или, может, взять за руку? Это было бы замечательно, Чон скучал по его прикосновениям. Он подбирает слова, с помощью которых сможет извиниться, раскаяться, но, когда открывает рот, с потрескавшихся губ слетает лишь: — Я ждал тебя. Тэхён, я так долго ждал тебя.