Королева жезлов

От терпко-сладкого дыма благовоний едва пощипывало глаза, уставшие, сонные. Эйк в волнах полудрёмы несколько раз перемешала колоду, следом ещё раз, не решаясь выложить на застеленный тёмным бархатом стол десять карт «желанной встречи» . Саму Эйк несильно это волновало, и встреча была бы не столь желаемой. Приятной, может быть, но рассыпаться в стараниях ради этого девушка не спешила: сложится что-то с другим человеком, ну и хорошо, нет — и бог с ним. Волновало сиё больше её маму, бывшую в браке долгих тридцать пять лет, пока отец не ушёл из семьи к молодой любовнице; плохого своей дочери она не желала, но местами перегибала палку, заставляя Эйк гореть от подавленного гнева. В такие моменты она особенно сожалела, что в их семье дар ясновидения, искусства ведьминского, передаётся через поколение, а не каждой женщине. Мама бы прикоснулась к Эйк в нежном родительском жесте и всё бы поняла; и не было бы никакой необходимости чувствовать себя неловко, говоря о собственной гомосексуальности. Не то что это было плохо, просто добавляло сложностей. А их у молодой ведьмы и так было завались — от сущности, которую пора было сбагрить к отцу-прародителю, до перебоев в электричестве в её старом кирпичном доме, — и новых не нужно, спасибо. Эйк шумно втянула воздух, ругая саму себя за нерешительность, глупую, ребяческую. Выпадет на первой позиции, к примеру, Верховная жрица, и всё, ясно и понятно, что в близких взаимоотношениях она не заинтересована; не мучить ни себя, ни карты. Эйк подумала о себе, облекла собственное чувство самой себя в автопортрет, кое-где размытый от нечётких представлений, и разложила карты. На кончиках пальцев сжглось теплом, мир на её доброту отвечал правдой. — Угу, — в полувздохе-полумычании не было конкретной эмоции. Эйк упёрлась локтём в стол, сминая бархат, её голова упала на раскрытую ладонь. Она наизусть знала значения каждой выпавшей карты, но облегчения это не принесло. Она оглаживала нежным материнским взглядом первую, вторую, третью, будто ища полутон, другое значение, но всё складывалось вполне однозначно: выпавшие карты о готовности открыть своё сердце, принять свою земную сущность и построить отношения, в которых будет много заботы и тепла. Эйк могла это принять. Но карты откровенно насмехались над ней, когда как совет легли Влюблённые — отдохни от разума, Эйк, дай любви залечить твои раны. Матери бы понравилось. Хорошо, что она ничего не понимала, а в Смерти видела смерть в прямом смысле . Королева Жезлов, будущая девушка. Что девушка, сомнений не возникало: парни ведьму не интересовали, разве что как друзья, и то не особо складывалось, да и карта была символом сильной, уверенной в себе женщины. Эйк тяжело выдохнула: королева Жезлов не только красивая и добивающаяся своего, но и манипулятивная, импульсивная, как огонь и вода, не нашедшие точек соприкосновения. Эйк легко было сделать больно. И она уже не ждала ничего доброго. Расклад был хороший, больше о гармонии и сладко-нежной любви, но ей всё равно было не по себе. Такие женщины легко сводили с ума, влюбляли в себя обаянием поистине дьявольским, а потом разрушали, иногда даже не делая чего-то предосудительного. Ты просто сама выла от чувства, боли или ревности, перегорала дотла, и эта королева уходила из твоей жизни, оставив выжженную пустыню вместо души и человека, бывшего некогда оазисом. Эйк взглянула на время. До девяти вечера не хватало пяти минут. Не стоило, наверное, спрашивать у карт о собственной жизни — она чувствовала себя ослабленно-уставшей, измотанной, и это не было чем-то хорошим. Она было хотела попросить девушку, записанную на вечер, приехать завтра или ещё когда, но именно в момент этой малодушной мысли в дверь негромко постучали. С её губ сорвался тихий вздох. Эйк никого не прогоняла, старалась помочь всем, карма тёмного мага обязывала чуть ли не рабскими оковами, от того она иногда перегорала от отвращения к собственной сущности. Гостья была уже на пороге, веяло от неё немыслимой печалью, болью, разлитой по телу синяками и ссадинами, и Эйк получилось лишь хрипло сказать: — Проходи в гостиную. Девушка едва заметно кивнула. Её чёрное платье в пол вымокло почти до нитки, от того было холодно, несмотря на жаркий воздух. У неё уже не было сил просыпаться от кошмаров по ночам. Клубясь, боль и злость не находили пути даже сквозь слёзы — устала, Яна устала. После пробуждения, долгого, затянутого до поднывания в рёбрах, она бессильно смотрела в потолок, считая тени: чуть темнее, чуть светлее. Когда пульс стихал, становился не таким невыносимо громким, она вставала с кровати и проверяла двери, иногда даже окна, опасаясь близости третьего этажа к земле. Закрыто было наглухо, но всё равно недостачно, чувство покоя не приходило, хоть звали его, просили вернуться. Не возвращалось. Угрозы, напротив, стали константой, переменной, которую и искать не было нужно. От того в столь отвратительную погоду, ветренно-дождливую, Яне не было дела до уютного вечера дома. Она смахнула мокрые пряди длинных волос, прилипшие к лицу, в очередной раз подумав о короткой стрижке; не то что она это сделала бы, но думать о чём-то было нужно, жизненно необходимо, чтобы не начать рефлексировать, что уже было отрефлексировано сотню раз, да без толку. Ведьмам Яна не верила, причин тому было предостаточно, на любой вкус и цвет. И не пошла бы, но подругам верила, хоть и с ноткой теплоты подшучивала над их впечатлительностью. Ли́са рассказала о ведьме, к которой стоит сходить, даже если всё хорошо; плата ей высока, кусается порой, но она делает свою работу лучше кого-либо ещё, берётся за всё, даже самое мелкое, не впечатляющее опытных в ремесле магическом. Доверия полиции было ещё меньше, щепоть на краю чайной ложки, им было всё равно на растерзанное женское тело, а на угрозы будто не обращали внимания, мелочь без доказательств. Обратиться к ведьме за помощью, заставить уже наконец его страдать так же, как изнывало сердце Яны, было не такой уж плохой идеей. Лучше Эйк, чем нож в руках Яны, которая не могла быть в вечном страхе. Которая не могла просто закрыть глаза на всё дерьмо, что с ней произошло. Загнанная в угол женщина страшнее раненного голодного зверя, и если ты глупый мужчина, не понимающий этого, огребай последствия от ебучей кармы. Что тоже женщина. Яна, ожидая адреса в смс, думала о доме за городом, окружённым лесом, что погубит любого, пожелающего дурного хозяйке. Полуразрувшийся снаружи, внутри намного большее, светлее. И пахнет там по-особенному, травами, сладким вином и жжёными церковными свечами. Всё оказалось иным, или, может быть, не всё — Эйк жила в тихом районе, в обычном доме квартир на сорок. От сломанного фонаря, кажется, источался мрак, окутывая пеленой весь город; Яна забыла зонт, собираясь в спешке. — Когда добиралась до тебя, думала о доме, поросшем плющом. А внутри всякие скляночки с зельями, сушёные травы в пучках и мрачное освещение. А у тебя так мило, по-обычному, — негромко произнесла гостья, потирая замёршие плечи. Высохшие в тепле ладони вновь стали неприятно влажными. Зуб на зуб предательски не попадал. — А ещё я сплю в гробу, он там, в спальне, — беззлобно ответила Эйк, протягивая Яне кружку с горячим чаем. Та благодарно улыбнулась, едва обнажая зубы, и эта улыбка показалась Эйк безумно красивой, от того она смущённо отвела взгляд. — Хочешь переодеться в сухое? — Буду признательна. Даже если ты спишь в гробу, тут очень уютно. Мне казалось, что я буду чувствовать себя не в своей тарелке, ну… как когда приходишь в чужое место. По стереотипам показушно мрачное, тёмное. А здесь будто теплее, но не физически. Я не разбираюсь. — Тепло на душе — это хороший знак. Я поставила защиту от тёмных сил здесь. Кому нужна защита, чувствуют себя на своём месте, уютно. Кто пришёл со злым умыслом, изнемогает и хочет уйти как можно скорее. Больных демоническим тоже не пропускает. — Одержимых? — Эйк неопределенно помотала головой, мол, почти, но не совсем то. — Неприятных соседей, что ли? Или ещё какую хтонь? — Не веришь в магию, — не вопрос, утверждение. Эйк это не обижает. Сложно верить в то, что тебе не дано чувствовать на кончиках пальцев. Эйк бы, наверное, была той ещё скептичной персоной, не будь такой подлянки от бабушки. — Но при этом пришла в такую отвратительную погоду к ведьме. Явно не от большого счастья. Обида и боль. Месть? Эйк шире в плечах, выше, от того её одежда сидит на Яне свободно — ей даже нравится, дышится легче. От футболки пахнет чем-то цветочным, свежестью, Яна мимолётно прикасается кончиком носа к хлопковой ткани. — Ты уже поняла всё, что у меня на душе, или же дело в блестящем уме? Логике? — Второе. Мне нужно прикосновение для работы. Расскажешь, для чего ко мне пришла? Яна чувствует, как подскакивает к горлу сердце. Она не может и слова вымолвить, рассказать обо всём, что произошло, голос переходит в задушенный хрип. Слёз нет, сухо, но хочется до безумия. Она забирается на стул с ногами, обнимает себя, как ребёнка, убаюкивая. Эйк даёт немного времени, зажигая свечи с лавандой и мёдом, тушит свет, оставляя лишь мерцающее пламя и его аромат. — Один человек, которому я очень доверяла, сделал мне больно. Очень больно. А сейчас не может оставить меня в покое. Я его боюсь. Я хочу, чтобы он понёс наказание. Я хочу, чтобы ему было плохо, очень плохо. — Как ты относишься к физическому контакту? Могу я тебя касаться во время работы? Мне это очень важно. У Эйк внутри чернота вьётся трупным червём. Она предчувствует, почему Яна пришла к ней, и от этого тошнотой скручивает. Она ненавидит этот мир, ненавидит всё, что может обидеть женщину, её внутреннее и внешнее. Она просит всю Вселенную, чтобы это была лишь ссора с чертовым парнем или размолвка с подругой, но не это. Не это. Она с радостью нашлёт лёгкую хвору или череду мелких неудач на обидчика, лишь бы порадовать едва не плачущую Яну. — Всё в порядке, делай то, что нужно. Тем более, я буду рада прикосновениям от такой милашки. Лёгкое смущение на грани ступора — со мной флиртуют, да? — приходит лишь на мгновение, оставляя после себя чёрное полотно с помехами, как от солнечного света, бьющего сквозь веки. Эйк осторожно прикасается к запястью девушки, обвивает его, чувствуя биение артерии под пальцами. Пульсацию энергии, подавленной гневом на грани страха, болью, унижением. Ощущая приступ паники, Эйк старается задержать дыхание, чтобы сосредоточиться; она не лезет вглубь, не проникает под оболочки и всё защитное, с чем рождается человек, ей нужны лишь события недавние, эмоции. Физическая боль, сильная, явная. Эйк чувствует удары по телу, ладонь, сомкнутую на горле, что кожа немеет и дыхания не хватает. Она едва ли не кричит, не падает, но не может пошевелиться, упавшая в другого человека. Не её тело, не её кожа, не её скулы, онемевшие от пощёчин и насильного проталкивания. Крики, оглушение, струйка крови из разбитого носа. Эйк отдёргивает руку, будто ошпаренная, чувствуя, как от слёз всё лицо солью жжётся, горько и страшно. — Эйк, ты в порядке? — испуганно спрашивает Яна, несильно похлопывая по чужой ладони. От эмпатии Эйк кроет, она чувствует безумную всепоглощающую злость, которую совершенно точно собирается выплеснуть самым жестоким способом, что умеет. — Фотография с собой? — Эйк не хочет показаться грубой, но её настолько сильно трясёт от несправедливости мира, мира ебучих животных, позволяющих себе такое, от того не может ответить, что всё в порядке. Яна кивает, доставая из сумочки небольшую фотографию мужчины за сорок. Эйк ничего не спрашивает, не уточняет, просто кивает и начинает делать то, что умеет в точности перфекционистки. Яна больше ничего не говорит, Эйк молчит каменным изваянием, от того всё вокруг кажется погружённым в тишину мёртво-зловещую. У ведьмы в крови не только магия, но изящество, выверенное до мелочей: Яна не может оторваться от красивых девичьих ладоней, скользящих над пламенем свечи, что иррационально тухнет и тут же зажигается вновь чёрно-алым пламенем — такое вообще бывает? Эйк сосредоточена, она ведёт кончиками пальцев по ритуальном кинжалу, кое-где в засохших каплях чего-то бурого — крови? — и следах ржавчины. Она размеренно и тихо читает заклинания, местами даже на тайском, потому что Яна отдалённо понимает смысл слов, и от них бросает в дрожь; иглой, толстой, острой, чёрной от нагара пламени, Эйк проникает под кожу пальцев, кромсает себя нещадно, и кровь падает на всё вокруг: фотографию мужчины, свечу — та не тухнет, начиная гореть ещё ярче, — лезвие кинжала. Яна ощущает, как чужая ледяная ладонь обвивает её запястье, даже покалывает в суставах; но кожа Эйк кажется такой мягкой, шелковистой, и Яна не может удержаться от нежного поглаживания большим пальцем по предплечью, по запястью. Всё спишется ритуалом. Эйк не признаётся даже самой себе, что прикосновение приятно отвлекает. Воск окропляет углы фотографии, будто запечатывая, и ведьма, завершая ритуал словами о справедливости, режет фотографию на кусочки, кромсая лезвием до безбожного педантично. Яна видит рвань фотоплёнки с лицом и едва сдерживает визг: пи`Уан на ней плачет кровавыми слезами, и от былой улыбки ничего не осталось. Девушку бросает в дрожь; наверное, только сейчас она поняла, с чем именно связалась и почему Эйк берёт так дорого. Кажется, она действительно убьёт его. — Эйк, а ты сама не страдаешь после… этого? Откаты там, порчи… — спросила Яна, когда ужас немного стих. Кажется, прошло не меньше пяти минут, потому что на руках ведьмы крови больше не было, рядом лежали только использованные салфетки, которая одна за одной сжигалась в маленькой пепельнице. — Беспокоишься обо мне? — мягкая ухмылка. — Не путай карму и откаты. Откаты бывают, когда берёшься делать то, что не умеешь. А я умею. Я занимаюсь этим лет десять. — Подожди… сколько же тебе лет, прекрасная женщина? Или ты занимаешься магией лет с десяти? — Мне двадцать шесть, — Эйк обычно не льстит, что её считают моложе собственных лет; из-за этого часто её не воспринимают всерьёз. Но, кажется, Яна поражена искренне, в глазах мягкие искорки. — Вау. Мне только двадцать четыре, но чувствую себя, кажется, на все сто. Мне стоит звать тебя пи`? Эйк неопределенно фыркает. Ей не особо важно, честно говоря. — Насчёт кармы не знаю. Вселенная сама решит, стоит ли меня наказывать за правосудие над мерзотной душонкой, которая посмела надругаться над тобой, — Яна съёжилась при упоминании этих слов. Эйк почувствовала триггер и решила больше не упоминать: ей не нравилось приносить людям неудобства и даже боль. — Меня совесть не мучает, значит, всё правильно сделала. — А что с ним будет? — пальцы Яны в нервном жесте теребили белоснежную скатерть стола. — Если не признает свою вину, не раскается, не сделает что-то, чтобы искупиться, то умрёт. Скорее всего, он ничего не сделает и ничего не поймёт. Он умрёт. Сроков не даю, всё зависит от переплетений судьбы, но не больше недели-двух. Яна кивнула. В груди стало отступать чувство опасности и постоянного ожидания чего-то плохого: скоро всё закончится. Эйк налила ещё чая, предложила конфеты. Яна не замечала, чтобы та заводила разговоры об оплате, и это было странно и немного боязно: она читала, что берут в качестве оплаты те, кто не берёт денег. — Пи`Эйк. — Серьёзно? — Яна мило рассмеялась. Вслед россыпью тёмные волосы, уже высохшие от дождя. — Сколько мне нужно заплатить? У меня наличными только пять тысяч, если нужно больше, я переведу на карту, хорошо? — Я нисколько с тебя не возьму, мне совесть не позволит взять у тебя деньги. Женщины в этом мире должны помогать друг другу, иначе нас поодиночке сломают, поставя на колени. А это мы должны ставить на колени. В улыбке Эйк не было доли лукавства или флирта, лишь бы смягчить собственные слова. В этой улыбке была лишь сила и констатация факта — я женщина, я сильна, я ведьма. — Так неправильно. Любой труд должен быть оплачен. — Упрямая. Умная. Тяжело тебе будет, — задумчиво произнесла Эйк, разглядывая ладони Яны. В хиромантию даже ведьма не верила, но по скудным знаниям она могла судить лишь о долгой жизни, полной здоровья. — Если так желаешь, купи еды и раздай бедным, вселенной всё равно, чем ты отплатишь. — Могу я тебя пригласить на ужин в качестве благодарности? «Прямая как рельса», — пронеслось в голове у Эйк, и она так хотела согласиться, если бы всё вокруг не было таким сложным. Ужин бы подразумевал свидание, а с романтикой и отношениями у ведьмы было плоховато. По разным причинам, но чаще всего она считала себя виноватой. Тяжёлым человеком. Яна была милой — про красоту и речь не шло, это очевидно даже слепому, — доброй, смеялась искренне и по-особенному, и в ней была загадка, глубина. Эйк не хотелось видеть в её глазах разочарование, стоило бы только познакомиться ближе, теснее. — Не думаю, что это хорошая идея, — говорить такое было физически больно. — Прости, мне просто показалось, что моя симпатия была взаимной. Ты, наверное, гетеро, — Яна торопливо засобиралась, опустив взгляд в пол, будто больше не желая встречаться глазами с Эйк. — Подожди, Яна… Я лесбиянка, просто… мне кажется, не стоит тратить на меня время. У меня много своих секретов, проблемы с доверием, и я не особо знаю, как лучше себя вести с девушками. Тебе быстро наскучит, сейчас просто впечатления на адреналине. Кажется, от этих слов Яна оживилась. На её лице расцвела ухмылка. Хищницы. — Если я хоть немного тебе понравилась, то я могу быть сколь угодно настойчивой. — Королева жезлов, — больше под нос, констатируя как факт. Чёртова королева жезлов, что заставит сердце Эйк исходит от чувства, заходится в беспамятстве. — М? — Ничего. Уже поздновато, я могу вызвать тебе такси. Предложить остаться не смогу, гроб только один. Это было чистейшей правдой, если не считать панику Эйк, вызванной перспективой романтических взаимодействий. Ей нужно было подумать обо всём в одиночестве, успокоиться и успокоить нутро, норовящее ускользнуть наружу. Эйк вправду некуда было бы уложить гостью, только, разве что, не неудобный диван на кухне: ни о чём, выспаться не получится; она настолько привыкла жить в одиночестве, что не представляет, что можно иначе. Переехав в девятнадцать лет от родителей в квартиру, опустевшую после смерти бабушки, Эйк редко встречала гостей, и это были обычно Ват или Сани, не остававшиеся на ночь. К тридцати засыпается плохо, если не дома. — Не стоит. За мной дядя заедет, — улыбнулась Яна, прежде чем наклониться, чтобы завязать шнурки. — Я позову тебя на свидание. Освободи для меня местечко в среду вечером. Не «ты свободна в среду?», «пойдём на свидание в среду?», сразу интонация требующая, не терпящая возражения. Эйк даже не успевает захлебнуться воздухом в притворном возмущении — Яна лебёдкой выплыла из квартиры, оставив на щеке ведьмы лёгкий поцелуй с едва заметным следом бежево-коричневой помады. Запоздало накрыло жаром. Эйк закрыла на замки дверь и прижалась к ней спиной, стекая уставше-влюблённой субстанцией. Взгляд упал на платье Яны, тёмное от невысохшей влаги. Его хозяйка не отличалась пустословием. В среду, едва утро сменилось полуднем, когда Эйк просматривала за кипящим в кастрюльке супом, ей пришло сообщение от Яны. Они и до этого приходили — Эйк притворно закатывала глаза, думая, что давать ей свой ID было ошибкой, — обычно с лёгким флиртом и вопросах о прошедшем дне. «Я заберу тебя в семь вечера». «У меня есть новости :)». «Водишь автомобиль?» — печатает Эйк одной рукой, убавляя огонь под кастрюлей до минимума. «Да. Я много что умею, особенно за деньги», — и ебучий ухмыляющийся смайлик. Эйк считает, что Яне нужно запретить использовать стикеры и эмодзи, потому что их она пихает абсолютно везде. На чью-либо смерть, Эйк просто уверена, Яна пришлёт грустную капибару со слезами в уголках глаз. Это не раздражает, просто Эйк привыкла быть букой. На деле же беспокойно не может дождаться вечера, начиная готовиться намного заранее. «Чёрная или красная помада?», — подумав с минуту, пишет Эйк, отправляет сразу же, боясь оставить сообщение неотправленным. Она едва слышно выдыхает, смотря на себя в зеркало; расправляет плечи, поправляет выбившийся из укладки локон. Кожа на шее чувствительная, покрасневшая — лёгкие ожоги от плойки, стоило только Эйк о чём-то задуматься. О ком-то, если честно. Эйк себя не обманывает — Яна хаотична, умна не по годам и очень нравится своей наглостью на грани самого очарования. Чёрное хлопковое платье мнётся, оставляя маленькие заломы, похожие на морщинки. Белый корсет подчёркивает изгибы груди, нежно, но всё же ограничивая дыхание. Эйк поправляет подол, когда приходит ответ. «Есть ли разница, что пострадает от поцелуев?» — Эйк беззлобно закатила глаза, не ожидая чего-то принципиально иного. «Если ты, конечно, их захочешь, котик». «Ты ничем не помогаешь, в курсе?» — Эйк ёжится, покрашивая межресничку чёрным карандашом. Слезящиеся глаза, размазывая его, добавляли образу какой-то драмы; стрелки Эйк рисует парой выверенных движений, обожает, как они смотрятся на её глазах. «:)», — лишь отвечает Яна. Эйк оставляет на губах только клубничный блеск, чувствуя мягко-сладкий вкус: слизывает, немного нервничая. Сложив руки на груди, смотрит в окно, наблюдая за сменой пейзажа: людей, машин, собак на поводке со своими хозяевами; когда на парковке у дома появляется чёрный автомобиль, Эйк достаточно мягкого ощущения за грудиной, чтобы понять — к ней, за ней, Яна. Эйк ни за что не признается, что буквально бежала по лестнице, перепрыгивая через ступеньку, чтобы увидеться поскорее. Яна стоит, уперевшись спиной в водительскую дверь и, кажется, звонит Эйк; взгляд поднимает, слыша мелодию звонка совсем рядом. Замирает, скользит глазами, что ощущается почти физически, даже звонок не сбрасывает, хотя абонентка ухмыляется, показывая пальчиками с множеством колец жест телефона — сбрось уже наконец звонок, я здесь. — Ты выглядишь просто потрясающе, — произносит Яна, прикусив самый краешек губы. Эйк вдыхает, выдыхая довольно неудачно, слова путаются где-то в голосовых связках, не оформляются в мысль. Яна выглядит ещё лучше. И, кажется, для этого ничего не делает. На ней нет макияжа, но глаза ярче звездопада в светлую ясную ночь, на светлой чистой коже румянец цветущей розы; копна тёмных нетронутых — Эйк вслепую отличит это, красилась множество раз, и сейчас несколько прядей осветлённых, будто обрамляющих укладку — волос, струящихся по плечам. На ней брюки с идеально выглаженными стрелками и топ, оттенок в оттенок. Она кажется неприкасаемой. — Сколько же сантиметров каблуки на ваших ножках, миледи? Эйк хмыкает, закатывая глаза. На платье вырез до середины бедра; она отводит ногу в сторону, обнажая её. На ступнях — кроссовки, белые и предательски плоские. Лицо Яны вытягивается в восхищении и невысказанном поощрении . — В прошлую нашу встречу это так не бросалось в глаза. Боже… родят вот таких длинноногих, потом страдать. — Ой, перестань, — а тон «не переставай, пожалуйста». Яне это нравится. Она открывает для Эйк дверь, приглашая внутрь. Эйк думает, что она умрёт прямо там, когда Яна придерживает полы её платья, чтобы те не запутались, не испачкались. Едут в тишине. Место рандеву остаётся в тайне, сколько бы раз Эйк не спрашивала. Конечно, она может украдкой коснуться, прочесть, но это кажется неинтересным, будто нарушением правил игры. Яна останавливается у небольшого ресторанчика, и Эйк влюбляется в него в секунду — настолько в её вкусе, что от улыбки сводит скулы. Немного людей, освещение приглушённо-тёплое, много дерева в интерьере и запахов совсем немного, все ненавязчивые и едва заметные. Они ждут своего заказа, играя в гляделки. Эйк всегда проигрывает, хоть и пытается упрямо взгляд не отводить; у Королевы исхода может быть только два — победа или свержение, окончательное и бесповоротное. — Он умер, — с ноткой весёлости произносит Яна, стоит только отойти официантке, принёсшей их ужин. — Кто? — недопонимает Эйк, отпивая апельсинового сока. Кислый ужасно, едва горчит, она такие обожает. — Пи`Уан. Отец моей бывшей лучшей подруги. Тот самый человек, который… — Яна запнулась. Говорить об изнасиловании было всё ещё сложно. — Мика пришла ко мне утром, пьяная, вся заплаканная, знаешь, как у панды под глазами было. Сказала мне, что по моему следам одни трупы идут, что я во всём виновата. Знала, как мне больно сделать, тварь. А я ей в лицо рассмеялась, меня так пробрало, ты бы знала. — Трупы? — Эйк накрыла чужую ладонь своей. — Разве ты не знаешь обо всём, что произошло? Ты же сразу поняла, что со мной сделали. — Я не имела право лезть в твою душу, если ты не дала разрешения. Я могу ощущать сильные эмоции, поверхностно, чтобы оценить, что было или чего не было. Мне важно соблюдать чужие границы, чтобы не пришлось отвоевывать свои. — Трупы оттого, что близкие мне люди умирают. Моего первого парня сбила машина, смерть на месте. Недавно от долгой болезни не стало дедушки. И пи`Ван… он был мне близок. Знаешь, когда с отцом отношения не очень, а ты видишь, какой замечательный папа у твоей подруги, сама невольно тянешься к родительской ласке. Он дарил нам обеим подарки, возил в кино, покупал кофе, забирал со школы, с университетом помогал. Я искренне считала его тоже своим папой, старшим другом. И Мику любила как сестру. Мы один университет закончили, знаешь?.. — Расскажешь, что было дальше? Мне не хочется на тебя давить, если нет, то нет. Яна тяжко выдохнула. — Чуть меньше года назад я пришла к ним в гости. Мика с мамой была в торговом центре, выбирали, как я потом узнала, мне подарок на день рождения. Дома был только пи`, и я не посчитала это чем-то плохим, решила подождать Мику и поговорить с ним. Не знаю, в чём дело, может, он просто больной, может быть, моё дружелюбие ему показалось чем-то вроде намёка, но он стал прикасаться ко мне, пытался поцеловать, раздеть. Когда понял, что я пытаюсь выбежать из квартиры, избил. Хорошенечко так приложил об стену несколько раз, душил, чтобы я потеряла сознание и не сопротивлялась. Я плохо помню, что именно произошло, я кровью захлёбывалась, горло болело, одежда порвана, от продолжения меня спасло только возвращение Мики и её мамы. Они отвезли меня к врачам, умоляли чуть ли на коленях не выдвигать обвинения и просто… Просто оказались совершенно другими людьми, когда я попросила врачей освидетельствовать побои, вызвать полицию; на меня такой ушат помоев вылился, угрозы, что я сама виновата. Мика не встала мою сторону, а я готова была за неё жизнь отдать. Яна больше никому это не рассказывала, точнее, настолько подробно. Сейчас в первый раз, и будто становилось легче с каждым словом. Прикосновения Эйк успокаивали, были такими нужными и правильными, что хотелось разрыдаться. Яна не хотела портить свидание; она думала сменить тему сразу же, как всё расскажет. — Следствие шло очень медленно, неохотно, говорили, что доказательств мало. А он не оставлял меня в покое, угрожал почти каждый день, иногда звонков было по два и три. Хотел, чтобы я забрала заявление. Я переехала, когда разбили окно кирпичом с угрозами. И на это тоже внимания не обратили, запрет только на приближение оформили, а он чхать на него хотел. У меня есть не такая близкая подруга, Лиса, и именно она рассказала о тебе. — Я помню её, волосы такие вишнёвые, да? — Она, — улыбнулась Яна. Эйк не удержалась от улыбки тоже. — Я помогала её маме найти достойную работу. Очень милая девушка. Не жалеешь, что не она твоя самая близкая подруга? Яна задумалась на несколько минут. Слова Эйк заставили в душе чему-то расшевелиться; Лиса всегда была к ней добра, мила, помогала всем, чем могла. Отдавала намного больше, купала во внимании. — Наверное, — только ответила девушка. — Пи`Уана вчера вечером решили ограбить. Он в молодости спортом занимался, решил дать отпор, но их, наверное, несколько было. Избили настолько сильно, что ни одной целой кости, рёбра будто через мясорубку. В мозгу кровотечение открылось, он и умер прям там, в подворотне. Ни одного отпечатка. Ни следа крови. Эйк пыталась сдержать улыбку, но она попозла как предательница и зеркалилась на лице Яны. Они злорадствовали, и ни одна живая душа не имела права сказать, что они не должны были. Эйк думала, что с каждым годом становится всё лучше и лучше: в шестнадцать ей удавались только мелкие пакости; в двадцать два речь шла о ножевых. Сейчас её жертвы даже справедливости достичь не могут, наказанные настолько точно собственному проступку, что становится до умопомрачения смешно. — Я по-прежнему всему этому не доверяю, но тебе верю… Даже немного страшно. Не превратишь меня в лягушку, если я случайно что-то не так сделаю? — А ты не делай что-то «не так», и всё в порядке будет, — парировала Эйк. — Туше́. Эйк смотрит и не может насмотреться на её улыбку. Они идут по набережной, когда начинает смеркаться; море плещется и пахнет по-особенному. В руках бумажные стаканчики с безалкогольным глинтвейном, от того рукам обжигающе тепло. Хотелось вина, будто мучило жаждой, но складывалось происходящее неудачно: Эйк болела совсем недавно, тяжело, антибиотиков в крови было больше самой крови, Яна же меняла один антидепрессант за другим, борясь со своим расстройством вот уже несколько лет. Казалось, что, скорее, депрессия борется с ней. — Ты принимаешь лекарства? — Странный вопрос. Когда болею — конечно, — отвечает Эйк, отпивая из стаканчика. Терпко и пряно, корица ощущается особенно яркой ноткой. Эйк ненавидит корицу, но любит глинтвейн. — Я думала, что тебе не нужны врачи, чтобы лечить саму себя. Магия, всё такое. — Да, ещё и в гробу сплю, — повторяется, как и в их первую встречу, но эффект это имеет тот же — Яна едва улыбается, давя смешок. — Понимаешь, в чём дело… наши тела тленны, они болеют и умирают. Я могу вылечить только душу. Нужно трезво смотреть на вещи и иногда критически мыслить — мой дар не ровня врачам, когда бронхит подхватываю. Никогда не стоит отказываться от чего-то простого, немагического, если есть возможность разрешить ситуацию без вмешательства в тонкое, материи высшие. — Мне нравится такой подход, на самом деле. Чтобы не считали, к примеру, как раньше, эпилепсию как одержимость. — Боже, мужчины, — фыркнула Эйк. Одной только фразой ощущалось чувство на грани презрения и неодобрения. — Любят насилие и любят его же оправдывать, чтобы не чувствовать себя монстрами. Чего стоят Средние века… хотя, нет, больше Ренессанс и Новое время… на них столько крови даже не столько ведьм, а неудобных церкви, патриархату женщин, умных, знающих себе цену. Достаточно было помочь кому-либо, имея знания в медицине, или рассуждать о высоком-философичном, чтобы тебя не оставили в живых. Мне так больно об этом порой думать. — Так приятно разговаривать с внучкой одной из тех ведьм, что не смогли сжечь. Люблю женщин. Эйк немного смущённо улыбнулась — Яне показалось это очаровательным до невозможности. Из укладки Эйк выбилась прядка, и Яна, не задумываясь особенно о собственных действиях, заправила её за ушко. Кончики пальцев задели тонкую кожу в нежном жесте. Эйк будто обожгло дрожью и чем-то волнительно-приятным. — Эйк, — тихий вздох, секунда, чтобы собраться с мыслями, — ты мне очень симпатична, потому мне нравится смущать тебя, поддевать. С тобой приятно флиртовать, и возмущаешься ты очень мило. Но я не хочу, чтобы ты чувствовала себя некомфортно. Я не буду торопить, заставлять, но мне прямо сейчас хочется поцеловать тебя. Слова разом пропали, испарились сумрачной дымкой. Эйк не осознаёт, что нужно что-то ответить, что между строк вопрос — можно? — её лицо пышет жаром, пламенно и трогательно. Она не чувствует себя неправильно, неуютно, лишь ощущается трепет паники пред человеком, от которого горят вены, будто раскалённые. Яна кажется птицей свободы, воздухом, что не удержишь в ладонях, сколь не пытайся, от того прекрасная, недосягаемая, и не верится, что вот прикоснись, ощутишь её нагую душу, обнажённые чувства романтического толка. Эйк ощущает тысячей импульсов по коже, что в словах нет коварства, полутона лжи, хватает нежного прикосновения, скользящего от предплечью к плечу. Эйк видит границы, но сейчас они размываются. Она не позволяет себе залезать глубоко внутрь Яниной души, но эту влюблённость на грани боли ощущает краешком внутренней магии отчётливо. Внутри отзывается то же самое, от того пьянит до дурмана, беспамятства. У Яны волосы длинные, красивые, едва вьются от влажного воздуха и падают на лицо копнами идеальности и нежности; Эйк осторожно отводит их к затылку, придерживает, прежде чем, едва нагнувшись, украсть поцелуй с нежно-розовых губ. Становится всё вокруг таким бледным, кроме розового — на щеках, губах, кончике носа. Яна не позволяет упустить себе ни мгновения контакта близкого, тёплого, она обвивает талию Эйк руками, прижимает к себе с нежностью, притаённой для кого-то особенного. Ладони скользят по белому бархату корсета, по вставкам кружева, задевая чужие рёбра, вздымающиеся от дыхания как придётся из-за частых лёгких поцелуев. На одном из них, особенно длинном, влажном от слюны, Эйк приоткрывает губы, целуя на вдохе, и Яне не нужно ещё намеков, не нужно слов, чтобы не упускать этот момент. Она кладёт ладонь на щёку Эйк, приподнимаясь на носочках, чтобы поцеловать глубже. Эйк на вкус прекрасна. От её попыток побороть застенчивость ещё лучше, ещё прекраснее. Кончик языка едва шершавый, Яна касается там несколько раз, будто оглаживая каждую неровность, скользит по нёбу до лёгкой щекотки, пока пальцы Эйк перебирают её волосы в успокаивающем жесте. Яне хотелось замурчать от таких поглаживаний. Отрываться не хочется, нестерпимо изнутри начинает гореть от начинающейся тоски по чужому телу и чужой душе; напоследок она влажно-нежно прикасается губами к чужой шее, едва выше ключиц, вдыхает аромат чужих духов и чувствует ни с чем не сравнимое ощущение. Ну, может быть, сравнимое. Яне не впервой влюбляться, не впервой целоваться, но это чувство, хоть и природы романтической, всегда ощущается по-разному, привкус ему придаёт человек, что стал причиной беспокойства и розовато-тёплых снов. От Эйк холод, что греет, мятное послевкусие и жар, льнущий хлопковой рубашкой к телу. Полотно противоречий аналитического склада ума и мира, окунутого в магию. Яне не хочется прощаться — говорит об этом честно, горячечно. Эйк улыбается, отвечая, что они могут устать друг от друга раньше времени, и сама не верит в эти слова, потому что сказать хочется иное. Останься, пожалуйста, я не хочу, чтобы ты уходила. Эйк не просит её провожать, но Яна не спрашивает — неспокойно на душе оставлять девушку на улицах темнеющего от ночи города. Вокруг фонари, течёт, бурля жизнь, вывесок неоновый свет, но всё это обманчиво благополучно, если верить газетным статьям. Яна берёт чужую холодную — от магии — ладошку, переплетая пальцы, и старается идти неторопливо, лишь бы момент расставания был не таким близким. Яна ворует ещё один поцелуй, кротко-нежный, когда подъезжает её такси. Прикасаясь к своему сердцу, Эйк вспоминает слова нехитрой молитвы, защиты, оставляя её след на удаляющейся девушке. Яну больше никто не обидит, пока на свете живёт одна ведьма, дылда с ногами от ушей, любимая. Эйк не засыпается, сердце стучит, будто бешеное. Она прикасается кончиками пальцев к губам, будто пытаясь продлить прикосновения, улыбается нежно-нежно, чувствуя себя глупой, поспешной, неразумной. Прилипчивой. Хоть из них двоих Эйк совершенно таковой не была. Яна смотрит в окно, прокручивая кольца на пальцах, будто так успокаиваясь. Она долго думает обо всём произошедшем, впервые не чувствуя ни боли, ни сожаления, ни вины. Всё именно так, как нужно.