Кнут и пряник

Семейный ужин. Глава 1

Стрелка часов медленно перемещалась на восемь часов вечера. Тикающий звук раздражал и давил на виски настолько сильно, что они мучительно разрывались мигренью и отдавал неприятными ощущениями в области шеи. Клава стояла посреди комнаты, перед зеркалом, почти в упор рассматривая своё отражение. Было слишком громко и одновременно тихо – во всей квартире, внезапно погрузившейся в мёртвую тишину. Клаве казалось, что она сходит с ума так же медленно, как стрелка часов едва дотягивает до времени, когда ей придётся выйти из комнаты, сделать глубокий вздох, прикрыть дверь и направиться в обеденный зал. Как на смертную казнь. Как на добровольное самоубийство. За дверью послышались шаги, неспеша направляющиеся в сторону комнаты. Клава ощутила, как в груди заколотилось сердце, взгляд нервно скользнул по стене и вернулся к часам. Семь часов вечера, пятьдесят минут. С чёртовыми секундами до очередного омерзительного вечера в её доме. Откуда всё чаще хотелось убежать куда подальше. А было ли это место именно её домом? Она не знала. Шаги были всё ближе, а воротник чистой белой рубашки, выглаженной с самого верха до низа, внезапно стал душить, словно на шею накинули терновый ошейник. В дверь тихо постучали, но в голове это прокатилось настолько громким звоном, что хотелось закрыть уши и отвернуться. – Клавдия, Вы готовы? Олеся Леонидовна ожидает за столом и интересуется, когда Вы закончите. Могу я чем-нибудь помочь? – выдох. Всего лишь домработница и почти прислуга – очень добрая женщина по имени Валентина. Единственная женщина, относящаяся нейтрально. Почти заботливо. Казалось, что все углы в квартире были покрыты толстым слоем льда от той важности, самовлюблённости и строгости, что царит в доме. Клава прикрыла глаза, выдыхая со скрытой всеми силами агрессией, натягивая на лицо подобие улыбки и затягивая галстук ещё сильнее. Чтоб он придушил её к чертям. Она поправила юбку и подошла к двери. Спокойствие, только спокойствие. Всего лишь два часа за столом с Булаткиными. Самыми гадкими людьми на всём белом свете по ощущениям. И их самым мерзким сыном. Её одноклассником. Наваждением. Наказанием за все семнадцать лет их вынужденной дружбы между семьями. Его прямая спина перед глазами – за второй партой третьего ряда, и наполненные отвращением вперемешку со злостью глаза цвета айсберга. – Я готова, спасибо. Гости уже за столом? Надеюсь, я никого не заставила ждать? Ох, лицемерие – Клаве даже хотелось дать себе пощёчину, чтобы ладонь закололо от размашистого удара по собственной коже. Валентина, пышная женщина с мягкими чертами лица и спокойным голосом встретила её за дверью, и пошла вперёд, не забыв перед этим оценить внешний вид. Гадость. Каждый раз наряжаться как на светский бал и менять одежду по нескольку раз, чтобы угодить и порадовать глаз змеиному гнезду. Если бы Клава имела право кричать, она бы выдавила из себя абсолютно все остатки голоса, пока в глотке не встало, а в груди не пропустило удар сердце. Мерзко. Булаткины – это мерзко. – Нет, Вас ожидают родители. Вы будете встречать гостей вместе. Чёртова жизнь. Клава вздохнула сильно и резко – так, что аж ноздри больно раздуло и в лёгких раздался свист. Высокова шла по коридору вслед за прислугой и внимательно рассматривала свои ноги, медленно несущие её в обеденный зал, где ожидали родители. Строгие, жестокие, холодные люди, вынуждающие показывать только лучшие результаты, дышать по специально отведённым правилам дурацкого, ой, пардон, этикета, и каждые несколько месяцев, с сентября по май показывать Булаткиным – самым почётным гостям в этом доме, какой должна быть идеальная дочь, идущая на красный аттестат и готовящаяся поступать на самую престижную профессию данной семьи – адвоката. Сегодня первое сентября. С утра линейка, школа, уроки, курсы. Вечером семейный ужин, огромный стол, за которым соберутся Высоковы и Булаткины, чтобы обсудить перспективы бизнеса, поговорить о жизни и обсудить то, какой прелестной парой будут их дети – два безэмоциональных куска наглости, холода и битого стекла. Первое сентября, а значит, они увидят, как оба изменились за лето. Они ненавидели друг друга. Ненавидели лица, телосложения, избегали знакомые до омерзения силуэты и ненавидели класс, где учились вдвоём. Ненавидели ужины по выходным, кислород, разделённый один на двоих в комнате и даже помещение – одно на двоих среди кучи людей. Ненавидели сто восемьдесят семь дней совместного времяпровождения. Восемь месяцев – как в клетке. Господи, если ты есть – дай сил и терпения. В обеденном зале был приглушённый свет и тихо звенели бокалы, наполненные дорогим вином. Клава дошла до арки, позволяющей увидеть половину зала: мать, усевшись словно королева посередине, прикрыла глаза и поглядывала в едва слышно шумящий телевизор. Отец, сложив большие ладони с дорогими часами на столе, хмуро смотрел в одну точку и шумно выдыхал. Клаве казалось, что от её нервного дыхания весь дом сотрясается, а родители, чувствуя волнение поблизости, вперемешку с унизительным страхом медленно перевели глаза на вход в зал. Она невольно напряглась под давлением родительских взглядов, и заметив краем глаза, что Валентина удалилась, зашла в зал, стараясь не выдавать себя. – Привет мама, папа. Как дела? – чужой голос, абсолютно. Он резал пространство достаточно большого помещения, рассекал внезапно удушающий воздух и нарушал тишину. Родители взглянули исподлобья. Мать прошлась оценивающим взглядом по Клаве, рассматривая рубашку, туго затянутый галстук и юбку-карандаш, обтягивающую круглые бёдра и стройные ноги в капроновых колготках чёрного цвета. Отец, отставив бокал с вином, кивнул. – Милая, галстук выглядит слишком вызывающе. Будь добра, сними его и возвращайся в зал. Нужно поговорить перед тем, как приедут гости. Олеся Леонидовна – как называли её все подчинённые на работе и дома, представала во всей красе и величии: утончённое чёрное платье, каблуки, виднеющиеся под столом и грозящие одним лёгким стуком разрушить всё вокруг; причёска, состоящая из лёгких волн, доходящие до плеч, на шее колье и тонкие запястья украшены нежными браслетами из белого золота. Мать выглядела потрясающе. Настоящая женщина – лёгкая, женственная, властная. В её руках идеальный муж, идеальная дочь, идеальный бизнес, идеальная жизнь. Всё, что идеально – принадлежит ей. Иначе быть просто не может. – Оставь её, Олеся. Ребёнок выглядит нормально и вполне симпатично, – отец редко вставал на защиту Клавы, когда мать выдвигала мнение против. Против Вадима Алексеевича, – многоуважаемого и почитаемого до глубины человека Олеся Леонидовна никогда не шла, но, когда дело касалось гостей, семейного ужина, внешнего вида и какого-то важного разговора – была вполне упряма. – Вадим, дорогой, – спокойно начала она. Настоящий штиль. – Я считаю, что это слишком вызывающе. Пусть лучше снимет. С матерью спорить было запрещено. Штиль всегда переходил в шторм. Клаве пришлось развернуться на пятках и медленно последовать в свою комнату, чтобы как можно дольше не возвращаться в зал. Она знала, о чём будет разговор для семнадцатилетней девчушки, перед семейным ужином с лучшими друзьями семьи и их сыном, который является точной копией её самой. Она знала. И не хотела. – Клава, – из поворота внезапно вынырнула Валентина, заставив Клаву вздрогнуть. – Я слышала ваш разговор с родителями. Снимайте галстук, я отнесу его в комнату. Возвращайтесь в зал. О, Господи, если ты есть… Почему ты заставляешь меня гореть заживо? Клаве ничего не остаётся, как послушаться. Долгое отсутствие разгневает мать, напряжёт отца, вечер будет испорчен. Холодные пальцы коснулись разгорячённой шеи, ослабили галстук, возвращающий затхлый воздух в лёгкие. Она вложила кусок ткани в мягкую женскую ладонь, которая сжала галстук пальцами, и исчезла. Испарилась. А за спиной Клавы осталась неизбежность. В которую пришлось вернуться на негнущихся ногах. – Присядь, милая. Разговаривать так – некультурно. Некультурно знаете, что делать в почтовый ящик… Захотелось смеяться от глупости собственных мыслей, но Клава с каменным выражением лица – как и полагается – присела за стол и тихо вздохнула. Волнение стало подкрадываться к рукам и сделало вовсе их ледяными. Она знала, каким будет разговор. Про кого. С чего начнётся, как закончится, что будет кульминацией. Но думать – одно, реальность – другое. Намного тяжелее, чем просто размышлять. Представлять. – Милая, – мать всегда начинает спокойно. Словно убаюкивает, перед тем как вылить кучу неприятностей на голову Клавы. – У Булаткиных уже подрос сын – Егор. Ты знаешь его с самого детства, вы почти лучшие друзья, я чувствую. Он очень хороший мальчик и я бы хотела видеть его в роли твоего жениха. Тебе нужно задуматься над этим. – Мама… – Клава испугалась собственного голоса: отстранённого, прямого, холодного. – Он не тот, кто мне нужен. В этом и смысл, что я его знаю, а вы с папой – нет. – Не может быть, чтобы Егор был настолько плохим. Ты знаешь, что врать о человеке и оскорблять его – дурной тон? – идеальные брови матери сдвинулись к переносице, выражая открытое недовольство. Чёрт. Клава сжала губы, кивая. Она пожала плечами: – Может. Вы его просто не знаете таким, каким знаю я. Постоянно злым, мерзким типом, который обожает зажать меня в пыльный угол и завалить оскорблениями перед очередным ужином. Да я и сама не в восторге от его компании, если быть честной, но я терплю – я воспитана слишком строгими родителями, чтобы опускаться до самых сильных колкостей в ответ. – И… – И я не вру, мама. Воспитание не позволяет. Мне было бы стыдно перед самой собой. Ложь сильнее ударов под дых. Тем более – сейчас. – В любом случае… Он хороший мальчик. Ты этого не видишь. Пусть... но я не позволю привести в мой дом кого попало. И всё ещё настаиваю на том, чтобы ты подумала. Егор изменился. Он вырос. Ложь. Он никогда не изменится. Горбатого могила исправит. – Олеся Леонидовна, гости приехали и ждут в прихожей. Клава заметила, как подступающий гнев матери молниеносно сменился на милость, и она стала улыбаться – слишком неестественно. Первым встал отец, отодвинув шумно стул, сделал глубокий вздох и направился к арке. Затем встала мать, смерив Клаву недовольным взглядом. Клава возразила. Возражать было запрещено. Но ей хотелось другого разговора. Не подчиняться. Она уже не ребёнок. Затем встала Клава и сглотнула ком вязких слюней, собравшихся в глотке. Видеть наглые лица Булаткиных хотелось меньше всего на свете, тем более, после такого разговора. Но так было нужно. Постоянно. Все семнадцать лет. Клава ненавидела сентябрь. Потому что приходилось видеть каждый раз… Первым, кого она увидела, был глава семьи – Булаткин Николай Борисович. Он гордо вошёл в прихожую, выйдя из тени приглушённого света. Его лицо обрело наиболее жёсткие черты, возраст особенно сильно выделялся. Клава почему-то отстранённо вспомнила, как эти люди в принципе стали появляться в её жизни, как постепенно становились семьёй – ужасной, лицемерной, самой чужой на всём белом свете. Дальше своей. Следом из полумрака вынырнула Марина Петровна: статная и немного пышная женщина, с приятными чертами лица и мягкой, но странной улыбкой. Она словно плыла в пространстве, двигалась аккуратно и невесомо. Вот, она, едва касаясь передаёт пальто в руки служанки, снимает платок и оказывается рядом с Клавой. Аромат духов окутал её, и захотелось на мгновение прикрыть глаза. Но больше всего хотелось вжаться в стену, стать с ней единым целым, раствориться или провалиться на целый этаж – лишь бы не видеть, не слышать, не показываться. – Дорогая, как ты выросла. Загляденье. Родители очень хвалили твою успеваемость и оценки в школе, а также целеустремлённость. Будущий адвокат семьи Высоковых явно заслуживает своё законное место, – Марина Петровна улыбнулась ласково и приветливо. – О, благодарю. Стараюсь не подводить родителей и себя, – заученный ответ. Каждая встреча разговоры, касающиеся учёбы, работы – один и тот же, не меняется. По-другому говорить было нельзя. – Ты чудо, милая. Клаве казалось, что её рот вот-вот лопнет от широты улыбки. Марина Петровна взяла мужа под руку, снова взглянула на Клаву, удовлетворительно качнула головой и прошла дальше. Клава осталась ждать. Потому что они встретили ещё не всех гостей, состоящих в данной семье. Под кожей блуждало какое-то странное волнение. Никогда такого не было, чтобы Клава чего-то боялась или волновалась перед встречей с Булаткиным младшим, которого принудительно видит четыре месяца в году, а потом теряет – хотелось бы, конечно, навсегда, но всего лишь на три месяца. Внутри болтыхалась только ненависть – такая чистая, сильная, жгучая. Она была взаимной и создавала ощущение единственных людей, которые могли ненавидеть друг друга настолько… Ощутимо. – Клава, взгляни – Егор приехал. Наконец-то… Мы очень рады, дорогой. Проходи, не стесняйся. Она тебе поможет, конечно. Я пойду за твоими родителями. Высокова не знает, почему так резко подскочил уровень адреналина в бурлящей крови, и сердце заколотилось намного быстрее, чем обычно, стоило матери покинуть прихожую, из которой внезапно выбили весь воздух и вокруг шеи начала стягиваться петля. Невозврата. Она сжала зубы, когда в прихожую зашёл он. Высокий, широкоплечий, неестественно-красивый (чего?) и внезапно изменившийся до неузнаваемости. Клава с трудом узнала в нём мальчишку, который постоянно был готов кидаться ручками, словами и прочим дерьмом, что попадается под руку. Егор возмужал. Клава едва могла достать ему до груди при своём росте. Взгляд чисто-голубых радужек тоже поменялся – стал более спокойным и молчаливым. Ни следа не осталось от шкодника, задиры, прыщавого болвана, с которым заставляли делить ужин, игрушки, парту и жизнь. Внезапно в груди странно защемило и спёрло и так неспокойное дыхание. – Ты так и будешь стоять с открытым ртом, жаба? Или соизволишь его прикрыть и наконец пройти в зал? Я хочу есть после длительной дороги и самолёта до вашей халупы. И тогда она задохнулась от возмущения, – всё стало на свои места. Внутри разлилось приятное чувство отвращения и ненависти, разогревая на кончике языка кучу колких фраз в ответ. Да как он смеет? – Сидел бы и дальше там, откуда привезли твоё крысиное нутро. Придурок, – процедила она сквозь плотно сжатые зубы. В груди больно колыхался спёртый воздух прихожей. Царапал лёгкие, рёбра, кожу. Скользил по желудку и вынуждал сворачиваться внутренности в упоении знакомого чувства – ненависти. Злости. Желания придушить голыми руками. – Здесь стало так душно. Неужели заучка Кла стала ещё сильнее приседать на мозг своими нравоучениями? На его лице обретали остроту скулы. Обветренные губы чётко и тихо произносили каждое ядовитое слово, шорох верхней одежды глушил их диалог. Клава гордо подняла голову, со свистом втянула разогретый кислород и выдохнула Егору прямо в лицо, цепляясь ногтями за мягкую ткань пальто: – А твоя голова не набита ничем новым, кроме угроз, дурацких шуток и ничего не значащих оскорблений. Егор прищурился, и в его океане глаз сверкнула молния приближающейся грозы. Клава стала узнавать прежнего идиота-одноклассника и главного врага детства, который всегда строил козни и был готов беспощадно жать к пыльным углам любых зданий, где они находились вместе, чтобы унизить. Выплеснуть всю ненависть. Она горела ответным желанием. В прихожей дышать было уже невозможно. – Сука. Иди надень очки, а то споткнёшься о свои кривые ноги. Жаба. – Тупое одноклеточное существо без чувства такта. Ей показалось, когда Егор решил первым закончить эту глупую перепалку и направился в зал, но принципиально задел плечом её, на месте столкновения будто появился ожог, потому что кожу зажгло неприятным ощущением, а под ней постепенно стала разливаться ярость – густая, горячая, настоящая. Она так сильно нужна в этот момент, чтобы не потерять голову. Обеденный стол ломился от количества еды. В квартире было тепло (что крайне редкое явление), аромат ужина распластался по всему периметру и будоражил голодный желудок. К огромному сожалению, с Егором пришлось делить не только воздух одного помещения, но и в целом пространство – родители настояли на том, чтобы друзья детства сели рядом и обсудили прошедшие каникулы. По Егору было заметно, что его не интересует ничего, кроме блюд на столе и своей слишком тяжёлой царской короны. Смотреть на него было последним желанием, поэтому Клава предпочла уткнуться взглядом в тарелку и принялась беспощадно мучить кусок запечённой рыбы. Пока этот чёрт был рядом, в горло и кусок не лез. А он был. Соприкасался с ней локтями, чисто случайно, и мгновенно убирал руку, опуская уголки губ в оскорблённой гримасе. В животе бурчало отвращение и рвотные позывы от одного только присутствия этих несносных людей. – Егор, кстати, помимо учёбы очень увлёкся спортом. Так что, он вполне может защитить умницу-красавицу Клаву от всяких негодяев. Правда, милый? – Марина Петровна, сидящая напротив, блеснула слегка пьяным взглядом и широко улыбнулась. Клава невольно заметила, как ладони Булаткина-младшего, лежащие на столе, резко и сильно сжались в кулаки, действительно демонстрируя окрепшие мышцы и жилистые ладони. Мы с тобой друзья по несчастью – я тоже напряжена. Чувствуешь? На мгновение в зале воцарилась такая гнетущая тишина, что Клаве невольно хотелось опрокинуть бокал, наполненный соком, чтобы он нарушил молчание; чтобы мать кинула недовольный взор, отец вздохнул, а Валентина торопливо нырнула под стол собирать осколки. Кажется, Клава вовсе перестала дышать – и начала вслушиваться в напряжённое, шумное и такое мерзкое дыхание Егора. Оно сейчас как будто заменяет мне кислород, – такой нужный… – У Клавы очень хорошие успехи в учёбе. Стала лучше работать на курсах и всё больше времени начала уделять дополнительным занятиям. Просто чудо, а не ребёнок. – А по ней видно, что очень умная девочка. Много знает и понимает. Всё-таки, профессия адвоката ей пойдёт как некстати, – поддержала Марина Петровна, отправляя в рот очередную ложку греческого салата, и запивая всё вином. Клава тяжело выдохнула, опуская взгляд. Мысли начали склеиваться в голове в единый, липкий ком, в горле пересохло. Под рёбрами истошно сводило, – от напряжения, волнения. Егор, сидящий рядом, словно ощущал это напряжение, скользил взглядом то на Высокову, то на стол и пьяных родителей. Клава думает, что скоро это всё достигнет апогея. – Милая, мне кажется, что Егора пора пригласить в свою комнату и обсудить прошедшие летние каникулы. А нам стоит обсудить бизнес и прочие рабочие вопросы. Кстати, Егор, как тебе ужин? Всё понравилось? Высокова подумала, что на несколько мгновений смогла задышать и лёгкие стали функционировать, но последующие слова снова выбили весь воздух из грудной клетки, и последний выдох затерялся в куче заинтересованных, пьяных взглядов. Булаткин-младший слишком громко проглотил остатки пищи во рту. – Да, мама. Спасибо. – Благодарю, Олеся Леонидовна. Потрясающий ужин. Мы пойдём. Воспитание не даёт ответить иначе, манеры сковали измученные запястья. Егор встал первым, задвинул стул и протянул ладонь Клаве, помогая подняться, – истинный джентльмен, в школе приобретающий облик зверя, выпускающий настоящее нутро. Пришлось взяться за горячую ладонь, обхватить массивные пальцы и вытерпеть все импульсы после прикосновения. Клава встала, выдавила благодарную улыбку и покинула зал первой – дышать стало намного легче. Она слышала его медленные и тяжёлые шаги за спиной. Коридор, ведущий в укрытие, в комнату, где стены служат каким-никаким убежищем, постепенно сужался, намеревался сдавить, безжалостно и резко. Она почему-то чувствовала сверлящий взгляд на спине, осуждающий, недовольный, он будет преследовать её в школе на всех уроках и многих переменах. Ей хотелось не нервничать. Залить всю нервную систему железом. Егор изменился. А она? Птица в вечной клетке. Вот, где разлито железо – на замке и прутьях, делая ловушку гуще. – Ты действительно хочешь быть адвокатом? – внезапный вопрос со стороны Булаткина-младшего буквально разрезал такую прелестную тишину. – Тебе какая разница? – Клава раздражённо вздохнула и остановилась перед дверью. Никогда так не хотелось не касаться этой дверной ручки и не входить в нору. Там – ещё одна клетка наедине с Егором. – Мне кажется, что ты уже достаточно взрослая для того, чтобы не слушать мамочку и обучаться на ту профессию, которую реально хочешь, а не потому, что так сказала мать или отец. Или ты из бестолковой тряпки так и не выросла? Всё ещё боишься отстаивать личные границы и плеваться собственным мнением? Ты же такая умная и дохуя правильная. Она чувствовала, как в венах кипела кровь. Как ненависть катилась по капиллярам. Такая правильная, такая нужная, такая... осязаемая. – Чего ты пристал ко мне, Булаткин? – она внезапно вспыхнула, крутанувшись как юла на пороге. – О какой свободе говорить тебе, а? Ты такая же загнанная в мышеловку мышь, как и я, ты так же зависишь от родителей, как и я, ты не можешь спорить с их решениями и выбором за тебя, как и я. Знаешь, что иронично, Егор? Что наши жизни до ужаса похожи и сплетены между собой, а ты до сих пор пытаешься меня учить, будучи таким же сломленным, как и я. Так что заткнись и отвали от меня. Иначе будешь сидеть в прихожей на коврике. Клаве казалось, что по её губам и рту стекали слюни, наполненные ядом и агрессией. Она представляла, как он топчется по этому месиву и задыхается от токсинов. Господи, если ты есть… Она вряд ли успела глотнуть спасительный воздух, развернуться или сделать шаг в комнату – её одним толчком прижали к стене, лишив всего кислорода в этом мире. Клава ощутила жёсткую горизонтальную поверхность всего через несколько мгновений, когда лопатки начало саднить, а спина заныла. По коже прошлись мурашки, стоило Клаве открыть глаза: перед лицом оказалась резко и часто вздымающаяся грудь, а в ушах заколотилось сердце, блокируя все звуки – кроме голоса прямо над ухом. – Если ты думаешь, что у тебя прорезался голос для того, чтобы мне хамить, грубить и быть в чём-то выше меня, то ты глубоко ошибаешься. Только попробуй, сука, рявкнуть на меня ещё раз, – рядом с головой пронёсся характерный хлопок, почти удар, почти пощёчина. Слишком горячее дыхание коснулось щеки: Клава видит тень, идущую от тускло горящей лампы, и над ней действительно вздымается демон, самый настоящий. – Ты – ничто. Ничтожество. Ты… Ей показалось, что сердце действительно остановилось, воздух перестал поступать в мозг, тело онемело. Но вскоре ладонь закололи импульсы боли. Кожу зажгло. Вот оно. Спасительные ощущения, возвращающие голову на место. Приводящие мысли в порядок, растворяя липкий ком. «Ты – ничто». – Пошёл ты, – задрожал в темноте её голос. Клава хотела гордо выпятить подбородок и выпрямить ноющую спину, но Егор скривился от боли, вынуждая оставаться загнанной в очередной пыльный угол. – Пошёл ты, Булаткин. Вали нахер. Проваливай из комнаты. Ноги твоей здесь больше не будет, ты меня понял? Хамло. Придурок! Она дала ему пощёчину. Саднило не только ладонь – ещё за рёбрами. В голове бурлила кровь. Внутри – ненависть. Егор ушёл, оставив её в спасительно-гнетущей тишине.